Глава 3

На следующий день в комнате Шакры с самого утра началось оживление. Стоило только умыться и позавтракать, как ее посетила Маха со швеей и ее помощницами. С девушки сняли мерки, и началось долгое и нудное обсуждение гардероба для новой пассии правителя, который предстояло пошить в самые кратчайшие сроки. Обсуждали модели платьев, цвета, выбор тканей, аксессуаров. Специально приглашенный придворный ювелир предложил богатый выбор эскизов, по которым девушка могла заказать для себя ювелирные изделия, и помог ей определиться с выбором. Все были возбуждены до предела в ожидании чего-то нового; в воздухе витала атмосфера праздника… Сегодня эмир Хафрака собирался навестить свою новую фаворитку и провести с ней первую ночь. Тем более что так совпало (а может быть, вовсе и не совпало, а было специально выбрано), что по исламскому календарю этот день был одним из самых благоприятных дней в году для заключения союзов между мужчиной и женщиной… Браки, скрепленные в этот день, считались самыми крепкими и счастливыми.

Шакра пребывала как во сне. Люди приходили, о чем-то говорили, что-то решали и уходили. Она, как зомби, покорно выполняла все, что от нее требовалось, не отводя глаз от двери в ожидании Салеха, но его все не было… ни одной весточки, ни одного слова с того самого дня. Может, он уже разлюбил ее… Может, она ему больше не нужна… Не хочет видеть ее больше. Может, зря она ждет, и он уже никогда не придет к ней… А может быть, с ним что-то случилось, и он нуждается в помощи… Если бы только знать, что с ним все в порядке, она бы мысленно отпустила его и ни в чем бы не упрекнула. Пусть разлюбил, зато живой… Доведенная до отчаяния, она мечтала только о том, чтобы проснуться и чтобы ничего этого не было в ее жизни, а весь этот ужас оказался кошмарным сном...

Во второй половине дня ее повели в хамам, и несколько самых искусных и опытных рабынь взялись за подготовку Шакры к первой ночи любви с повелителем. Распарили и очистили кожу девушки скрабами, избавили от всей растительности на теле и после бодрящего тонизирующего массажа покрыли нежную, гладкую кожу ароматизированными маслами… сделали маникюр и педикюр. Нанесли рисунки из хны на руки, и раскрасневшуюся, благоухающую и посвежевшую девушку накрыли простынкой и оставили перевести дыхание.

— Сайидати… как же вам повезло! — без умолку трещали служанки. — Союз, скрепленный сегодня, в такой благословенный небесами день, — он самый крепкий, самый надежный, полный любви и счастья, и никогда не распадется, потому что Всевышний специально отправляет ангелов на землю, чтобы они оберегали и защищали эти союзы, скрепленные в этот день. А связать свою судьбу с самим эмиром Хафрака и знать, что союз никогда не распадется, — что может быть для женщины желаннее, чем это…

Это пугающее «никогда не распадется», с придыханием мусолившееся служанками, рвало душу и резало слух. Шакре было больно даже слышать об этом. Провести с ненавистным эмиром всю жизнь — даже мысли об этом ранили сильнее, чем удар ножа… Ее одели в роскошное кораллового цвета платье с золотой вышивкой и россыпью мельчайших жемчужин на груди.

Широкие рукава слегка приоткрывали изящные запястья девушки, а развевающийся воздушный подол мягкими волнами струился до пола и легким шлейфом тянулся следом. Тонкую талию затянули в вышитый золотом бархатный пояс цвета аквамарин. Для платья использовали отрез тончайшего шелка изысканного кораллового цвета, аналогов которому еще не было в халифате; он хранился в сундуке под большим замком в ожидании особого случая и был завезен из Китая вместе с сотнями метров других тканей специально для королевской семьи Хафрака.

Весь день главная придворная швея со своими помощницами, не прерываясь ни на минуту, работали не покладая рук, чтобы к вечеру платье было готово, и, к счастью, им это удалось. На ноги девушка надела мягкие туфли из овечьей кожи с заостренным носиком по местной моде, которые ей презентовал придворный обувщик. Украшений не было совсем, и это было частью традиции. Предполагалось, что ювелирные украшения повелитель сам преподнесет своей новоявленной избраннице в качестве подарка. В довершение ко всему волосы, уложенные в высокий пучок, покрыли шелковой шалью цвета аквамарин и чалмой намотали на голову. По старой традиции Хафрака, которой уже многие сотни лет, наложница повелителя в свою первую ночь любви должна снять с головы платок и, склонив голову, опустить его под ноги своего повелителя, а следом и сама опуститься на пол перед ним в знак покорности и подчинения своему мужчине и признания его своим господином и хозяином….

