Глава 11

Солнце плавно садилось за горизонт, окрашивая город в кроваво-красные цвета восточного заката. Последние лучи, пробиваясь сквозь густые кроны деревьев, проникали в комнату, делясь остатками тепла и света, и как будто прощались с ее обитателями. Вечер медленно опускался на большой шумный город, постепенно погружая его в тишину и спокойствие. Неторопливо пустели рынки, кое-где на улицах и на некоторых домах уже зажигались уличные фонари. Бесшумно вошла служанка и ловкими движениями зажгла все лампочки, стоявшие на своих специальных подставках, расположенных вдоль стен, осветив огромную комнату и привнеся в нее уют.

Только на душе у девушки пребывала глубокая ночь, беспросветная и мрачная, холодная и безжизненная, и казалось, что нет такого рассвета, что в состоянии рассеять эту мглу и снова зажечь свет в ее душе и беспросветной жизни... но бесконечно впадать в отчаяние, страдать, жалеть себя, отравляя изнутри, рыдать, уткнувшись в подушку, не позволяя душевной боли утихнуть, а снова и снова теребить ее — это не может продолжаться вечно, это истощает жизненные силы и в конце концов может привести ее к печальному финалу…

Она окончательно убедилась в том, что не в силах изменить эту ненормальную ситуацию, она всего лишь пленница, от которой не зависит ничего, и чем больше пытается противостоять и идти против течения, тем только хуже делает для себя… И тогда она запретила себе думать: думать о прошлом, думать о настоящем, даже о будущем, по-девичьи, как обычно бывает, представляя себе принца на белом коне, который постучит в твою дверь, отдаст тебе свое сердце и заберет тебя с собой… От таких мыслей становилось только больнее: никакой принц не придет за ней и не вырвет ее из лап этого ужасного черного демона… Она обречена... и запретила себе думать вообще... Отключить мозг и плыть по течению, иначе можно сойти с ума… Иначе конец…

Стараясь абстрагироваться от всего и чем-то себя занять, садилась на подоконник и подолгу читала, но много раз ловила себя на том, что сидит как китайский болванчик, слегка покачиваясь, отрешенно уставившись в одну точку… временами ходила по комнате как сомнамбула, из угла в угол, с ужасом ожидая приближения вечера, но вечером Фалах не пришел к ней, как не пришел и во второй вечер. На третий день она уже была взвинчена до предела, ее пугала тишина, окружающая ее, пугали служанки, которые молча приносили еду и так же молча уходили, пугало отсутствие каких-либо новостей, хотя умом понимала, что никто не должен был приходить к ней каждый день с ворохом новостей и выкладывать их перед ней… а больше всего пугал Фалах… вернее, его долгое отсутствие...

Теперь она понимала, что ожидание — это и есть самая страшная пытка. Эми вспомнила, что однажды, еще в прошлой жизни, читала про одного преступника, сидевшего в заточении в Тауэре, которого приговорили к смертной казни. Шесть долгих лет он провел в мучительном ожидании своей казни, каждую секунду, каждую минуту вздрагивая от любого звука, любого шороха, любой тени, считая, что это пришли за ним... И так изо дня в день, из года в год, целых шесть лет, а потом нервы не выдержали, и он наложил на себя руки… Только теперь она поняла, почему он сделал это… Потому что ожидание казни гораздо страшнее и ужаснее самой казни…

Если бы знать, что Фалах не придет, она бы и не переживала, может быть, смогла просто расслабиться и плыть по течению... Но зная, что он точно придет, и не зная когда, она точно так же, как тот преступник, в ужасе ожидала его, вздрагивая от любого звука и шороха… и, как ей казалось, постепенно сходила с ума...

Да уж, Фалах умел усмирять непокорных, почти не прилагая к этому усилий.

Физически она чувствовала себя неплохо, почти не испытывала боли в промежности, а психологическое состояние оставляло желать лучшего… Когда наконец к концу третьего дня раздался негромкий звук поворачивающегося в замке ключа, то нервы были уже на пределе...

— Рад тебя видеть, Аюни, — как всегда с иголочки, в белоснежной кандуре, влажные волосы блестят в свете огней, очевидно, что только что из ванной… благоухает головокружительными ароматами, на лице, возле самого уха, небольшой красный след от пореза, как упоминание о том ужасном дне…

Ей казалось, что ураган в душе после событий того вечера немного успокоился и утих, воспоминания, бурлившие в подсознании, улеглись, осели, как чаинки в чае на дне стакана, и если их не тревожить, то, возможно, боль постепенно притупится и перестанет ее беспокоить и пугать… Наивная… Стоило ей только увидеть его, как сразу внутри все закипело, чаинки сразу встали со дна и поднялись на самую поверхность и закружились с новой силой…

Воспоминания красочными картинками стали стремительно проноситься перед мысленным взором, снова возвращая ее назад… его окровавленное лицо, глаза, наполненные гневом, и ужасные слова, которые, как тяжелые камни, он бросал ей в лицо… «Хотела любви без вопросов? Ты получишь ее». «Буду драть тебя как шлюху… Как ты просила». По телу пробежала неприятная дрожь, стало как-то холодно и неуютно, и страх, от которого так тщательно старалась освободиться, стал почти осязаемым, заполняя все пространство вокруг…

— Мир твоему дому, мой господин, — произнесла безжизненным голосом, опустив голову, лишь бы только не видеть его.

— Как прошел твой день? — он беззастенчиво, откровенно разглядывал ее… лицо, немного бледное, на котором не было ни одной эмоции, глаза опущены... манящее, соблазняющее тело, о котором думал каждую минуту, было надежно упрятано в широкую, бесформенную джалабию, от которой оно не становилось менее притягательным, как будто ее сексуальность можно было спрятать под жалкими кусками ткани… Нет… с сегодняшнего дня он не желает больше видеть ее в мешковатых нарядах, предназначенных скрывать ее красоту от всех… Она его женщина, и он желает, чтобы она не зажималась стыдливо, закрывшись в платье как в броню, а уверенно и открыто демонстрировала ему свою чувственность, сексуальность и красоту...

