Глава 18. Подарок Аргаира

Глава 18. Подарок Аргаира

Выезд из особняка не прошел без происшествия.

Едва я подошла к карете, ко мне поспешил Идонт: – Леди Киара! Извозчик, что вас привез, вот уже более суток чего-то выжидает у ограды. Отъедет ненадолго и опять под забором ставит экипаж.

Нахмурившись, не могла понять, о ком говорит слуга? Но потом, вспомнив, как уезжала от замка Арвайских, вымолвила: – Точно. Я ведь с извозчиком не рассчиталась.

Я не выходила на улицу, не положив в ридикюль мешочек с монетами. Случаи разные могут быть, лучше всегда иметь деньги под рукой.

Выйдя за калитку, подошла к экипажу, занимающимся извозом. Его можно было отличить от обычных карет по наличию на крыше повозки прикрепленной миниатюры кареты. Ночью в игрушечной повозке зажигался магический камень, а с наступлением дня затухал.

На козлах сидел щупленький мужичок лет пятидесяти. В принципе ничем не отличающейся от людей, занимающихся извозом.

– Милейший, простите меня ради Единого. Я вам за извоз не заплатила. Скажите, сколько я вам должна?

– Леди… вы меня не узнаете? А хотя о чем я говорю. Тут такое дело. С месяц назад я вас ночью в глухом переулке бедного квартала подобрал. Вы тогда не одни были. Не знаю, помните или нет?

– Отчего не помнить. Я все прекрасно помню. И вашу доброту век не забуду.

– Что вы, леди. Я ведь совсем не о том. Вы тогда мне мешочек с монетами дали. Еще сказали, что золотые там. Я-то взял да подумал: насмехается леди. Кто же за извоз золото дает? Приехал домой, развязал тесемку, а там… Хотел поехать и вернуть…

Мужчина замолчал, а я никак не могла взять в толк. Что ему надо?

– Понимаете, Ваше Сиятельство...

Извозчик бросил на меня виноватый взгляд и все никак не решался сказать, будто его что-то грызло.

– Тут такое дело. В общем, я эти монеты потратил. Вы не подумайте. Себе и золотого не оставил. У брата сын умирал. Простые снадобья не помогали. Целитель нужен был. А они сами знаете, сколько берут за лечение магией. У брата и нас таких средств и в помине не было. Думали, что помрет наш Димур. А тут в руки само пришло. Вот я и решился. Димур нам как родной. Своих детей нам Единый не дал. Вот мы с женой и воспитывали мальчонку сызмальства. Простите, леди.

Извозчик, спрыгнув на мостовую, упал передо мной на колени, хватая руками юбку, платья, продолжал умолять: – Ради Единого простите. Не для себя. Для дитя. Так бы я никогда не взял. Обязательно вернул.

– Встаньте.

У самой мурашки по телу побежали от холодной стали собственного голоса. – Перед Богом нужно становиться на колени, а не перед смертными. Воспоминания убийства метаморфа и его сообщников лишь добавили горечь душе. – Это хорошо, что на благое дело монеты пустили. Я бы их все равно нищим раздала. Хватило хоть на лечение сына?

– Хватило. Слабенький только очень. Целитель сказал, на лечебные воды везти надо. Организм укреплять. Ну, тут мы уже сами, потихоньку. Подсоберем монет и обязательно нашего Димира в лечебницу свозим.

Открыв ридикюль, извлекла из него мешочек с золотыми. – Возьмите. Лечение эффективно сразу.

– Нет… что вы, Ваше Сиятельство. Как можно, – попятившись, залепетал мужчина. – Я же с вами за всю жизнь не расплачусь.

Слушать никого не стала. Подойдя к извозчику, подхватив его руку, вложила мешочек с монетами. – Не остановись вы тогда и не забери нас. Боюсь представить, чтобы с нами было. В бедном квартале мы оказались случайно. Так что о возврате и не думайте. Лечите сына. Жизнь ребенка важнее золота.

Посчитав разговор оконченным, развернулась и пошла. Наша карета, запряженная двумя гнедыми кобылами, уже была выведена за ворота и дожидались моего прихода.

Войдя в повозку, я подсела к матери. Опустив голову на ее плечо, закрыла глаза.

Кажется, даже умудрилась подремать. Очнулась, когда карету изрядно затрясло на проселочной дороге. Подняв голову, встретилась с заботливым взглядом матери. Сжав ее ладонь, стала наблюдать за мелькающими за окном стволами деревьев, зеленью низкорослых кустов и цветущим разнотравьем на лужайках опушек леса.

