Глава 10

Яркие солнечные лучи мягко ложились на лицо и пробивались сквозь полуоткрытые ресницы. Звонкие голоса экзотических птиц, отчетливо доносившиеся из парка, разбавляли тишину комнаты и приятно ласкали слух. Эми медленно просыпалась, все еще пребывая в легкой дреме, чувствуя, что уже вышла из сна, но не совсем окунулась в реальность. Казалось, что проспала целую вечность, незаметно провалившись ночью в бездну, где не было ни снов, ни красок, ни звуков, ни жизни… и ничего… где отчаянно блуждала всю ночь во мраке, разодрала в кровь кожу на руках и ногах, сорвала ногти, пытаясь найти выход, выйти к свету, но так и не смогла... Она уже и не помнила, когда в последний раз спала по-человечески: расслабившись, не вздрагивая и не просыпаясь по ночам — то ли от кошмаров, преследовавших ее, то ли от тоски по прошлой жизни, когда рядом были мама и папа и все было по-другому, а то ли от бессилия что-то изменить…

Не открывая глаз, лежала, просто прислушиваясь к себе и постепенно возвращаясь к жизни, но вдруг события вчерашнего вечера ярко встали перед глазами, заставив ее с ужасом проснуться и вскочить… Он… Он здесь… в постели… рядом с ней.

На кровати она была одна… Быстро пошарив глазами вокруг, поняла, что, к счастью, в комнате кроме нее никого нет, и легко вздохнула, но чувство беспокойства прочно и надолго поселилось в ее сознании. Появилась ноющая боль, которой не было раньше, внизу живота, в самом сокровенном месте. Глаза быстро опустились вниз, и только сейчас она заметила, что сидит совершенно обнаженная, на животе и бедрах — подсохшая сперма, а рядом на мятой простыне — засохшие пятна крови… Ужасные воспоминания волной накрыли ее, возвращая назад и снова заставляя пережить жуткие минуты… Помнила капли его крови, падающие на лицо; коснулась кожи, прошлась по лицу, спустилась к шее и поднесла руки к глазам — нет, следов крови уже не было, возможно, ночью он их протер... Вздрогнув, обхватила себя руками, чувствуя, как ледяная волна прокатилась по спине; мотнула головой, но неприятные воспоминания не исчезали.

Ей никогда не забыть этой боли, этого ужаса, что пришлось пережить, когда казалось, что ее разрывает на части, когда застыла, боясь пошевелиться. Его руки и губы были повсюду, она все еще чувствовала их на себе. Все, что он творил с ней, это было ужасно… он не только трогал ее там, но касался губами… Фалах никогда бы не позволил себе такого с приличной девушкой, но только не с ней… она его собственность, вещь, безвольная и бесправная рабыня, не имеющая ни своего мнения, ни желаний, ни чувств… игрушка для забавы, готовая по первому требованию доставлять удовольствие своему хозяину... Наверное, она и сама виновата в этом… Страх перед смертью и жажда жить оказались настолько сильными, что помутили ее разум и, не задумываясь, толкнули ее, растоптавшую свою гордость и самолюбие, прямо к его ногам.

Неприятные воспоминания снова и снова накрывали ее: как пыталась соблазнить Фалаха и убить… его кровавая кандура и кровь на лице… его леденящий душу взгляд и угрозы… а потом до самой глубокой ночи — его жадные руки, требовательные губы, напористое тело на себе, боль и страх… Когда он, тяжело дыша, откинулся рядом на постель, она повернулась к нему спиной и незаметно отодвинулась подальше, но в ту же секунду, обхватив ее руками, он вернул ее на место и по-хозяйски прижал к себе, давая понять, что отныне ее желания не имеют значения, а все будет так, как хочет он… Даже дождавшись, когда он заснет, она не смогла выбраться из его захвата: он и во сне давал ей понять, что решающее слово всегда будет за ним...

Все еще чувствуя ноющую боль в промежности, медленно спустилась с кровати с единственной мыслью: смыть с себя следы ненавистного любовника… его руки, мысли, тело, взгляды, губы, сперму — и хотя бы до вечера не думать о нем. Оказалось, что она проспала почти до обеда. Что это было с ней? Может быть, это последствия вчерашнего стресса — она давно не спала так крепко.