Он мягко провел рукой по ее голове, волосам, которые были собраны в хвост и подвязаны лентой, не спеша потянул за ее край, и волосы рассыпались по плечам. Ему нравились ее волосы: светлые, шелковистые, нежные — перебирать их, накручивать на палец, зарываться в них лицом… дышать знакомым ароматом, который прочно вонзился в его память еще с того далекого дня у фонтана, когда сумел заставить ее забыть обо всем на свете и отдаться в его порочные руки, сумел разбудить в ней страсть и откровенное желание и наслаждаться новыми, непонятными для себя, головокружительными ощущениями… Возможно, это и стало ее самой большой ошибкой, а может быть, наоборот, достижением… потому что понял тогда, в те волнительные минуты, что она именно его женщина, что хочет обладать ею, и не только ее телом, но и душой, мыслями, желаниями, ею целиком… что судьба не просто свела их вместе и между ними не банальное сексуальное влечение, а что-то большее, сильное, значимое, где-то там, глубоко внутри, в подсознании… и это что-то всегда будет напоминать

о себе и неминуемо притягивать их друг к другу...

— Спасибо… Хорошо, — ответила негромко, ровным, ничего не выражающим голосом. Чувствовала, как обжигает взглядом лицо, шею, грудь… он был повсюду и снова впивался в лицо, но не спешила поднимать глаза, знала, что снова завладеет ее взглядом, будет подавлять ее волю, желания, мысли… уже научена горьким опытом… но это все уже давно не принадлежало ей, это все было в его руках, в его крепких сильных руках, и она никак не могла понять, что еще ему было нужно от нее? У нее уже ничего не осталось… совсем ничего… ну разве что только самая малость — ее душа… какая мелочь, на что она ему… ведь когда-то сам сказал, что он не дьявол и не коллекционирует людские души… нет… конечно, он не дьявол, но если есть на свете что-то хуже дьявола… гораздо хуже… то это он — Фалах…

Она чувствовала, как его рука мягко водила по спине, по всем изгибам и выпуклостям, а вторая, наигравшись волосами, обхватила ее скулу, и теперь его большой палец теребил ее губы: нагло, уверенно, по-хозяйски — то надавливал, то растягивал, проникал ей в рот, проводил по деснам, зубам, поглаживал язык… но она сумела заставить себя отключить все чувства и эмоции и теперь стояла перед ним бесстрастная, как мумия, опустив глаза, позволяя ему быть Богом и делать с собой все, что захочет…

— Не скучала по мне? — вопрос прозвучал как издевательство, как будто по нему можно было скучать… Пусть… ему не удастся вывести ее из себя...

— Нет, — раздался безжизненный голос, не поднимая глаз.

— Это большая ошибка, надо срочно ее исправлять, — горячие губы коснулись уха. — Надо, чтобы ты скучала по мне, ждала меня, думала обо мне… Жаждала встречи...

Рука, ласкающая ягодицы, резко прижала ее к своему паху… возбужденное достоинство уперлось в ее мягкое тело, но она никак не отреагировала, даже мускул на лице не дрогнул…

Зря она пыталась казаться ледяной статуэткой… зря… он слишком сильно хотел ее и слишком долго ждал. Он заставит оттаять эту ледяную глыбу, растопит лед в ее сердце и глазах… Ей не устоять перед соблазном окунуться в мир чувственных наслаждений, который он раскроет перед ней… У нее просто нет шансов.

Жадно целовал ее волосы, лицо, глаза, губы, проникал языком ей в рот, хотел видеть ее эмоции, блеск в глазах, слышать дыхание, шумное и рваное, ощущать реакцию ее тела, но оно молчало…

Конечно, после той ночи он и не рассчитывал на ее бурную страсть, наоборот, ожидал, что будет сопротивляться, ненавидеть его, отталкивать, может быть, даже истерить — был готов ко всему, но совсем не ожидал увидеть ее такой безвольной и отрешенной…

Приподнял ее лицо, заставил смотреть на себя. Ее чарующие, ведьмовские глаза, однажды пленившие его, стоило ему только взглянуть в них, теперь смотрели холодно и бесстрастно и не выражали ничего.

Она была как фарфоровая кукла — красивая, но бездушная и чужая, совсем не та Эми, которую он знал… не его Аюни... как будто перегорела, погасла как свеча на ветру и совсем не излучала света...

Неужели перегнул палку? Неужели сломал?

Взял ее ладонь в свою, поднес к губам, даже ладонь оставалась холодной…

— Почему ты не надела мой подарок? — раздалось в полной тишине. — Не понравился?

— Он… Он был сломан, — после некоторой паузы произнесла она. Знала, что он все равно не оставит в покое, не отстанет, захочет, чтобы напялила его.

— Да? — Фалах тут же изменился в лице. — Что значит сломан?

— Там… там замок… сломан… и камень выпал… Я не смогла его надеть…

— Покажи.

Эми достала из комода коробочку и протянула ему, и отчетливо почувствовала, как все похолодело внутри, а руки предательски затряслись, которые тут же сцепила друг с другом, чтобы скрыть дрожь.

— Прикажу отрубить ювелиру руки, — спокойно сказал он, наблюдая за ней после того, как повертел в руках браслет.

— За что? — мгновенно спросила она, рвано вдохнув воздух, которого сразу стало мало, и что-то ожило в глазах… Хвала Аллаху, наконец хоть какие-то эмоции… пусть страх за ювелира, но лучше, чем полное безразличие…

— Как за что? Зачем ему руки, если он не умеет пользоваться ими? — в его голосе не было и намека на шутку, наоборот, решительный тон, разглядывая браслет. — Приношу свои извинения за халатность ювелира и за свою невнимательность. Не волнуйся, хабибти, ты получишь другой, гораздо лучше…

Тело обдало ледяной волной, и все внутри сжалось от боли, от страха, от воспоминаний. Фалах никогда не называл ее «хабибти», только Салех, и они оба это знали… а в ушах все еще грубо звучало: «Буду наказывать за каждую ложь. И чем она извращеннее — тем беспощаднее».

— Не трогай ювелира, — наконец она подняла на него глаза. — Пожалуйста. Это моя вина. Меня накажи…

— В чем твоя вина? — он не сводил с нее глаз, ей даже показалось, что он напрягся.