Долгожданный домик у реки встретила с тоской в груди.

В памяти не отложилось то, чем занималась весь день? И лишь моя голова коснулась приятной прохлады подушки, тут же провалилась в спасательный сон.

Проснувшись рано утром, смотрела пустым взором на потолок и не знала. Как мне жить дальше? Холод и пустота в душе все больше затягивали меня в свои сети, но вырываться из этого плена совершенно не хотелось. Да и делать ничего не хотелось. Навалилась апатия и безразличие ко всему. Я так и лежала в постели до тех пор, пока в комнату не заглянула Ярима.

– Доченька… проснулась уже.

Посмотрев в материнские глаза, полные переживания, заставила себя встать. «Не одной мне погано на душе. Буду учиться жить дальше. Как? Пока не знаю. Но научусь. А сейчас, Ливия, поднимай свой зад и улыбайся, улыбайся, даже если хочется выть».

– Мамочка.

Улыбаясь, потянусь в объятия Яримы. Прислонившись к ее груди, слушая удары сердца, тяжко вздохнула. Понежившись в материнской любви, отстранившись, встала. – Я в ванную и скоро выйду.

– Поторопись. Марша приготовила твою любимую кашу и блинчиков.

Разговор о еде мгновенно свел скулы в спазме. Я бросилась к крану. Открыв вентиль, подставив ладонь под напор, с жадностью припала ртом к холодному потоку воды.

Живительная влага принесла, наконец, облегчение. Прополоскав рот настойками трав, я бросила на ванну хмурый взгляд и покинула комнату. Уана вчера надраила меня так, что еще с неделю кожа будет поскрипывать. Вечером слегка ополоснусь и хватит.

Надев первое попавшее под руку платье, вышла на крыльцо. Спустившись со ступенек, заняла любимое место под тенью раскидистой ели. Сидя в кресле, наблюдала пустым взглядом за быстрым течением темных вод.

Ярима занялась приготовлением срочно заказанного зелья. Бабушка и тетушки расположились рядом и с грустью в глазах периодически поглядывали на меня, но не задавали вопросов и не заводили разговора.

И я была им за это безгранично благодарна. В какой-то момент поняла, что не могу больше. Встав, направилась по едва заметной тропинке, стелющейся вдоль берега, бросив на ходу: – Скажите маме, что я пошла прогуляться. Мозги проветрю. За меня не беспокойтесь.

Я все дальше уходила от нашего дома. Воспоминания, как стая птиц, кружили вокруг наших встреч с Аргаиром: признаний в любви, обжигающего жара его губ, нежных прикосновений рук и пропасти под ногами, в которую упала и все никак не могу коснуться дна.

Наклонившись, сорвала росшую на краю тропинки ромашку, покрутив в руках, пошла дальше, тихонько затянув песню:

«Белая птица не летит в небо

Хотя всегда была ведь птицей вольной.

Скажи, что все это мне просто снится,

Ты знаешь, ты мне сделал очень больно

И твои руки не меня обнимут,

Твои глаза моих искать не станут.

И ты пройдешь, меня увидев,

Ты даже думать обо мне не станешь.

Коню седло, а сапогу стремя,

А шпоры в бок, чтобы бока ранить

Я не могу остановить время,

Но я сумею задушить память.

И мои руки не тебя обнимут…»

Обрываю слова песни, понимаю, что не могу больше. Бегу к берегу реки, но недалеко от берега ноги подгибаются, и от охватившего тела бессилия падаю на прибрежные камни. Запрокинув голову, кричу от отчаянья: – А! А-А-А…

Душу рвет понимание, что никто не в силах повернуть время вспять и изменить ситуацию.

– А! А-А-А… – продолжаю истошно кричать, выплескивая наружу вновь скопившуюся обреченность.

Мой захлебывающийся крик похож на плач птицы, у которой разорили гнездо и убили птенцов. Но крик не приносит утешения израненной душе. И тогда от безысходности я начинаю выть, как волчица, потерявшая свою пару.

Мой вопль прокатывается волной по лесу и бегущему рядом водному течению.

Кроны деревьев качаются от порывов ветра, заглушая мои стенания от нечаянного путника.

Синие бурлящие воды, подхватив и впитав мои терзания и отчаяния, уносят их дальше по течению.