Неторопливо огляделась вокруг. Постель напоминала поле битвы со всеми вытекающими последствиями, но, к счастью, ко всему остальному прислуга уже приложила руку… ни кандуры Фалаха с кровью, ни его вещей, ни опасной шпильки — и вообще никаких следов его пребывания в комнате не было. Эми была ему даже благодарна за это. Видеть это снова и мысленно возвращаться к ужасным событиям, о которых хотелось поскорее забыть, уже не было никаких сил. А постель… девушка осторожно встала — все равно ее очень скоро приведут в порядок, а пока она просто не станет на нее смотреть.

Вдруг ее взгляд упал на красную бархатную коробку на прикроватном столике с золотой эмблемой в виде скрещенных сабель на левом верхнем углу крышки, которой не было вчера… И в его руках ее тоже не было, когда он к ней пришел, она это хорошо помнила. Значит, принес ее уже утром сегодня. Несколько минут девушка молча смотрела на нее, борясь с приступом гнева, кипевшего в ней, а потом все-таки решилась. На дне коробочки лежал золотой браслет с крупным голубым сапфиром в обрамлении бриллиантов. Конечно… Уверен, что все женщины продажны и любую из них можно купить за сверкающие побрякушки, и никогда не скрывал этого…

В глазах потемнело от бессильной злости… Сволочь… мерзкая сволочь… животное… Значит, вот во что ты оценил мою девственность… Вот она — плата за ночь нелюбви. Ненавижу… Размахнувшись, с силой швырнула его в другой конец комнаты; звонко ударившись о стену, он полетел куда-то в угол и брякнулся об пол, а пустая коробка так и осталась сиротливо стоять на столике… Пусть знает, что она не нуждается в его подачках.

Раздался негромкий стук в дверь. Вероятно, это прислуга. Эми достала из платяного шкафа джалабию и набросила на себя.

— Доброе утро, сайидати, — в комнату вошли две служанки, одна из них с подносом в руках.

— Доброе.

— У нас приказ повелителя: помочь Вам помыться. Ванна уже наполнена теплой водой с заживляющей настойкой из трав. Если Вы не против, мы можем приступать прямо сейчас.

— Только выпейте вначале этот чай с молоком, это тоже приказ повелителя, — подошла к ней девушка с подносом.

— Я не хочу чай, — огрызнулась Эми.

— Это не просто чай, это лечебный напиток, который дворцовый врач готовит из целебных трав специально для эмира и членов его семьи. Выпейте, пожалуйста, он приятный на вкус, Вам понравится, — и протянула девушке большую дымящуюся чашку.

Надо же… какое неприкрытое лицемерие... одной рукой он делает больно, оставляет раны на теле, а другой помогает их залечить, вероятно, рассчитывая на благодарность за такое королевское великодушие… А как же залечить ноющие, незаживающие раны, оставленные им на душе? Каким настоем или травами их излечить? И какими будут приказы повелителя по поводу них? Но спорить Эми не стала — было бы глупо спорить со служанками, они все-таки выполняли свою работу — и быстро выпила содержимое чашки.

После купания ей стало значительно лучше, хотя, кто знает, может, это результат волшебного чая. Эми сидела, расслабившись, а служанки ухаживали за ее кожей и волосами, они рассказывали о последних событиях и свежих сплетнях во дворце.

— Ой… сайидати… это подарок эмира? Можно мне посмотреть? — воскликнула одна из них, заметив коробочку на прикроватном столике, и тут же взяла в руки. — А здесь ничего нет. Коробка пустая, — и разочарованно повернулась к Эми.

— А-а… да… там был браслет… я его в шкаф убрала, — придумала Эми на ходу. Ей не хотелось никого впускать в свое личное пространство. Ей не нужны всякие сплетни, тем более когда это касается ее и Фалаха.

— Подарок эмира своей наложнице после ночи любви — это знак особого отношения к ней с его стороны, — с придыханием выдохнула служанка, закатив глаза от возбуждения. — Вы же наденете его сегодня, сайидати?

— Сегодня? А-а-а… — девушка растерянно запнулась, наконец осознав, что теперь он будет приходить к ней каждую ночь, но больше — от того, что совершенно посторонние люди с легкостью обсуждают ее интимную жизнь.