Хотела ли продолжать открытую конфронтацию с ним? Скорее «нет»… бессмысленные жертвы... она напугана, нервы на пределе, он сильнее нее, скорее даже всесилен, и в этой партии ОН играет главную скрипку, да и слишком свежо в памяти, каким он может быть жестоким и безжалостным… ей его не одолеть... может быть потом, в будущем, но не сейчас...

На память пришли слова Махи, сказанные ей когда-то: «Не пытайся бороться с нашим миром, он создавался тысячелетиями, тебе его не переделать и не одолеть, он легко раздавит тебя без сожаления и забудет, как будто и не было никогда… А если ты сумеешь стать умной и подстроиться под него, то поверь мне, ты многое выиграешь в этом поединке и выйдешь из него победителем...»

— Я уронила его... — прошептала еле слышно. — Случайно уронила на пол.

— Уронила? — его проникновенный взгляд и едва заметная ироничная улыбка говорили красноречивее любых слов… Капитулировала. Хороший знак. Значит одумалась, смирилась. Мужчина был доволен внезапными переменами в ее поведении и уже мягче добавил: — Бывает… Забудь, ты получишь лучше…

Зная, какой она порой бывала эмоциональной, взрывной, страстной, как первозданная стихия, он отчаянно пытался высечь хотя бы искру из этого внезапно обратившегося в гранит сердца. Мечтал растормошить, вскрыть её чувства, вернуть из небытия... Но всё было напрасно. В его руках, под его раскаленным телом, девушка оставалась пугающе безмолвной. В постели она превратилась в покорную тень, в бесстрастный мрамор, который невозможно было согреть ни лаской, ни силой.

Он жаждал её до боли в суставах, до помутнения рассудка. Его мужское естество рычало от одного запаха её кожи, от осознания её доступности, и эту жажду невозможно было утолить. Всю ночь напролет, не зная пощады, он изнурял её своим вожделением, не позволяя забыться даже на миг. Ему было мало, катастрофически мало — он хотел обладать ею целиком, выпить до дна. Фалах жадно впивался в её кожу, терзал поцелуями сокровенные точки удовольствия, стремясь пробудить в ней порочную, дикую страсть, которая затаилась в самых темных глубинах её души.

Он был мастером чувственных пыток, умел доводить женщин до безумного экстаза, вознося их на те вершины, где задыхаются от блаженства... Но она лишь лежала перед ним, отрешенная от всего земного. Её губы, искусанные и опухшие от его неистовства, кривились в беззвучном безразличии, а взгляд, устремленный в пустоту, казался бесконечным колодцем холода. И он снова брал её — сломленную, но непокоренную в своем ледяном безмолвии.

Как и обещала, Эми не сопротивлялась. Она не уклонялась от его звериной хватки, полностью отдав себя во власть победителя. Ни слова, ни жеста наперекор — абсолютная, пугающая податливость куклы. Идеальная сексуальная игрушка, предмет темных фантазий, безвольная рабыня для постельных забав... Почти... Почти идеальная.

Она умела убивать без оружия и делала это с изяществом палача. Смотрела на него своими невероятными глазами и вонзала в него иглы равнодушия — ненависти, едва прикрытой вуалью ледяного спокойствия. Эми не отводила взора. Её прямой, режущий взгляд кромсал его мужское эго тупым ножом, заживо сдирая кожу с его гордости, превращая его силу в ничтожное бессилие. Она наслаждалась каждой секундой его пытки, празднуя свою победу над тем, кто владел её телом, но не душой.

А он брал её снова, наперекор здравому смыслу и собственной ярости. Он ненавидел её за это ледяное спокойствие, ненавидел себя за рабскую зависимость от неё, но не мог заставить себя отстраниться. Фалах сжимал её в объятиях до хруста в костях, впиваясь голодными губами в податливую плоть, но так и не мог ощутить её близость. Она была нужна ему живой, вибрирующей от желания, порочной — а оставалась призраком, неосязаемым и бесконечно чужим. В исступлении он менял ритм и позиции, стремясь вырвать из неё хоть стон, и кончал бурно, сокрушительно, получая лишь краткое, почти примитивное освобождение.

Так продолжалось до рассвета, пока он, окончательно вымотанный этой войной, не оставил её в покое. Но даже засыпая, Фалах не позволил ей ускользнуть: навалился своим удовлетворенным тяжелым телом, сковал в стальных объятиях и провалился в сон. Его триумф был горьким и эфемерным. Он не принес того исцеления, которого он ждал, потому что Эми не кончала... Она принципиально лишила его этой чести. Ни одного оргазма за всю бесконечную ночь.

И он прекрасно понимал, что это значило.

Это была ее победа. Пусть маленькая. Пусть горькая. Пусть жалкая… Но победа… И личная месть.

Всё, что происходило между ними в эту ночь, не имело ничего общего с любовью. Это была битва титанов на поле из смятых простыней, жестокая схватка, где каждый стремился вырвать кусок живой плоти, причинить боль, унизить, подчинить. И в этой кровавой битве душ каждый из них получил своё.

***

Проснувшись на следующий день, судя по солнцу, вовсю светившему в окно, это был уже действительно день.

Как и в прошлый раз, Эми спала, когда уходил Фалах, и даже не проснулась, когда высвобождал ее из своих железных объятий, в которых держал во время сна и ни на секунду не расслабил. Вспоминать весь ужас прошедшей ночи не было ни сил, ни желания. Если после первой ночи с ним чувствовала только ноющую боль в промежности, то сегодня горело

и саднило уже все тело, как будто на нем пахали всю ночь, и страшно болела голова.