Но помощь стихий не приносит облегчения. Не в силах справиться с болью, сжигающей душу, обрушиваю со всей силы руки в прибрежные камни. Вонзаю пальцы в мелкую гальку, продолжая выплескивать клокочущую в груди боль. Со всей силы сжимаю мелкие прибрежные камни и падаю, опустошенная и безразличная ко всему на свете.

Внутри пылает жар, а во рту уже давно присутствует солоноватый привкус крови. Облизав пересохшие губы, лежу и чувствую, как в тело проникает промозглый холод от сырых камней, на которых лежу. Голова наливается свинцовой тяжестью, веки тяжелеют, и я закрываю глаза, ощущая, как по вискам бегут горячие ручейки слез.

От предательства Аргаира больно. Но эта боль несоизмерима с невозможностью иметь детей. Я ругаю себя, терзаю мыслями и одним и тем же вопросом, на который не дам ответ: зачем доверилась канцлеру? Почему не подумала, что его обманная синева глаз унесет в омут, из которого не выбраться. И сейчас даже мое легкое дыхание режет болью грудь. Будто я лежу на дне пучины, а надо мной черные слои вод. Они давят своей тяжестью, и нет сил, да и желания оттолкнуться от дна и устремиться к свету, вдохнуть живительный нектар воздуха.

Тошнота так резко подкатила к горлу, что я едва успела приподняться, и меня сразу вывернуло на мокрую прибрежную гальку. Опершись трясущимися руками на камни, смотрю помутневшим взглядом на сгустки крови.

– Дура… до чего себя довела.

Вытерев ладонью губы, повернувшись, села и тут же, завизжав, стала отползать. От страха стала цепляться руками об острые камни, не замечая, как сдираю до крови ногти. Помогая себе отпихиваться ногами, с ужасом смотрела на существо, стоящее передо мной.

– Не трогай меня! Пошел прочь! – истерично заорала я.

Поняв, что на меня никто не собирается нападать, тяжело задышала, успокаивая колотящееся сердце, заодно рассматривая каменное изваяние. Хотя изваяние не живое. А то, что сейчас стояло передо мной, было каким-то образом точно живым. Глазницы так и излучали какой-то странный алый свет. Состоящее из мелкой гальки и валунов тело имело облик крупной собаки или, скорей, волка.

С опаской поглядывая на закрытую пасть, наполненную острыми камнями, не делая резких движений, я осторожно встала. Тихим голосом стала уговаривать каменную тварь: – Тихо, собачка. Тихо. Стой на месте. Ты ведь хорошая. Я совершенно не вкусная.

Попятившись, вздохнула с облегчением, что пронесло, и тут же, подскочив, завизжала в испуге.

Существо, по-видимому, не собиралось стоять на месте. От шага в мою сторону его тело издало легкое шуршание и едва уловимый глухой стук от соприкосновения камней.

– СТОЯТЬ! – рявкнула я, взвизгнув в испуге.

Не знаю, сколько мы так простояли. Волк смотрел на меня, а я периодически на него, боясь сдвинуться с места.

Мысли застывшей на месте каменной зверюшки прочитать не могла. Да и не знала, разумная она или нет? Послушала мою команду и на том спасибо.

Проводив тоскливым взглядом уходящее за горизонт Солнце, тяжко вздохнула. Хорошо, что на лицо и руки нанесла капли от мошек и комаров. Миры разные, а кровососущие насекомые очень даже схожи.

Потоптавшись на месте, разгоняя застоявшуюся в ногах кровь, бросила опасливый взгляд на неведомого зверя. Живот издал жалобное урчание, в очередной раз напомнив, что третьи сутки во рту не было ни крошки хлеба.

Подумав, что вечно я все равно не простою на этом месте, сделала шаг в сторону, неотрывно наблюдая за каменной собакой. Не увидев у нее никаких поползновений в мою сторону, сделала второй шаг. Потом развернулась и медленно пошла в сторону нашего дома. Не забывая оглядываться и посматривать на стоящего у берега каменного хищника.

Не доходя до дома, спустилась к реке. Присев на корточки, умылась водами, заодно отмыла с руки засохшую кровь. Встав, я смотрела на бегущий поток, вспоминая, как упала в пенистые, бурлящие ледяные воды, принесшие меня к женщине, сделавшей все для спасения моей жизни. Не боясь умереть, она прижимала к груди Уфу и, тихонько качая, умывалась слезами от жалости ко мне. Моя мама. Ее материнская любовь искренняя, единственная и неповторимая во всех мирах.

Тяжко вздохнув, поняла, что моя прогулка слишком затянулась и Ярима, скорей всего, места себе не находит.