— Не удивляйтесь… — быстро добавила вторая девушка, неправильно восприняв растерянность главной фаворитки. — Несмотря на то, что сегодня четверг, ни у кого нет сомнений, что этой ночью он посетит именно Вас, а не жену, как было принято всегда, — давая тем самым понять, что отношения эмира со своей фавориткой являются главной и самой захватывающей темой среди придворных.

— Да-да… Все только об этом и говорят… Вы же наденете его подарок? — все не унималась девушка.

— Н-не… Н-не знаю… Зачем? — растерянно произнесла она.

— Как зачем? — девушки удивленно переглянулись. — Это же традиция.

— Какая традиция?

— Выйти к эмиру в его подарке… Это как знак уважения к своему господину и благодарность за его щедрость. Так было всегда, это старая традиция Хафрака, — обе девушки удивленно уставились на нее. — Вы что же… совсем не знали об этом?

Нет, она этого не знала и стала заметно нервничать: что с подарком могло что-то случиться, когда он шлепнулся об стену… и если окажется, что это так, то ей за это может влететь от эмира. После вчерашнего дня она уже боялась снова его разозолить. Аккуратно сложив на дно коробки браслет, у которого от сильного удара оказался сломан замочек, рядышком положила большой голубой сапфир, который при ближайшем рассмотрении оказался почти одного цвета с ее глазами — он вылетел из своего гнездышка, и она с трудом нашла его, обойдя всю комнату на коленях по пятнадцатому кругу. Коробочку убрала в шкаф для драгоценностей, мысленно молясь Богу, чтобы эмир забыл о подарке, будучи занятым множеством других, действительно серьезных дел государственной важности.

***

Как всегда, Фалах проснулся с первыми звуками азана (призыв муэдзина к молитве с минарета). Воздух в спальне казался густым, пропитанным запахом гари несбывшихся мечтаний и горьким привкусом меди. Она лежала на краю огромной кровати — хрупкий, изломанный силуэт под скомканной простыней. Ее дыхание было прерывистым, тяжелым, словно даже во сне она пыталась убежать от того, что произошло прошлой ночью. Несколько долгих минут он молча смотрел на нее.

События, происходившие накануне, и ночь, последовавшая за ними — их первая совместная ночь, — не давали ему покоя. Глядя на ее бледное лицо и плотно сжатые губы, он осознавал масштабы катастрофы. Он разрушил то, что еще даже не успело взрасти. Нет… не такой он представлял их первую ночь. Совсем не такой. Не хотел делать ей больно… Не хотел ломать ее. Просто в какой-то момент все вышло из-под контроля. Даже сам пришел в себя, когда менять что-то было уже поздно… Когда понял, что она невинна, чиста, нетронута, как роса на рассвете; что зря ревновал ее, унижал, ненавидел... Ни Салех, ни жених, и никто другой не прикасались к ней, не было там никого — он был первый и единственный…

«Я исправлю это... Исправлю... Я сделаю для этого все... У нас впереди будут тысячи ночей. Других. Живых. Полных безумной, взаимной страсти. Тех, где страсть не душит, а освобождает. Тех, где ты сама будешь тянуться ко мне, сгорая от жажды, а не от страха».

Вечером, разобравшись со своими делами, приняв душ и переодевшись, эмир собирался отправиться в покои своей жены, шейхи Аль-Ануд. Сегодня был четверг. Он сам когда-то отвел этот день для посещения жены и выполнения супружеского долга и строго следовал этому правилу… Ему были нужны наследники, но их как раз и не было. Прошли уже три года с того дня, как он привел во дворец дочь своего злейшего врага, шейха Шахбута, и объявил своей женой, но — то ли его время еще не пришло, то ли и правда Аль-Ануд бесплодна, как многие поговаривали во дворце, особенно в последнее время, — он не терял надежду… А сегодня, собираясь к ней, хорошо понимал, что после этой ночи она еще не скоро увидит его.