Когда все приготовления уже были завершены и любовное гнездышко готово для ночи любви, оставалось только дождаться приказа и подавать ужин на стол. Все вышли из комнаты, оставив наконец измученную и отчаявшуюся девушку одну. Шакра сидела в кресле, прижав к себе ноги и обхватив их руками, не беспокоясь о том, что платье может помяться, прическа — растрепаться, а шаль — соскользнуть с головы... В состоянии полной прострации, уже не надеясь ни на что и не ожидая ничего хорошего впереди. А очень скоро, когда ненавистный эмир войдет к ней, ее жизнь сократится до размеров этой комнаты и перестанет иметь для нее хоть какую-то ценность, потому что она уже не будет принадлежать себе, а всецело будет зависеть от прихотей этого человека… хорошо бы, если человека…

Когда в открытое окно влетело что-то тяжелое и упало в центре комнаты, она несколько минут невидящим взглядом смотрела на предмет, пытаясь собраться с мыслями и понять, что это может быть. Это был небольшой камешек, завернутый в клочок бумаги и, возможно, не случайно залетевший в окно. Вдруг сердце дрогнуло и громко застучало; она еще и сама не понимала отчего, но, мгновенно вскочив с кресла и схватив его, дрожащими, непослушными руками быстро развернула.

«Хабибти (араб. любимая). Выгляни в окно. Люблю тебя. Салех»

Невидящими глазами, полными слез, снова и снова девушка перечитывала записку, не веря собственным глазам, и, глотая слезы, кинулась к окну. Внизу и правда стоял Салех, напряженно всматриваясь в ее окна, пока наконец не увидел ее очертания сквозь тяжелую штору. Спустя мгновение их взгляды встретились. Слезы застилали глаза, размывая черты дорогого сердцу лица. Неужели это правда? Неужели не мираж, не видение, не плод больного воображения? Когда казалось, что все кончено, когда уже смирилась со своей незавидной участью, — и вдруг эта коротенькая записка, всего несколько незамысловатых слов вернули ее к жизни… Он здесь, он пришел за ней, он все еще любит ее, он не опустил рук, не испугался гнева правителя, не отказался от борьбы за нее… за них… за их будущее. Окна выходили в сад, где в это время суток бывало безлюдно и довольно темно. Стараясь не привлекать случайного внимания, он молча подавал знак спуститься из окна.

Времени на размышления не оставалось совсем, и, стараясь не потерять ни секунды, Шакра стала хаотично носиться по комнате в поисках веревки или чего-то еще, чтобы спуститься со второго этажа. Не придумав ничего лучше, она стянула шелковые простыни с ложа любви, так тщательно продуманного и подготовленного прислугой под чутким руководством Махи, и, связав их друг с другом, привязала один конец к ножке кровати, а второй сбросила в окно… Платье мешало передвигаться, то и дело ноги цеплялись за шлейф и путались в подоле, заставляя спотыкаться на ровном месте. Как же она мечтала избавиться от него, но самостоятельно, без чьей-либо помощи, сделать это было сложно, да и времени уже не оставалось совсем. Задрав подол как можно выше, намотала его на руку и взобралась на подоконник, но в последнюю секунду остановилась и оглянулась назад… Скользнула взглядом по роскошному интерьеру огромной комнаты: по большой кровати с балдахином, немного раскуроченной ею, с кучей мягких подушек, шелковым бельем и нежнейшим покрывалом из верблюжьей шерсти; по белоснежному ковру на полу и тигровой шкуре; по мягкому дивану с креслами, по дорогим зеркалам в золоченых рамах, изящным вазам из оникса — и негромко произнесла:

— Нет, Фалах, я ни за что не смирюсь с участью бесправной рабыни, которую ты мне уготовил, и никогда не склоню перед тобой головы. Как видишь, не все в этом мире в твоей власти и зависит от твоих желаний. Я победила, а ты проиграл. — И, стянув с головы шаль, она без сожаления бросила ее на пол. — Прощай...

Аккуратно, чтобы не зацепиться платьем за подоконник, стала осторожно спускаться, а внизу, взобравшись на большой пень, вероятно припасенный заранее, Салех поймал ее за ноги и, крепко удерживая, помог ей справиться с широким платьем и спуститься. Когда наконец он принял любимую женщину на руки, то, не справившись с чувствами, схватив ее в охапку, несколько долгих минут мужчина страстно целовал ее.