Мама и правда стола на крыльце, с волнением посматривая на дорожку. При виде меня с ее лица мгновенно сползло напряжение.

– Киара. Ну чего же ты на целый день ушла? К еде не притронулась.

– Мамочка.

Подойдя к Яриме, обняла, шепча: – Моя любимая мамочка. Ты только не переживай. Я обязательно придумаю, как жить дальше. Мне нужно время, чтобы пережить и принять все, что со мной случилось. Кушать не хочу. Пойдем в гостевую комнату.

Ярима ласково прошлась по лицу дочери. В голубых глазах стояли слезы горечи, но как облегчить страдания дочери – она не знала. Подхватив Киару под локоть, повела в дом, шепча: – Девочка моя, спой нам, пожалуйста. У тебя такой чарующий голос.

Улыбнувшись матери, коснулась губами ее щеки.

– В моем мире живет певица Елена Ваенга. Спою для вас один из ее романсов «Я знаю точно, что меня ты позовешь».

Подойдя к клавесину, присев на стул, откинула крышку. Пробежалась пальчиками по клавишам. Подхватив первые аккорды, настроившись на мелодию, стала петь:

«Залилося краскою лицо – стыдно, но не надо

Говорить, что все прошло – все так непонятно

Ты сидел напротив меня,

Ты молчал, молчала я…

Но ничего с тобой мы не забыли…

Водя пальцами по клавишам клавесина, вспоминала первый наш танец с Аргаиром. Мысленно летела к тем моментам, когда в сердце зародилась искра любви. Кружа по бальному залу, мельком посматривала в такую притягательную хмурую синеву глаз. И каждый раз, когда глава Тайной канцелярии, обхватив талию, приподнимал меня над полом, чувствовала себя бабочкой, взлетевшей с цветка.

…Я знаю точно, что меня ты позовешь.

И не забудешь, не предашь и не уйдешь,

А я останусь, так и быть, твоей мечтой,

Твоей несбывшейся судьбой.

Я знаю, больше никогда

Не будет так лежать в моей руке твоя рука

И больше никогда тебя не назову «любимым»…

Я забуду все, что ты сказал, прости, но так надо…»

И опять я отдавалась во власть слов песни. Представляя лицо герцога Арвайского, проживала каждое слово, прощалась с ним навсегда.

Можно ли вытравить в себе любовь в одно мгновение? Можно. Только память, словно издеваясь, подкидывает раз за разом самые счастливые моменты с человеком, который предал. Оставил своим действием на душе глубокую кровавую рану. Она еще кровоточит, но пройдет время, и постепенно зарубцуются рваные края, оставив на память грубый толстый шрам.

Проиграв последние ноты, замолчала. Убрав руки с клавиш, тяжко вздохнула. Встав, направилась к матери и, присев на диване рядом с ней, положила голову на плечо.

Не знаю, сколько времени мы так просидели в молчании. Нарушила тишину Симора.

– Киара. Прости, если мой вопрос покажется тебе неприличным. Я вот что хотела спросить. А в вашем мире как относятся к тем девушкам, которые до свадьбы лишились девственности?

Хамира тотчас зашипела на сестру, но я ее одернула.

– Хамира, ничего страшного. Понимаю Симору. Интересно ведь узнать о совершенно незнакомом мире. Отвечу на вопрос. В той стране, где я родилась, свободные нравы. Многие девушки начинают жить половой жизнью до вступления в брак. И это не считается чем-то предосудительным. Есть, конечно, страны, в которых к вопросу целомудрия подходят очень строго.

– Ох. Это получается, что и насилия у вас нет.

– Почему же нет. Насильники особо не церемонятся. В достижении минутного удовольствия не брезгуют и детьми. И для извращенцев нет разницы, сколько лет пойманной ими жертве – семнадцать, пять или десять.

– А как же дети живут после этого? – округлив глаза, с испугом вымолвила тетушка.

– Никак. Никак, моя хорошая. У них отнимают это право. Право на жизнь. Редко кому удается выжить после встречи с очередным душегубом.

– Страшный у вас мир, – с дрожью в голосе вымолвила Симора, шмыгнув носом, притихла.

– Не мир страшный, а люди, заселившие его. Мир, в котором я родилась, прекрасен. А убийцы и насильники, как посмотрю, везде водятся.