Эмир стоял перед дверью, которая объединяла его покои с комнатой главной наложницы. За ней была ОНА… его Аюни... Та… что прочно поселилась в его мыслях и весь день не давала сосредоточиться ни на чем другом. Было очевидным, что стоит ему войти к ней, то уже никакая сила не заставит его покинуть ее… И, решив не искушать судьбу, он взял себя в руки и быстро вышел из своих покоев…

Шагнув в покои жены, Фалах остановился и заинтересованно огляделся вокруг. Все здесь сегодня было необычно, по-другому, не так, как он привык видеть всегда… свет был приглушенным, мягким. Большое количество керосиновых ламп, обычно освещающих комнату, стояли на своих привычных местах, но едва излучали свет, создавая интимную, расслабляющую обстановку.

Едва заметно улыбаясь и томно поглядывая, к нему навстречу вышла Аль-Ануд. Увидев ее, у мужчины округлились глаза, и на мгновенье пропал дар речи. Длинные черные волосы большими локонами спадали на плечи и грудь и покрывали спину… Совершенно обнаженное тело женщины, без нижнего белья, едва прикрывала полупрозрачная широкая джалабия (араб. платье свободного кроя), которая то ли выставляла напоказ роскошные формы, то ли дразнила, создавая только видимость доступности и оставляя простор для фантазии… Яркий макияж позволял увидеть в приглушенном свете ее красивые черты… а завораживающий голос ласкал слух…

— Аллах вайакум… мой господин, — прошептала она, не сводя с него взгляда, подошла близко, прижалась своим соблазнительным телом и положила голову ему на грудь…

Фалах был крайне заинтригован… Между ними никогда не было душевной близости или тепла, их ничего не объединяло, даже поговорить — никаких общих тем… а то, что происходило в постели, он с трудом мог назвать сексом… скорее служба, или определенные ее обязанности, или даже служебный долг, но точно не супружеский…

— У тебя сегодня праздник? — спокойно спросил он, как будто видел такую картину каждый раз, когда приходил к своей жене, но не двинулся с места, не оттолкнул ее...

— Что может быть бо́льшим праздником для меня, чем визит моего господина? — она снова смотрела на него призывным взглядом и ждала от него встречного шага. — В моей нынешней жизни других поводов для праздника нет.

— А что все это значит? — он обвел глазами комнату и остановился на ее пышной стоячей груди с выразительными сосками, беззастенчиво просвечивающей сквозь тонкую прозрачную ткань…

— Это значит, что с сегодняшнего дня я хочу изменить наши с тобой отношения.

— Очень интересно… Продолжай.

— Для начала я хочу соблазнить тебя, мой повелитель, — прошептала с придыханием и, взяв его за руку, потянула за собой через всю огромную комнату в сторону кровати, медленно двигаясь и давая ему возможность разглядеть себя… Она была ему совершенно безразлична, и потому ей казалось, что он никогда не интересовался ее телом даже во время близости…

— Ты никогда не обращал внимания на мое тело, не говорил, что я красивая, а мне так хочется хоть раз услышать это от тебя. — Встав перед ним, она потянула за тесемки на вырезе джалабии и пикантно повела плечами; тонкая ткань плавно соскользнула с плеч, обнажая роскошное тело, и опустилась у ног.

— Неужели мое тело не вызывает у тебя никаких эмоций? — прошептала она и, взяв его ладони в свои, плотно прижала к своей груди. — Оно жаждет ощутить всю силу твоей страсти, мой повелитель… жар твоего тела… ласки крепких рук…

Да-а… Это было совсем не похоже на нее… Столько эмоций... телодвижений... антураж... как будто попал на представление какого-то заезжего третьесортного театра. Интересно, что ей так сильно понадобилось от него… должно быть, что-то очень серьезное и важное, ради которого она была согласна на все… без личной выгоды она и пальцем не пошевелила бы... и он решил подыграть…

Резко развернув ее спиной к себе, он стал грубо мять ее груди, чередуя это с нежными ласками, целуя шею и плечо… поиграл с ее затвердевшими сосками, зажимая и перекатывая их между подушечками пальцев, чувствуя, как отзывается ее тело. Она мгновенно возбудилась от умелых рук мужа, хрипло застонав, прижалась полными ягодицами к его паху и стала гибкими движениями тереться о его уже заметно набухший орган.