— Хабибти… — шептал он ей в губы. — Как же я скучал по тебе… Хабибти…

— Я думала, что ты разлюбил меня… что ты уже не придешь! — прижималась к нему взволнованная девушка.

— Прости… Я не мог раньше… Очень тебя люблю…

— Я тоже тебя люблю… Очень...

Взявшись за руки, молодые побежали в сторону сада, где недалеко от калитки их дожидались лошади. В спешке он достал из дорожного мешка бедуинский плащ, набросил на нее и помог взобраться в седло… а потом вскочил на свою лошадь, и вдвоем они поскакали в сторону дворцовых ворот. Погода стояла теплая, спокойная — ни ветра, ни пыли. При свете яркой луны, пришпорив лошадей и не сбавляя скорости, они неслись по безмолвной пустыне, избегая караванных трактов, опасаясь погони и в стремлении уйти как можно дальше.

Под самое утро, когда все еще было темно и солнце не успело появиться на горизонте, когда уже чувствовалась утренняя свежесть и едва заметное пробуждение природы, всадники оказались возле небольшой заброшенной фермы, состоявшей из нескольких небольших полуразрушенных строений, почти засыпанных песком. Решили остановиться и передохнуть. Лошади устали от долгой скачки и громко ржали, отказываясь идти. Привязав их к стволу высохшего дерева, Салех помог девушке спешиться и, не выпуская из крепких рук, стал покрывать ее лицо поцелуями…

— Хабибти… наконец-то я держу тебя в своих руках…

— Салех… Милый… Я так тебя люблю... Я ждала тебя днем и ночью... тебя не было столько дней… Я думала, что ты меня больше не любишь, что отказался от меня…

— Мне запретили покидать свою резиденцию, я не мог прийти к тебе. А сегодня мне удалось тайком бежать. Я так скучал по тебе… Хабибти… — Крепко прижимая ее к себе, горячими жадными губами он целовал ее губы, глаза, шею... Свободной рукой водил по ее волосам, плечам, спине… Обняв любимого за шею и всем телом прижимаясь к нему, девушка стала сама целовать его — неумело, смущенно, но страстно, безоглядно, жарко… Его рука плавно перешла на бедра; сжав ее упругую ягодицу, он рывком притянул ее к своему возбужденному члену, который тут же уперся в живот девушки. Из груди ее вырвался громкий вздох… Запрокинул ее голову назад и с хрипом, в каком-то диком угаре впился ей в шею, то ли целуя, то ли кусая ее… Горячие губы плавно переместились на плечи, оставляя за собой влажный след, на упругие груди, напряженные соски которых соблазнительно выпирали сквозь тонкий шелк… спустились ниже… Прижался лицом к ее мягкому животу и опустился ниже… Руки крепко обвили стройные бедра и сомкнулись за спиной... Она почувствовала сквозь нежную ткань жар его упругих губ на самом сокровенном месте.

— Ты сводишь меня с ума… Хабибти, — шептал он страстно. — Хабибти… хочу тебя… хочу всю… до последнего вздоха… последней капли…

Закрыв от наслаждения глаза, она полностью отдавалась этим новым и приятным для нее ощущениям, захлестнувшим ее с головой… чувствуя, как внизу живота появилось странное тепло, неторопливо разрастаясь и сладко пульсируя, растекаясь по всему телу.

— Мы с тобой снова одни среди диких песков Аравии… Как будто одни на всем свете… Наверное, это пустыня оказывает на нас магическое воздействие, — прошептала она, слушая его хриплое дыхание и учащенный стук сердца…

Чувствуя нарастающее возбуждение, тяжело дыша, из последних сил Салех заставил себя отстраниться от нее. Если бы только она не была невинна, то взял бы ее, горячую, прямо здесь, на песке, во всех позах, чтобы стонала, визжала от наслаждения и удовольствия, но тронуть не посмел… нет никаких условий — ни переодеться, ни искупаться, да и после секса она не сможет сидеть верхом: нежная, израненная плоть не выдержит седла и многочасовой изнурительной скачки…

Молча постелив на песке широкий плащ, он опустился на него и сквозь сжатые зубы процедил:

— Иди ко мне… Нам нужно отдохнуть немного.