Глаза случайно упали на прикроватный столик, на котором стояла коробка, но уже большего размера, обитая красным бархатом, со знакомыми саблями в верхнем левом углу. Несколько секунд молча смотрела на нее, но выражать какие-то эмоции не было сил… Медленно спустившись с кровати на пол, с трудом встала на ноги и осмотрела себя. Неудивительно, что все болит: везде на теле следы от поцелуев, особенно ярко они выделялись на белой груди, покусанные соски припухли, рука тут же потянулась к губам, которые тоже претерпели изменения… и повсюду на коже высохшая сперма. Может быть, в любое другое время она бы давно уже мысленно набросилась на него с самыми последними ругательствами, но не сейчас… Сейчас ей хотелось только одного: принять ванну и позавтракать, ни на что большее уже была не в состоянии. Надо позвать служанок. Взгляд снова упал на красную коробку… опять начнутся ненужные разговоры, фальшивые восторги, восклицания — и, взяв её, направилась к комоду, чувствуя, как гнев начинает постепенно закипать… урод… он все еще уверен, что все на свете продается и покупается, и может купить ее всякими побрякушками… но не дала волю своим эмоциям и, не открывая коробки, спешно опустила ее в верхний ящик комода, где хранились драгоценности, и быстро захлопнула его.

— Ой… сайидати… повелитель Вас очень любит, — сказала одна из служанок, когда Эми принимала ванну с настойкой из целебных трав. Как и в прошлый раз, но в этот раз она не стала спорить и заранее была согласна на все, и потому сразу выпила чертов «магический» напиток и быстро опустилась в прохладную освежающую воду, только чтобы скорее прийти в себя.

— Да? — машинально спросила Эми, которая даже и не расслышала толком, о чем говорила служанка.

— Конечно, сайидати… это трудно не заметить, — с придыханием произнесла девушка, смущенно отводя глаза.

— Что это трудно не заметить? — не поняла она, о чем идет речь.

— У вас все тело в его поцелуях, — снова смутилась служанка.

— А какие новости во дворце? — только чтобы поменять тему, спросила Эми. Ей было неприятно, что все кому не лень обсуждают ее…

— У меня приятельница прибирается у придворной швеи, — заговорила быстро вторая служанка, пользуясь случаем. — Она рассказывала, что швея и все ее помощницы сейчас настолько заняты, что работают даже по ночам.

— Да? И чем они так заняты? — только чтобы поддержать разговор, спросила Эми. Ей совсем не хотелось говорить, а тем более выслушивать чьи-то сплетни.

— Как? Вы не знаете, сайидати? — округлила глаза девушка. — Сейчас это самая главная тема. Скоро свадьба Салеха с мухсинской принцессой. Шьют платья к свадьбе для придворных.

Что-то очень больно кольнуло в груди, как будто в нее воткнули тупой ржавый нож, а потом еще и повернули. А тяжелый и большой ком подкатил к горлу и стал душить. Предательские мысли больно теребили и без того раненое сердце: «Я могла бы оказаться на ее месте, если бы не этот зверь… Меня бы Салех назвал своей женой… Это я пошла бы с ним рука об руку по жизни и стала бы самой счастливой женщиной на свете, если бы не этот… ненавижу... ненавижу...» Ей стоило больших трудов удержать слезы, которые уже блестели в глазах.

— Говорят, что самое красивое платье будет у шейхи Аль-Ануд.

— Это и неудивительно, она жена эмира, первая женщина Хафрака.

— Да… Она умеет одеться и всегда выглядит безупречно…

— А в чем она будет на этот раз? — спросила первая служанка.

— Это держится в тайне… Даже цвет будущего платья не разглашается.

— Несмотря на всю занятость, повелитель приказал пошить для Вас несколько платьев, — обратилась к Эми первая служанка. — Сайидати, я же говорю, что повелитель выделяет Вас среди всех своих наложниц.

— Конечно выделяет, и все об этом знают… Ведь сайидати Эмилия его главная фаворитка.

— Ну… думаю, заказом платья сложно удивить кого-то, — небрежно бросила Эми, молча слушавшая разговор служанок (она заперта в комнате как в клетке, и ей все равно некому демонстрировать свои наряды). — Все остальные наложницы тоже ведь не голые ходят…

— Но он приказал оставить все дела и заняться ими, чтобы за два дня были готовы.

— Это ни о чем не говорит. После моего возвращения в Хафрак у меня еще не было обновок... вот он и решил слегка обновить мой гардероб.

— Сайидати… — понизив голос до шепота, произнесла девушка, закатив глаза. — Но таких платьев еще никому не шили. Так мне сказала моя приятельница.

— Каких таких? — сразу уставилась Эми на нее.

— Ну… они такие… такие… Я даже не знаю, как сказать, — смущенно опустила глаза.

— Какие такие? — резко спросила Эми, чувствуя что-то неладное.

— Простите, сайидати… я не должна была говорить об этом, — пробубнила девушка еле слышно, не поднимая головы. — Я случайно проболталась… простите меня, если кто-то узнает, что я слишком много говорю, то останусь без языка…

Эми и самой совсем не хотелось говорить. В голове вертелась новость о свадьбе Салеха. Она знала об этом, была готова, настраивала себя к этому, но все равно было больно… И потому попросила оставить ее одну. Глубоко вдохнув и выдохнув, закрыла глаза и, наслаждаясь теплой приятной водой и ароматом трав, исходивших от нее, постаралась успокоиться.

Устроившись удобно в кресле и нежась в тепле последних лучей солнца, пробивающихся в комнату сквозь тонкие шторки, Эми читала книгу, когда в комнату вошла Маха вместе со служанками, которые несли ее наряды.

— Эми… Это подарок правителя для тебя… Четыре роскошных платья, пошитых специально по его приказу. Ты должна быть благодарна ему за то, что оказывает тебе столько внимания, — обратилась к ней главная смотрительница гарема.

— Думаю, он точно так же относится и ко всем своим женщинам, — спокойно отреагировала Эми.

— Конечно... он никогда не забывает ни об одной из них, но не зря ты живешь именно в этой комнате, в комнате главной фаворитки, — сделав акцент на «главной» и внимательно наблюдая за девушкой. — И у него к тебе особое отношение…

— Я знаю… и очень ценю это... — ей хотелось нагрубить этой женщине, которая все время напоминала ей о том, что она должна быть благодарной эмиру…

Но почему-то никому не интересно, что она сама при этом чувствует? Что не она ему навязывалась. Что ей не нужен ни их эмир, ни эта комната, ни его подарки… ей вообще ничего не нужно от него… Но это никого не волновало, и Эми всеми силами старалась держать себя в руках.