– Нет, – вмешалась в разговор Ярима. – Случай с тобой, скорей, большое исключение. Каждый мужчина нашего мира знает, какой подвергнется пытке, если надругается над девушкой. Сначала насильник проходит через ментальное воздействие. И если инцидент подтверждается, то за дело берутся маги, огневики и целители. Одни выжигают тело преступника, другие лечат, и так до тех пор, пока у обвиняемого не выдерживает сердце или не мутнеет от боли рассудок. Все эти истязания происходят публично. И поверь мне, моя девочка, после того, как увидишь, что вытворяют маги, будешь опасаться спасть в постели с собственной женой.

– Жалко, что у нас магии нет. Сколько бы жизней было сохранено и искалеченных судеб. Ладно, что-то нас не в ту степь потянуло. Поделились страшилками, теперь ночью будут сниться кошмары. Вы как хотите, а я спать.

Я уже лежала в постели, когда в комнату заглянула Ярима. Подойдя к кровати, откинув одеяло, присела на краешек. Взяв мою руку, прижала к своей щеке.

– Девочка моя. Прошу... Не рви себе душу. У меня сердце кровью обливается, когда смотрю на тебя. Ничего не ешь. Посмотри, до чего себя довела. Лицо скоро, как пергамент, станет.

– Мам, не сердись. Завтра обязательно поем. Пусть Марша куриного супчика приготовит.

– Вот и ладненько, моя красавица. Я завтра поутру в столицу уеду. Нужно зелье отвезти и платья из лавки забрать. Может, тебе чего-то хочется?

– Ничего. Единственное, зайди в лавку готовой одежды. Купи мне платья для девушек среднего класса. Мне в корсетах тяжело дышать.

– Хорошо, моя красавица.

Поцеловав меня на прощание, Ярима ушла. А я еще долго лежала, смотрела в потолок. Мысли кружили вокруг образа Аргаира и своим внутренним ощущениям.

«Больно ли мне? Больно, но как-то все в тумане. Словно та любовь была давно. Она покрылась легкой дымкой морозного узора. И нет к ней уже больше пути».

От канцлера мысли плавно перетекли к странному существу на берегу реки. Так и уснула под пристальным взглядом алого света в глазницах.

Разбудил меня солнечный свет, с упорством пытающийся пробиться через ресницы. Открыв глаза, повернула голову, я с досадой посмотрела на щелку между шторами, через которую и проникал свет.

Откинув одеяло, встала с кровати и направилась ванную комнату. Утренним процедурам уделила немного времени.

Надев платье, посмотрела на себя в зеркало и чуть не испугалась собственного отражения. Мертвецы и те, по-моему, лучше выглядят. Пощипав щеки, побрела в гостевой холл, пообещав себе, что обязательно сегодня наемся от пуза.

– Вот и наша красавица проснулась. А Марша ей тут бульончика сварила.

Увидев меня, призраки проворковали с улыбками на лицах.

От запаха, витавшего в доме, к горлу резко подступила тошнота. Я тяжело сглотнула.

– Есть не хочу, – глотая вязкую слюну, проговорила я и наглядно отшатнулась от призраков, как от проказы. – Водички хочу попить.

Подойдя к столу, налила себе стакан воды. Выпив залпом прохладную влагу, облизнулась. Вздохнув облегченно, направилась к креслу, стоящему у печки. Пока шла, прислушиваясь к состоянию внутри организма, вроде после водички стало лучше. Присев в кресло, откинулась на спинку и, закрыв глаза, стала обдумывать, чем сегодня заняться.

– Киара, лапушка. Поела бы супчику куриного. Так вкусно пахнет.

Симора решила взять меня в оборот. Подлетев, застыла, смотря на меня с жалостью в глазах.

Едва я вдохнула полной грудью, на меня шквалом обрушился запах вареной курицы. Едва успела вскочить и согнуться, как меня вырвало фонтаном. Вытерев бегущие по щекам слезы и губы, повернувшись, села на пол, смотря на ошеломленные лица призраков.

– Девочки, только не пугайтесь. Я не стала при маме говорить. Меня вчера кровью рвало. Есть совершенно не хочется. Тошнота периодически накатывает. Не понимаю, что со мной происходит? Может, я умираю.

Призраки затихли. Симора от испуга всхлипнула. Хамира с Кавис молчаливо переглянулись.

– И давно такое с тобой? – смотря на меня с прищуром, спросила бабушка.

– После суток лежания в отключке. Очнулась и практически сразу почувствовала какое-то непонятное чувство внутри.

– Может, яду кто подлил? – спросила Симора, поглядывая на родственниц в ожидания подтверждения или отклонения своего предположения.