Ее тело и правда было роскошным: никаких плавных и легких линий, все изгибы крутые, вызывающие, порочные… лоснящаяся гладкая смуглая кожа, большие упругие стоячие груди с вечно торчащими сосками, широкие округлые бедра, вызывающе виляющие при каждом шаге, крепкие ноги и слишком узкая талия для всего этого великолепия… только эмира давно уже это не трогало и не вызывало никаких эмоций… весь гарем имел почти то же самое, классическая фигура восточной женщины… Все его мысли были заняты тонкими, хрупкими формами, которые держали его в напряжении весь день. Эми и внутренне была какой-то хрупкой, тонкой, изящной, но в то же время сильной и самолюбивой, совершенно отличавшейся от всех его женщин; даже когда пыталась противостоять ему, напоминала дикую кошку на охоте. Своего рода экзотика для него — может, поэтому и обратила на себя внимание, зацепила своей непохожестью и притягивала, заставляя думать о себе и кипеть кровь от каждого воспоминания...

— Хочу видеть твое тело… трогать его… ласкать, — зашептала едва слышно, взялась за подол его кандуры, но он опередил ее и, стянув через голову, отбросил в сторону.

Обняв его за шею, она крепко прижалась к его голому торсу и, потянувшись вверх на носочках и закатив помутневшие глаза, накрыла его губы своими. Взяв за плечи, он притянул ее к себе, слившись в глубоком, долгом поцелуе… Издав глухой стон, она слегка отпрянула от него, стала жадно покрывать поцелуями его крепкую грудь, медленно опускаясь к животу, оставляя влажную дорожку на его смуглой коже. Жар, охвативший ее лоно, приятно разливался по всему телу, заполняя его изнутри… волны наслаждения накрывали с головой, разгоняя по венам кровь и затуманивая рассудок...

Его рука лежала на ее затылке и расслабленно гладила по волосам, непроизвольно наматывая прядь на палец… Ее губы коснулись вузара (араб. ткань, обмотанная вокруг бедер), и на мгновение замерли, проводя языком по разгоряченной коже вдоль его края; и, целуя ее, она расслабила белоснежную ткань и страстно обняла его за крепкие бедра, чувствуя кожей импульсы возбуждения и похоти, исходившие от него…

Стоя перед ним на коленях, женщина лицом прижалась к его паху и сладострастно потерлась, ощущая сквозь легкую ткань мощную эрекцию, и в ту же секунду почувствовала, как его рука на ее затылке напряглась и импульсивно прижала ее к себе… жар ее дыхания и влажного языка проникал сквозь промокшую ткань... но очень скоро она избавилась от ненужной детали его гардероба… зацепив зубами и опустив к его ногам, она устремила на мужчину откровенный взгляд снизу вверх, взяла его возбужденный, пульсирующий член в горячие ладони и стала ласкать языком и губами…

Подняв женщину на ноги, мужчина впился ей в губы, грубо лаская горячее, податливое тело так, как она любила… она всегда предпочитала грубые ласки, чтобы чувствовать всю мужскую силу, силу его крепких рук на себе, чем вызвал ее хриплые, утробные стоны и заставил ее сильнее вцепиться в него… Она пылала жаром желания и дикой страсти и была готова принять его… Сорвав с себя ее руки, быстро развернул и, согнув пополам, подтолкнул лицом на кровать… Схватив за бедра, придвинул к себе, готовый войти в ее лоснящееся, пышущее жаром лоно… Тяжело и шумно дыша, сверкая возбужденными глазами, она резко развернулась, вытянулась на спине и, отодвигаясь вглубь кровати, хрипло зашептала:

— Иди ко мне… я хочу видеть тебя, трогать тебя, целовать... смотреть на тебя, когда ты будешь входить в меня, — и призывно раздвинула ноги. — Хочу тебя... хочу… ну... бери меня… не могу больше ждать...

Уже очень давно Фалах не видел жену такой возбужденной и голодной и даже забыл, что она может быть такой. Обычно у них бывало минимум прикосновений и ласк, и он брал ее автоматически — совершенно равнодушную и отстраненную — только потому, что так было надо… а потом, кончив без особых взрывов и эмоций (иногда она просто имитировала оргазм), расставались без особых сожалений, пожелав друг другу доброй ночи… Никому из них не приносило это радости или удовольствия и уже давно превратилось в необходимую рутину, главной целью которой оставалось зачатие наследника… а сразу после этого

он никогда не оставался с ней на ночь… предавался полноценному сексу в своей спальне с несколькими наложницами сразу...