— Тебе, наверное, будет интересно посмотреть на них, примерить — я не знаю ни одной женщины, кто не любит наряжаться, — а потом прислуга уберет их в шкаф.

— Конечно… С удовольствием, — натянуто улыбнулась девушка, чтобы не казаться грубой и неблагодарной. На самом деле ей не хотелось даже видеть их, решив сразу же убрать их в шкаф, как только все выйдут из комнаты и наконец оставят ее одну.

Она совсем не обольщалась по поводу этого подарка и того, кому он был предназначен… кому угодно, только не ей… Фалах сделал этот подарок исключительно самому себе… Никто, кроме него, не увидит ее в этих нарядах, будь они неладны... значит, это то, в чем ОН хочет ее видеть… иначе хотя бы поинтересовался ее мнением, ее вкусом, ее взглядами…

— Эмир изъявил желание, чтобы ты ожидала его сегодня в этом платье, Эмилия. — Маха сделала знак служанкам, чтобы те разложили его на кровати, остальные временно переместились на спинку дивана.

— Я обязательно буду в нем, — заверила ее девушка.

— Прислуга останется здесь, чтобы помочь тебе, — она уже собиралась уходить.

— Мне не нужна помощь, я сама справлюсь, — быстро ответила она. — Они могут идти…

— Тебе точно не нужна помощь? — женщина повернула голову к окну, за которым стремительно темнело. — У тебя совсем немного времени.

— Не волнуйтесь, я успею…

Подойдя ближе к зеркалу и разглядывая себя, Эми не могла поверить своим глазам: на нее смотрела легкомысленная девица из подворотни в красном полупрозрачном платье с открытой спиной, тоненькими бретельками и с грудью, вываливающейся из лифа… И это в нем она должна его встречать? И вот этот ужас он называет платьем?

В памяти всплыл вечер, когда Эми с родителями были в гостях у компаньона ее отца на званом ужине, присутствовали и другие гости. После ужина все переместились в большую гостиную. Оставив взрослых обсуждать политические вопросы, молодежь во главе с Мэри — дочерью компаньона и близкой подругой Эми — отправились в ее комнату смотреть журнал с парижскими модницами, который совсем недавно был привезен из Франции.

— Эта известная парижская куртизанка, — полушепотом произнесла Мэри, чтобы никто из взрослых не услышал ее, показывая в журнале фотографию женщины в неприлично открытом наряде, с ярко-красными крашеными губами.

Девочки с интересом разглядывали ее, но всем было ясно, что уважающим себя девушкам смотреть на таких женщин, а тем более говорить о них было неприлично и могло влететь от родителей в случае, если бы об этом стало известно.

— Фу… какой позор... она почти раздета.

— Никакого уважения к себе.

— О каком уважении может идти речь, если женщина продает себя за деньги?

— Более того, я даже слышала, что эти куртизанки не просто отдаются греховной страсти, но и позволяют трогать себя даже в самых интимных местах… — охнула девушка и, опустив глаза, стыдливо прикрыла рот.

— Правда? Какой ужас… — закатила глаза одна из девушек. — И с придыханием: — Мне моя гувернантка говорила, что приличным девушкам трогать себя там или, еще хуже, позволять себя трогать — это смертный грех и порицается церковью.

— Боже мой…

— Она даже не стыдится своего положения и не скрывается от общества… Наоборот, появилась в журнале и, наверное, гордится собой.

В глубине души, где-то совсем глубоко, в ее самых потаенных уголочках, Эми сознавалась, что ей нравится эта элегантная, красивая и уверенная в себе женщина, которая не постыдилась встать перед всем миром и открыто противопоставить себя чопорному, чванливому и лицемерному обществу. Но она стыдилась своих мыслей, боялась, упаси Боже, что кто-то узнает о них и ее заклеймят позором, считая, что приличная девушка не должна оправдывать ее, наоборот — порицать… и молча кивала головой, соглашаясь со своими приятельницами.

Эми хорошо помнила, как они клеймили ее позором, а теперь она сама выглядит точно так же, как та куртизанка, почти в таком же полуголом наряде — и это то, в чем Фалах хочет ее видеть? Каждую ночь он приходит к ней и вытворяет такое, о чем даже вспоминать стыдно. Он не просто имеет ее во всех позах, но даже прикасается к ее самым интимным местам губами, руками, входит в нее пальцами, трогает и гладит ее там… она уверена, что ни один мужчина не ведет себя так с приличной женщиной — только с проститутками, продажными девицами или с такими, как та куртизанка из журнала, какой бы она ни казалась ей красивой, но все равно падшей, доступной и презираемой в приличном обществе.

Теперь она постоянно жила с этим чувством, которое тяготило ее, причиняло боль от бессилия избавиться от нее, потому что знала, что эта грязь уже впиталась в нее, запачкала всю ее изнутри, и ей уже никогда от этого не отмыться... Но ему и этого показалось мало, решил добить… слезы брызнули из глаз, боль в душе была настолько сильной, что почти физически ощущала ее… Возможно, он специально унижал ее, ломал, чтобы знала свое место, чтобы смирилась со своим положением грязной шлюхи…

Три других платья оказались почти такими же… как же она ненавидела его и мысленно насылала проклятья на его голову… Пылая гневом, с горящими от злости глазами, бросила все платья на пол в кучу… Животное… похотливое, ненасытное животное… пусть делает с ней все, что захочет, хуже, чем есть, уже не будет... но она не даст ему больше издеваться над собой… Прошлась глазами вокруг в поисках чего-нибудь острого… ни ножа, ни ножниц в ее комнате не было, их там просто не оставляли по личному приказу эмира… может, он боялся, что Эми опять на него нападет, или, может быть, сделает с собой что-нибудь. Глаза упали на миниатюрную изящную вилку для фруктов, лежавшую на подносе возле чашки с мелко нарезанными фруктами.

***

Когда через некоторое время Фалах вошел в ее комнату, она сидела на полу, а перед ней лежал целый ворох разорванного тряпья...

