ГЛАВА 3
Две недели он не появлялся…
Приехал, когда меня не было — я узнала по пустым вешалкам в шкафу.
Забрал костюмы, кроссовки, бритву с полки в ванной, зарядку от ноутбука. Аккуратно, чисто, как хирург — вырезал себя из квартиры, не оставив следов. Только вмятина на его подушке, которую я почему-то не могла заставить себя взбить. Она лежала на кровати — примятая, с отпечатком его головы — и я обходила её, как обходят мёртвое животное на дороге: не смотришь, но знаешь, что оно там.
Две недели я не слышала его голос…
Он писал — сухо, по делу.
«Нужно обсудить документы». «Адвокат предлагает медиацию». «Ответь, когда сможешь».
Я не отвечала. Не потому что не могла. Потому что каждое его сообщение поднимало со дна что-то такое, чему я ещё не придумала названия. Не злость. Не обида. Что-то глубже — тектоническое, тёмное, от чего трескались стены внутри и сыпалась штукатурка.
Я ходила на работу. Ставила капельницы. Мерила давление. Улыбалась пациентам. Возвращалась домой, готовила ужин на двоих — себе и Полине. И каждый раз машинально доставала третью тарелку. Ставила на стол. Смотрела на неё. Убирала обратно.
На третьей неделе перестала доставать…
***
В субботу позвонили в дверь.
Я открыла — и на секунду забыла, зачем вышла в коридор. Потому что на пороге стоял Кирилл, и от него несло чужим. Не духами — нет, не так буквально…
Чужим. Другой жизнью. Другой квартирой. Другим утренним кофе. Другими простынями…
Он стоял в дверном проёме и выглядел как человек, который зашёл в гости к знакомым и не уверен, что попал по адресу.
— Впустишь? Я ненадолго. Хотел обсудить моменты по разводу…
Моменты. По разводу. Как на планёрке.
Я отступила. Он прошёл на кухню — уверенно, по привычке, сел на свой стул, на своё место — у окна, спиной к холодильнику. Огляделся. Заметил, наверное, что я переставила микроволновку на его полку, где раньше стояли его витамины и протеин. Не сказал ничего.
— Сделаешь чай? И может, перекусить что-то есть? Я с утра не ел.
Я прислонилась к столешнице. Скрестила руки на груди. Посмотрела на него — на этого мужчину, который сидел на моей кухне и просил чай, как будто не он три недели назад, в ресторане, при моей матери, при нашей дочери, при официантах и хлебной корзинке, разрезал мне грудную клетку и вынул оттуда всё, что было, и сказала:
— У тебя десять минут. Говори и уходи.
— Вер…
— Девять минут пятьдесят секунд.
Он откинулся на стуле. Потёр переносицу — жест, который я знала наизусть. Так он делал, когда считал, что я веду себя неразумно и ему приходится быть терпеливым.
— Я хочу, чтобы мы разошлись нормально. Без адвокатских войн, без скандалов. По-человечески. Мы же не враги, Вер…
— Ты серьёзно? Ты мне сейчас говоришь «мы не враги»? После того, что ты устроил?
— Я понимаю, что тебе больно... Но подумай о будущем. Тебе важно сохранить со мной нормальные отношения. Если что-то случится — сломается кран, машина заглохнет, Полинку надо будет куда-то отвезти — ты же ко мне обратишься. Я помогу. Я всегда помогу, ты же знаешь… Но для этого мне нужно, чтобы ты… ну… отпустила обиду.
Отпустила обиду.
Как мило. Как по-мужски.
Он сломал мне жизнь — и просит, чтобы я не дулась. Потому что вдруг понадобиться чинить мне кран. И это, видимо, должно меня утешить. Что бывший муж будет приезжать с разводным ключом по субботам — между завтраком с любовницей и ужином с любовницей — и подкручивать мне вентиль.
Как мило. Как по-человечески.
— Кирилл, — я разжала зубы, потому что стиснула их так, что свело челюсть, — ты не последний мужчина на свете. Кран я починю без тебя.
Он моргнул. Один раз, медленно, как человек, которому сказали что-то на незнакомом языке.
— Ну вообще-то… я не могу тебя представить с другим мужчиной… — он усмехнулся, и я поняла, что он это сказал не из ревности. Из искренней, неподдельной убеждённости, что я — его территория. Даже теперь. Даже после всего. Он развёлся со мной, но в его картине мира я так и осталась закреплена за ним — как парковочное место, которое он больше не использует, но другим занимать не разрешает.
— Тебя никто не просит представлять. Ты свои представления домой унеси — к той, которая на них подписалась.
Он открыл рот, и в этот момент щёлкнул замок входной двери…
***
Полина вошла на кухню — в куртке, с рюкзаком через плечо, с раскрасневшимися щеками, — и замерла. Посмотрела на отца. На меня. На отца. Перевела взгляд на чайник, на пустой стол — ни чая, ни еды, только два человека по разные стороны кухни, как по разные стороны пропасти.