– Яд отрицать никогда нельзя, но лучше знать предварительные симптомы отравления. Вспоминай. Чем вас там, в замке Арвайских, кормили? Может, когда сок или чай пила, ощутила непонятный привкус? – спросила Кавис с напряжением в голосе.

Воспоминания о вкусе белого мяса рыбы возымело повторную рвоту. Меня начало чистить до желчи. Когда рвотный спазм резко прекратился, я на корточках отползла подальше от места, где меня вытошнило. От слабости в теле упала на пол и, закрыв глаза, тяжело задышала, чувствуя, как скулы вновь стало сводить от подползающей тошноты.

– Не могу больше. Дайте мне что-нибудь, лишь бы унять эти позывы к рвоте.

– Девочка моя. Мы бы с удовольствием, но не можем взять в руки даже перышко. Поднимайся, моя хорошая, и пошли в загашник. Есть у меня одна догадка. Но она требует подтверждения.

Полежав немного на полу, собрала в себе остатки сил и на полусогнутых ногах отправилась в комнату с зельями.

– А теперь возьми вот эту баночку и эту и пробуй на вкус из них травку.

Я исполнила просьбу бабушки. Взяв с полок указанные емкости, прижала их рукой к животу. Голова закружилась, я качнулась и поняла, что у меня просто не хватит сил куда-то идти.

Сев на пол, расставив ноги, осторожно поставила перед собой стеклянные небольшие баночки. Взяв первую, развязала тесьму на горловине, сняв плотную материю, залезла пальцами вовнутрь и вытащила маленький засушенный цветок.

– Никогда в своей жизни не питалась гербарием, – засунув цветок в рот, мгновенно его выплюнула, скривившись от привкуса серы во рту. – Ба… это что за дрянь? Такое даже коровы есть не будут.

– Коровам это и не надо. Зато узнали, что сто приблизительных ядов ты не употребляла. Пробуй цветочки из второй банки, и я сразу скажу, чем тебя отравили.

Перечить не стала. В ядах я вообще профан. Скинув со второй банки материю, вытащила травку на подобия мха. Засовывать в рот сразу не стала. Поднесла к носу, принюхалась к аромату. И к удивлению, кроме запаха засушенной травы ничего не уловила. Засунула в рот засушенное растение и осторожно стала жевать.

– Так чем травка пахнет? – зависнув надо мной, спросила Кавис с искрами смеха в глазах.

– Дымом. Ба, почему ты мне ее раньше не дала? Такая вкуснотища.

Всхлипнув, разревелась, залезла рукой в банку и, захватив чуть ли не всю сушеную траву, вытащила ее и одну за другой стала отправлять в рот. Пережевывая, приговаривала: – Зажала травку. А я чуть не померла.

Размазывая ладонями, бегущие по щекам слезы, всхлипывая, жевала траву и с блаженством в груди поглядывала на ошарашенные лица тетушек.

Кавис почему-то поглядывала на меня с довольным лицом и искрами смеха в глазах.

Прожевав очередную порцию гербария, шмыгнув носом, решила уточнить у бабушки. Что за яд мне все-таки подсунули?

– Ба. Так чем меня отравили?

– Понятия не имею, чем тебя канцлер травил. Но первенца ты у него из-под носа знатно увела.

Я так и застыла с травой во рту, не понимая, о каком первенце она говорит.

– Неужели так и не поняла, что у тебя мальчик будет?

– Какой мальчик? Ба, ты чего-то путаешь, – не сдавалась я.

– Бедная наша красавица! – подлетев, Кавис заключила меня в объятия. – Наша ты страдалица. Ты беременна. У тебя будет сын.

– Нет, – зашептала я, качая головой. – Этого не может быть. Он же вытравил… Я помню. Мне было очень больно вот здесь, – я приложила руки к животу и, не выдержав нахлынувших чувств, вновь разрыдалась.

– Ну чего ты плачешь, наша девочка? Радоваться должна. Мамой будешь.

Прекратив плакать, я переводила не верящий взгляд с тетушек на бабушку.

– Ба… как такое возможно?

– А об этом ты лучше у своей Уфы спроси. Уж она-то наверняка знает ответ на твой вопрос.

Заглянув в себя, встретилась с хитрым прищуром черных глаз змеи.

– Уфа! – завыла я. – Ты не представляешь, что ты для меня сделала. Ба… я буду мамой. У меня будет самый лучший на свете малыш. Мой малыш! – закрыв лицо руками, я разревелась, но теперь это были слезы непередаваемого счастья.