— Фалах... неужели тебе совсем нечего сказать? — жеманно спросила женщина, удовлетворенно вытянувшись на кровати, как кошка, съевшая всю припрятанную сметану, когда мужчина похлопал ее по бедру и направился в ванную комнату, ступая босыми ногами по мягкому ковру… Взгляд задержался на его крепкой красивой фигуре… широкие плечи, мускулистая спина, узкие бедра… а ведь будь она чуть поумнее, все могло бы быть по-другому; возможно, у них сейчас была бы настоящая семья, а не просто формальность… И если не любовь, то хотя бы тепло и привязанность в отношениях друг к другу и уверенность для нее в завтрашнем дне… Тщательно обдумав свое нынешнее, незавидное и слишком шаткое положение, в котором риск потерять всё и остаться на обочине жизни отчетливо замаячил перед глазами, она решила действовать, чтобы отыграть все назад и вернуть его расположение...

— Да нет… мне интересно знать: что ты затеяла? К чему этот маскарад? — раздался голос мужа сквозь плеск воды. — Я с удовольствием послушаю…

Дождавшись его из ванной, женщина продолжила:

— Хочу, чтобы у нас с тобой были настоящие отношения… не мертвые, как были всегда, а живые — с чувствами, с эмоциями, со страстями...

— Зачем? — спросил он, небрежно вытирая полотенцем мокрые волосы; капли воды медленно стекали по смуглой коже.

— Чтобы тебе со мной было хорошо… Чтобы мы стали ближе друг к другу.

— Потому что вспомнила, что ты моя жена?

— Нет… потому что мы ведем себя как звери… Ни любви… Ни ласки… Ни тепла… Ты приходишь ко мне раз в неделю, как самец к самке на случку с целью получения потомства, при этом ничего не чувствуя и не испытывая ко мне.

— Тебя всегда это устраивало… Что изменилось теперь? — неторопливо обматывая вузар вокруг своих бедер, он поймал ее отражение в зеркале.

— Я изменилась и не хочу так больше жить… Мне нужно, чтобы ты был рядом, видеть тебя, чувствовать твое тепло.

— Зачем мелочиться? Скажи еще, что любишь меня… — он криво усмехнулся. — Если, конечно, ты, кроме денег и власти, можешь еще что-то любить. — Набросил на себя кандуру и, стоя перед зеркалом, стал небрежно приглаживать влажные волосы.

— Ты, наверное, ждешь, что я скажу: «Нет. Что ты? Это не так». А я не скажу... Да, я люблю власть и деньги… но это не значит, что я ущербная и не умею любить… что у меня нет сердца и оно совсем не болит от твоего равнодушия и безразличия.

— Что с тобой сегодня? Почему это тебя вдруг потянуло на лирику?

— Я женщина… Слабая, несчастная женщина, отвергнутая собственным мужем… потому что не нужна ему… никому не нужна...

— А почему ты об этом вспомнила только сейчас? Становишься сентиментальной, дорогая. А может, стало скучно и ты решила сыграть на публику?

— Зря ты иронизируешь, Фалах… Ты даже не представляешь, как мне плохо. Вокруг меня вакуум… холодный и безмолвный... Рядом нет человека, которому я небезразлична. Никто не обнимает по ночам, не будит поцелуем по утрам. Я совсем одинока…

— Что там дальше по сценарию? Я должен тебя пожалеть или у меня есть варианты?

— Жестокий ты человек… В тебе нет ни тепла, ни жалости… Я ведь не многого прошу — просто чтобы ты обнял меня, прижал к себе, заставил поверить, что все у меня будет хорошо…

— Хорошо у тебя никогда не будет, пока ты не успокоишься… Вспомнила, что ты женщина? Только ты поздно вспомнила. Я предлагал тебе нормальную жизнь, только тебе этого было мало, тебе все было мало... Теперь не жалуйся.

— Мы все живые… Все ошибаемся… Я молодой была, ничего не понимала.