— И что все это значит? — мужчина подошел к ней, с удивлением пнул носком ноги лоскутки на полу, которые еще совсем недавно были роскошными платьями из натурального шифона.

— Ничего особенного… только то, что я должна была сделать, и то, что сделала бы на моем месте любая другая уважающая себя женщина…

— Я спрашиваю: что это значит?

— А то и значит, что я не дам тебе больше издеваться над собой. — Уже второй раз она расправлялась с его подарками, это был уже явный перегиб, а этого не позволялось никому.

Фалах видел, что Эми мучается, страдает, нервничает всякий раз, когда они оставались вдвоем, но также понимал, что это не только от безграничной ненависти к нему, была еще какая-то причина, которую он всячески пытался выяснить, но для этого им нужно было откровенно поговорить друг с другом, раскрыться, дать собеседнику узнать и понять себя... но разговора не получалось, и так всякий раз, когда он пытался заговорить с ней.

Он чувствовал, видел, понимал, что это не диалог, не разговор двух взрослых разумных людей, нет… они находились на разных полюсах, за многие и многие тысячи километров друг от друга, и говорили каждый о своем… совершенно не слыша и не понимая собеседника… Она была наглухо закрытой для внешнего мира.

Никакие попытки разговорить, нащупать тему, интересную для них обоих, чтобы он смог лучше узнать ее, понять, выяснить, что ее беспокоит, что тревожит, что интересует, о чем мечтает, вывести на откровения, не увенчались успехом… Она все еще оставалась недоступной для него… Он мог только догадываться, что творилось в ее душе, но получалось это не всегда… чаще всего он просто не понимал ее...

— Встань! — рявкнул он, чувствуя, как в нем закипает гнев, и, взяв за плечи, поставил ее на ноги. — Это ты сейчас о чем?

— Я не шлюха, Фалах… Ты слышишь меня? Не шлюха... — чеканя каждое слово, произнесла Эми. — Перестань вести себя со мной как с девкой из подворотни…

— Я бы и рад, но это твой выбор, твое желание… а я привык исполнять желания своих женщин.

— Хватит прикрываться словами, их уже достаточно сказано… просто ответь мне на вопрос.

— Спрашивай...

— Почему каждый раз, когда ты возникаешь в моей жизни, то пытаешься задеть, уязвить мое самолюбие, ведешь себя со мной как с продажной девкой?

— Может быть, потому что каждый раз, когда судьба сталкивает нас с тобой, ты пытаешься спасти очередного мужчину вместо того, чтобы заставить уважать себя и ждать, пока мужчины сами разберутся между собой.

— Ты упрекаешь меня в том, что я умею любить? В том, что, когда близкий мне человек нуждается в помощи, не хочу быть расчетливой стервой?

— Ты женщина… ты не должна встревать в мужские дела и пытаться в них что-то решить. Неси себя достойно и не уподобляйся шлюхам, предлагая себя на откуп...

— Это ты меня сделал шлюхой, провоцируя и принуждая к таким действиям… Разве не так? Но тебе и этого показалось мало, ты хотел, чтобы я и выглядела соответственно… — Лицо ее раскраснелось, из глаз летели искры, она смотрела прямо, не отводя взгляда. — Почему же сейчас, когда между мной и тобой нет никого и тебе больше не в чем меня упрекнуть, ты решил одеть меня как шлюху? Чтобы совесть не мучила?

— Не понимаю, о чем ты говоришь, и какое это все имеет отношение к моему подарку тебе… По-моему, я ясно дал понять, в каком платье ты должна была меня ждать сегодня. Ты ослушалась моего приказа, Эми… Мало того, варварским методом расправилась с ним. Объясни мне наконец, что все это значит?

— Платье? Лоскуток ткани, едва прикрывающий тело, о котором даже служанки не решаются говорить вслух и стыдливо отводят глаза… ЭТО ты называешь платьем?

— Называй это как хочешь, но это то, в чем Я хочу тебя видеть.

— Делай со мной что хочешь, но я не стану одеваться и выглядеть как куртизанка, о которой все шепчутся за спиной и осуждают...

— Хмм… Что еще придумала? Решила нащупать, как далеко я позволю тебе зайти? Эми… не стоит испытывать мое терпение, оно и так уже на пределе.

— А мне не нравится...

— Мне плевать, нравится тебе это или нет, — грубо прервал он ее на полуслове, не дав договорить... — Но ты будешь делать то, что я скажу.

— Конечно плевать, разве тебя могут волновать мои чувства или желания? Какая мелочь, чушь… даже не стоит твоего внимания.

— Эми, не провоцируй меня... Не вынуждай идти на крайние меры.

— Наши отношения, если ты еще не заметил, с первого дня держатся исключительно на крайних мерах. Боюсь, Фалах, что здесь тебе нечем меня удивить.

— Ну хорошо… Пусть так и будет…

— Что… Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что ты добилась своего, все будет как ты хочешь… — он был спокоен, и казалось, ничто не могло вывести его из себя. — Разденься, — коротко приказал он.

Эми хотела возмутиться, возразить, закричать — он опять, не договорив, не дослушав ее до конца, не пытаясь вникнуть в суть ее требований, сводит все к одному… Его интересует только секс, и это единственное, что ему нужно от нее, и ничего больше… Конечно, она должна радоваться тому, что он был честен с ней с самого начала, и, как и обещал, имеет только ее тело, каждую ночь, с вечера и до утра, не встречая ни отказов, ни сопротивления… только тело… и, к счастью для нее, не лезет ей в душу, не теребит, не пытается вытащить наружу все, что бережно спрятано глубоко внутри… все хорошо… все просто замечательно… но при этом почему-то ей совсем не радостно... Она не могла объяснить себе самой: что ее беспокоит? Что не так? Почему это стало ее тяготить? А может, причина в чем-то другом?

Но бунтовать девушка не стала, знала, что это бесполезно. Раз ему приспичило, то он сам, неважно как, сорвет, разорвет, спалит, но разденет ее… Злость, кипевшая в ней, не позволяла сразу подчиниться его приказу.

— Я сказал: разденься… Не хочешь платьев — значит, не будет… Слово женщины — закон. — Встал с дивана и уставился, грозно возвышаясь над ней.