— Привет, — она сказала это осторожно, будто слово могло взорваться.
— Полинка! — Кирилл вскочил, шагнул к ней, обнял. Она не обняла в ответ — руки остались висеть вдоль тела, рюкзак сполз с плеча и шлёпнулся на пол. Но и не отстранилась. Стояла, зажмурившись, как стоят под дождём — терпят, потому что до укрытия далеко.
Мне было невыносимо на это смотреть. На мою дочь, которая любит отца и ненавидит то, что он сделал, и не может ни отпустить, ни простить, и стоит между нами, как между двух поездов, и не знает, на какой платформе ей остаться…
— Пап, зачем ты пришёл? — Полина высвободилась, подняла рюкзак, села на табуретку. Не на его стул. Не рядом со мной. Посередине.
— Хотел поговорить. С вами обеими. — Кирилл снова сел, подался вперёд, упёрся локтями в колени — поза, которую я видела тысячу раз: так он разговаривал, когда хотел казаться искренним. — Полин, мне нужно знать. Ты… с кем хочешь жить?
Тишина. Секунда. Две. Три.
— С мамой, — ответила Полина. Не сразу. Не с вызовом. Тихо, ровно, как отвечают на вопрос, который давно решён.
— Полин, послушай… Я не говорю, что навсегда. Но может мы попробуем — неделю у мамы, неделю у меня? Ты приедешь, у тебя будет своя комната, мы её обустроим. Кристина очень хочет с тобой познакомиться по-нормальному. Она хорошая, Полин. Если бы ты дала ей шанс…
Я ударила ладонью по столешнице — звук разлетелся по кухне, как пощёчина.
— У тебя совесть есть? Ты сейчас моей дочери, в моём доме, предлагаешь жить с твоей подстилкой?
— Вера, не надо при ребёнке…
— При ребёнке?! А в ресторане “при ребёнке” было можно?! За руку свою девицу держать “при ребёнке” было нормально?!
— Я пытаюсь выстроить отношения с дочерью. Мне нужно время с ней. Это моё право.
— Ты потерял все свои права, когда привёл любовницу в ресторан и посадил её на тот стул, который предназначался мне.
— Вер, хорошо… — он выпрямился, и что-то в нём переключилось, как переключают передачу — с мягкой на жёсткую. — Давай тогда так. Если Полина живёт со мной — я оставлю тебе всю квартиру. Целиком. Без раздела.
Я замерла.
— А если нет — будем делить. Совместно нажитое, Вер. Пополам… Закон на моей стороне. Тебе придётся продать, разменять, или выплачивать мне долю. С твоей зарплатой медсестры это лет на двадцать.
Воздух кончился.
Просто кончился, как в комнате, из которой вышли и заперли дверь.
— Ты торгуешь ребёнком, — я сказала это почти шёпотом, потому что на крик уже не хватало сил. — Ты сидишь на моей кухне и торгуешь нашей дочерью. Как на рынке. Квартира — туда, ребёнок — сюда. Ты сам себя слышишь? Ты понимаешь, что ты говоришь?
— Я предлагаю разумный компромисс…
— Ты предлагаешь мне выбрать — потерять дочь или потерять крышу над головой! Это не компромисс, Кирилл. Это шантаж. И если ты думаешь, что я…
Грохот.
Полина вскочила с табуретки — так резко, что та опрокинулась и упала на бок с гулким деревянным стуком.
— Хватит! — она крикнула это одним выдохом, зажимая уши ладонями, и лицо у неё было такое, какого я не видела никогда — белое, перекошенное, взрослое, — лицо человека, которого только что заставили выбирать между собственными руками: левую отрезать или правую. — Хватит! Я не вещь! Я не квартира!
Развернулась. Выбежала в коридор…
Дверь её комнаты хлопнула так, что с полки в прихожей упала фоторамка. Стекло треснуло — тонкая линия наискосок, прямо через наше семейное фото: я, Кирилл, Полина... Ей на снимке было лет десять. Мы стояли на набережной, и она держала нас обоих за руки, и смеялась, и ветер трепал ей волосы.
Трещина прошла ровно посередине. Между мной и Кириллом. Через лицо нашей дочери…
Я подняла рамку. Положила на тумбочку.
— Уходи, — сказала я, не оборачиваясь.
— Вер, давай не будем…
Я стояла в коридоре и смотрела на треснувшую фоторамку. На Полину, которая держала нас за руки — крепко, обеими, равновесие между двумя людьми, которых она любила одинаково. И думала: он только что разрубил этот снимок пополам. И через трещину — её лицо. Её улыбка. Её вера в то, что мы — навсегда…
— Уходи. Сейчас же! Пока я не сказала того, что нельзя будет забрать обратно.
Он стоял за моей спиной. Я слышала его дыхание — тяжёлое, загнанное…
Секунда. Другая. Шаги.
Шуршание куртки. Щелчок замка.
Дверь закрылась…