— Никак из роли не выйдешь? Решила доиграть до конца? Ты же знаешь, Аль-Ануд, что я не любитель женских драм и истерик…

— Мой отец был прав, когда говорил, что ты меня совсем не уважаешь… А ведь это правда. Ты даже не хочешь соврать, что это не так.

— Давай начистоту… Чего ты хочешь? И закончим на этом… Я уже устал...

— А ты сделаешь то, чего я хочу? — спросила она после недолгой паузы.

— Смотря что…

— Эта хурма байда… (араб. белая женщина). Кто она тебе? — на языке вертелось «шармута», но она с трудом заставила себя назвать ее женщиной… боялась, что он ей этого не простит, и впилась в него внимательным взглядом.

— Наложница…

— Я хочу, чтобы ты избавился от нее…

— Зачем?

— Какая разница, если она для тебя всего лишь наложница и больше никто?

— А с каких пор тебя стали интересовать мои наложницы?

— С тех самых пор, как ты потерял из-за одной из них свою голову.

— Чего ты добиваешься, Аль-Ануд? Смотри, не перегни палку…

— Все знают, что ты запал на хади байда (араб. эту белую). Что готов на все ради нее… Избавься от нее, докажи моему отцу, что он не прав. Докажи всем, что ты уважаешь меня. Пусть все знают, что Я главная женщина эмира Хафрака...

— Значит, вот в чем причина этого цирка… Твое честолюбие все еще не дает тебе спать по ночам? Слушай и запоминай… ОНА моя женщина, и пока я жив, она будет со мной...

— Я твоя жена, Фалах… Законная жена… А кто она? Никто… Наложница… Одна из сотен... Ты же унижаешь меня перед всем Хафраком своим отношением к ней… Ты не смеешь так со мной поступать… Что с тобой? Очнись... Ты весь в ее власти…

— Ты забыла, что по законам Ислама я могу иметь четыре жены... И мне ничто не помешает жениться на ней...

— Но пока Я все еще твоя единственная жена, Фалах… Я тебя умоляю, не отворачивайся от меня… Не сейчас… Прояви ко мне хоть каплю уважения...

— Да? Вспомнила наконец, что жена… Похвально.. А что тебе мешало раньше ею стать?

— Я виновата, прости меня… Все получилось так быстро, я оказалась в чужой стране, среди чужих для меня людей, совершенно одна… Я растерялась... Мне было нужно время…

— Время? Сколько тебе было нужно? Год? Два? Три?

— Дело не в этом…

— А в чем?

— Дело в том, что наш брак… он ведь был по расчету… Никаких чувств, никаких иллюзий, никаких напрасных надежд и ожиданий… и потому я совсем не понимала, как мне себя вести.

— Мы оба знали об этом... но я хотя бы попробовал сделать его настоящим. Старался, видел на примере своих родителей крепкую семью и хотел иметь такую же… А что было на деле? Тебе льстило мое внимание к себе, ты только брала, ничего не отдавая взамен и принимая все как должное. Уже примеряла корону королевы Хафрака, — он усмехнулся.

— Давай забудем обо всем и начнем наши отношения с начала…

— У нас и старых-то не было… Что ты хочешь начать с начала? Ты даже не потрудилась стать мне настоящей женой... потому что тебе было нужно не это…

— Прошу тебя, не отталкивай меня… Дай мне шанс все исправить… Я сделаю все, как ты скажешь.

— Поздно что-то менять, да и незачем…

— Я ведь чувствую, Фалах, что очень скоро ты избавишься от меня. Могу я хотя бы узнать, к чему мне готовиться? Что меня ждет?

— Не волнуйся, твоему положению ничего не угрожает… Все останется как прежде, но на большее не рассчитывай.

Пожелав ей доброй ночи, мужчина направился к выходу, но ее голос, внезапно раздавшийся за спиной, заставил его обернуться:

— Скажи мне честно, Фалах… А если бы я смогла родить, ты бы так же вел себя со мной, или у матери наследника было бы привилегированное положение, не зависящее от прошлых ошибок и обид? — пожалуй, это был самый больной и мучительный вопрос для нее, который давно хотела задать, но боялась, не хватало духа, потому что заранее знала ответ на него…

— Все еще торгуешься, Аль-Ануд? Ты так ничего и не поняла… — и молча вышел.