Хотя он и казался на вид спокойным, но она знала это его состояние, знала этот тяжелый взгляд, знала и боялась его таким... он был на пределе... боялась, когда он нервничает, злится на нее, может сделать больно, но ведь в этом есть и ее вина, это ведь она его довела до этого состояния. Всесильный эмир влиятельного халифата делает ей подарки, а она вместо того, чтобы выказать элементарное уважение и поблагодарить, уже который раз отвечает ему черной неблагодарностью… может быть, он вовсе и не собирался оскорбить ее этими нарядами, просто хотел как лучше… но опять все пошло не так…

Прежде чем пойти на такой дикий, необдуманный шаг, ей нужно было поговорить с ним, объяснить, что в том чопорном английском обществе, где она жила, где родилась и воспитывалась, носить такое было неприлично… что, заставляя надеть такое, он делает ей больно, унижает, оскорбляет ее… ей сложно сразу измениться, поменять себя, заставить забыть все то, чему ее учили с самого рождения… просто нужно время и немного терпения, и, как она и обещала, никакой конфронтации… ни слова «нет»... в обмен на пусть призрачную, но свободу в будущем… А как с ним говорить, она не знала. Как, если он ее не слышал? Или не хотел…

Баловень судьбы, рожденный с серебряной ложкой во рту, первый наследник повелителя могущественного Хафрака, получивший в совсем еще юном возрасте неограниченную власть в свои руки и привыкший брать от жизни все, что только пожелает… Эгоистичный и бесчувственный сухарь, ему плевать на нее и ее чувства, и все равно, что испытывает она, имеет значение только он, его прихоти и желания, и он не раз ей об этом говорил… а границы его терпения обозначились ровно в тот момент, когда наиграется ею и она ему банально надоест...

Внутренне холодея от страха и мысленно ругая себя за то, что не умеет вовремя остановиться, смолчать, прикусить язык и не доводить любой пустяк до конфликта, она попыталась отвести глаза, отвернуться, но не могла — жестко впившись в нее, он держал ее взгляд. Медленно потянула за тесемки на вороте джалабии и развязала узелок, спустя мгновение легкая ткань облаком опустилась на пол. Все еще не сводя глаз, она стояла перед ним голая, пытаясь определить по его лицу, что он задумал.

— Хмм… Так мне даже больше нравится… — он криво усмехнулся, разглядывая ее, и опустил ладонь на ее плечо, погладил большим пальцем прохладную кожу, заставив ее вздрогнуть. — С сегодняшнего дня никаких платьев… Будешь ждать меня голой… Ясно?

— Что значит голой?

— А то и значит… уже готовая, открытая, горячая… И раздевать не придется, можно сразу брать. — Рука быстро опустилась ниже, жадно накрыв ладонью ее грудь, больно сжал ее, чувствуя под пальцами приятную упругость и ее зажатость...

— Забыл добавить: лежа на спине и с разведенными в стороны ногами, чтобы уж наверняка… — съязвила девушка, гневно сверкая глазами, которой страх развязал язык. — Не дождешься… Я и так уже максимально облегчила тебе жизнь, отдаваясь безропотно и покорно и позволяя делать с собой все, что тебе вздумается…

— Бунт на корабле? Ты зря возмущаешься, — невозмутимо и как-то расслабленно произнес он, но вдруг молниеносно развернул ее и, согнув пополам, повалил на стол. Это было так внезапно, что она не успела даже опомниться, и, ахнув, попыталась подняться, но, надавив тяжелой рукой ей на спину, жестко пригвоздил ее к столу и с легкой издевкой добавил: — Не обязательно лежа на спине… Так даже лучше... сексуальнее...

Мгновенно возбудившись от ее прелестей, разом представших перед глазами, мужчина под ее визг звонко отшлепал аппетитную попку, с легким нажимом провел всей пятерней по раскрасневшимся ягодицам и вниз, по нижним губам. Проникая пальцами между складок, задел средним пальцем клитор, заставив ее вздрогнуть, сладко потеребил его.

— Видишь, как удобно… Зашел и сразу вставил… — прохрипел он, чувствуя, как повлажнели его пальцы в ней.

— Сволочь! — раздалось негромко, но он уже ничего не слышал. Дикая волна возбуждения накрыла его, и, нетерпеливо задрав кандуру, он мощно толкнулся в нее…

***

Утром проснувшись, сладко потянулась, неторопливо разгоняя сон, и открыла глаза. Она уже привыкла к тому, что Фалах уходит рано, и, к счастью для нее, к моменту пробуждения его не бывает рядом… Спустившись с кровати, встала на ноги, как всегда голая, насквозь пропитанная им: запахом его страсти, его желания, его оргазма, его тела, его мыслей… ничего не меняется, ничего нового, все как обычно… у нее уже давно не осталось ничего своего… но пройдясь глазами по комнате, показалось, что все-таки что-то изменилось… что-то неуловимое, на уровне подсознания… как будто не так, как всегда…

Пошарила глазами в поисках джалабии, которую скинула с себя вечером, но нигде не обнаружила. Кроме вороха тряпья, которые не так давно были нарядами и со вчерашнего дня лежали на том же самом месте, больше ничего не отвлекало взгляд... неторопливо потянулась к двери платяного шкафа и так и застыла как вкопанная… Огромный шкаф, переполненный всевозможными нарядами, был заперт на ключ... Кинулась к другому шкафу, поменьше, в котором хранилось нательное белье и сорочки — ее ожидало разочарование, он был тоже заперт… Стала панически носиться по всей комнате в поисках чего-нибудь, чтобы набросить на себя, но ничего не обнаружила… может, в ванной, хотя бы полотенце, хоть что-то, чем можно прикрыть наготу, но, к ее сожалению, ничего не обнаружилось и там, кроме небольшого полотенчика, которого было не обернуть даже вокруг бедер…

Попытки найти хоть что-то, чем можно было укрыть себя… хоть лоскуток,

хоть плед, хоть одеяльце — не увенчались успехом. Только огромное покрывало на кровати из верблюжьей шерсти, но это был не выход, оно было слишком большим… Злясь на весь белый свет и ненавидя Фалаха, с тоской посмотрела на шторы, но даже срезать с них кусок было нечем…

Зверь… дикарь… сволочь… все как сам решил, как сам хотел, как сам задумал…. а ее мнение — ничто… ничего не значило, не бралось в расчет… Ее жизнь, ее тело, даже каждый ее вдох находились в его железных руках под его неусыпным, беспристрастным контролем... Он не оставил ей ничего: никакого личного пространства, даже маленького, даже микроскопического... чтобы обмануться, чтобы тешить себя мыслью о том, что теперь она не только постельная принадлежность эмира, но и что-то представляет из себя... может пожелать что-то или требовать, ну или хотя бы просить… но ничего… ничего, чем могла бы успокоить свою душу... А может и

душа уже принадлежала ему... сволочь… ненависть снова накрыла с головой, сердце громко стучало, а огромный ком застрял в горле, не давая дышать…

Совершенно обнаженная, открытая для всех, незащищенная… хотя умом понимала, что надежно отгорожена от всего мира, за плотно закрытой дверью, но кто отгородит ее от себя самой, от своих мыслей, от уязвленного самолюбия, от навязчивого ощущения бессилия, от чувства собственного достоинства, которое грызло ее изнутри, причиняя адскую боль и не давая расслабиться, потому что положение бесправной рабыни, вещи, предмета, который можно как угодно передвигать и где угодно ставить не спросясь разрешения, в котором она оказалась, было унизительным и бесконечно угнетало ее…

Отчаянный взгляд снова упал на ворох тряпья на полу. Не зря они все еще валяются там же, являясь своего рода наглядным напоминанием о том, чего не следует делать... Фалах дрессировал ее как домашнюю, ручную зверушку… как кошку, которую тыкают мордой в то место, где она нашкодила, так и он ее, прямо в эти лоскуты… Он знал, что делал. Он ее просто ломал и снова собирал, но уже другую — податливую, покорную, бессловесную, по своему вкусу и желанию… Пигмалион чертов... и надо отдать должное — у него это хорошо получалось, очевидно, сказывался многолетний богатый опыт по укрощению непокорных...

Злость, копившаяся в душе, с каждой секундой становилась все сильней и яростней. Впервые с того самого дня, как увидела Фалаха в первый раз, Эми мечтала, чтобы он к ней пришел, ждала вечера как никогда в своей жизни, только чтобы расквитаться с ним, отомстить — хотя не совсем понимала, что с ним сделает, но знала точно, что живым и здоровым не выпустит его.

Зря она прождала его весь день… Фалах в тот вечер так и не объявился… как не появился и в последующие два дня, когда Эми была предоставлена самой себе… Совершенно обнаженная, но избавленная от его общества...

На третий день бессильная злость постепенно улеглась, она уже даже привыкла к своей наготе, но на душе все также было больно, тоскливо и одиноко, не хотелось ни есть, ни пить, ни жить…

Даже чтение книг, которые всегда приносили ей ни с чем не сравнимое удовольствие, перестало радовать... в голову не лезло ничего. Уселась на подоконнике, подставив под горячие солнечные лучи обнаженное тело, глаза смотрели вдаль — туда, где высоко в небе летали птицы, гордые, свободные, прекрасные… как же хотелось вот так же, как они, разбежаться, широко расправить крылья и взлететь… взлететь над тоской, несвободой, отчаянием, безысходностью, оставить это все где-то там, далеко внизу и вырваться на свободу… «Наверное, мне уже никогда не взлететь», — проносилось в усталом сознании, — «не почувствовать себя счастливой, не вдохнуть полной грудью, не познать настоящей любви…»

Далеко за полночь в состоянии безграничного отчаяния она наконец растянулась на кровати, зарывшись под большим мягким покрывалом. В комнате было достаточно тепло, как и каждую ночь, можно было спать не укрываясь, но Эми чувствовала, как ее знобило, трясло — холод медленно проникал в тело и заставлял ее мерзнуть… Она была почти в полубредовом состоянии и не совсем понимала: то ли это мерзло ее тело, а то ли душа…

Девушка вдруг ощутила себя маленькой хрупкой девочкой, которой хотелось прижаться к маме, уткнуться ей в грудь, расслабиться, позволить себя пожалеть, поплакать… Ей так хотелось тепла, душевного, простого человеческого тепла, которого не ощущала уже очень давно — с того самого ужасного дня, когда чудовищное кораблекрушение отняло у нее маму и навсегда разделило ее жизнь на «до» и «после». Как будто в тот проклятый день в том беспокойном южном море ушло ко дну не судно с людьми, а ее истерзанная, измученная, отчаявшаяся душа, и лежит теперь на самом его дне, и мерзнет в одиночестве, из последних сил цепляясь за жизнь и взывая о помощи, умоляя согреть ее и спасти...

Она вдруг отчетливо почувствовала, как вселенская, безысходная усталость навалилась ей на плечи, сжала грудь, сдавила виски... от вечного напряжения, бесконечного противостояния с Фалахом, всепоглощающего желания выжить, убивающей неопределенности, от страха, который порой брал за горло и душил до полусмерти… Единственное, чего сейчас ей хотелось, — это просто заснуть и уже никогда не просыпаться… Все стало абсолютно безразличным, плоским, ненужным, не имеющим значения, серым, безмолвным и невзрачным… и перестало ее волновать…

Мама опять играла во сне на рояле, ее изящные длинные пальцы легко порхали по клавишам, издавая волшебные звуки, которые согревали душу Эми до самого утра… Она просила маму сказать что-нибудь, хоть слово, но та только улыбалась своей легкой элегантной улыбкой и молча играла… А утром, проснувшись, Эми вспомнила, что сегодня день рождения ее мамы… Как же хотелось вернуться в прошлое и как было всегда, с самого раннего детства: нарвать цветочков в саду и первой ворваться в спальню к маме с утра пораньше, когда весь дом еще спал, поцеловать полусонную маму, поздравить ее и улечься рядом, прижавшись к ней… как страшно осознавать, что это все безвозвратно ушло и, к сожалению, уже никогда не повторится…

конец первой книги