Острые сухие колючки цеплялись за подол платья, расцарапав нежный шелк. Задрав его как можно выше и оголив свои стройные ноги, Шакра решительно шагнула к Салеху, так и не поняв причину резкой смены его настроения. Вид голых девичьих ног чуть не свел его с ума. Обняв ее за колени и больно их сжав так, что девушка невольно вскрикнула, он уткнулся лбом в нежную кожу и едва слышно прохрипел:

— Прикройся. — И грубо дернул за подол… — Ложись, поспи немного, уже почти утро, через час отправляемся дальше. — Протянув руки, он рывком уложил

ее рядом с собой.

— А куда мы направляемся? — Девушка спиной прижалась к нему, чувствуя жар его тела, и устроила голову на его руке. Свободную руку он положил на нее и, слегка поглаживая ее груди, жадными губами впился ей в плечо.

— В Дунияс… Это восточная провинция Хафрака… Там живет мой дядя, мы направляемся к нему. Я знаю, он не побоится гнева Фалаха и приютит нас… а потом посмотрим… мы можем с тобой уехать куда-нибудь… в Ирак, например… или в Кувейт…

— А далеко этот Дунияс находится?

— Четыре дня пути. А мы с тобой на лошадях и без груза... думаю, и того быстрей.

— Мне все равно… лишь бы с тобой…

— Главное, чтобы погода не испортилась.

— Я так счастлива… мне даже не верится, что мы смогли сбежать.

— Поспи, отдохни хоть немного, через час я разбужу тебя… — и он внимательно огляделся вокруг, старательно прислушиваясь к звукам природы, но ничто не насторожило его чуткий слух. Лошади паслись рядом, обгладывая полусухие кустарники, кругом стояла девственная тишина…

***

Первой тревогу из-за исчезновения главной наложницы эмира подняла Маха. Она не доверяла ей, считая, что та только создавала видимость, что смирилась со своей участью, а на деле придумывала планы побега. Ей и так уже досталось от шейхи Фатмы за то, что поселила ее в гареме, и от Салеха за то, что потерял ее… А если эта девица, не дай Аллах, еще что-нибудь выкинет, то ей придется отвечать уже перед самим эмиром, тогда она не даст и гроша за свою голову… Поэтому Маха все время присматривала за девушкой.

На душе у женщины весь день было неспокойно. Она предчувствовала что-то неладное, и потому минут через пятнадцать после того как ушла прислуга, оставив ее дожидаться повелителя, она вошла в комнату… и, мгновенно оценив ситуацию, похолодела от ужаса. О Аллах, как чувствовала… как чувствовала, что эта хариба (араб. чужестранка) доставит нам еще немало хлопот. Не теряя самообладания и ни секунды драгоценного времени, она сразу позвала охрану, и начались поиски беглянки.

Фалах открыл средних размеров коробочку, обитую красным бархатом, с золотой эмблемой в виде скрещенных сабель в верхнем левом углу... и перед тем как войти к Шакре, еще раз взглянул на ювелирный комплект, аккуратно уложенный на бархатной подушечке на дне коробки. Это был его личный выбор; он не сомневался, что элегантное золотое колье с сережками в виде капель с голубыми сапфирами идеально подойдут к ее неотразимым глазам, подчеркнув их голубизну и красоту.

Он вертел в руках колье, когда постучали в дверь:

— Мой господин. — Саттам был чем-то обеспокоен, Фалах это сразу заметил: он чувствовал людей и их эмоциональное состояние, как зверь на охоте. — Шакра бежала.

— Как бежала? — мгновенно отреагировал мужчина, еще не до конца осознав, что произошло.

— Через окно своей комнаты. Внизу ее уже дожидались, это были мужские следы, — сказал он напряженно, опустив глаза, зная, что эта новость вызовет страшный гнев его господина.

Ладони сжались в кулаки. Но он безупречно владел собой — сказывался многолетний опыт правления Хафраком железной рукой. Холодное, бесстрастное лицо, еще минуту назад расслабленное и спокойное, уже ничего не выражало, кроме ледяного спокойствия. И только черные пронзительные глаза, казалось, стали еще темнее и смотрели с угрозой. Это был уже не Фалах, который собирался провести ночь любви со своей новой пассией и был в прекрасном расположении духа, а жесткий и властный эмир, привыкший к покорности и подчинению, не умеющий проигрывать или отступать.

— Скорее всего, поблизости их дожидались лошади, на которых они могли покинуть дворец, — продолжил помощник… но Саттам слишком долго служил эмиру и знал, что за кажущимся спокойствием в нем сейчас со страшной силой закипает гнев, превращаясь в огромный кипящий котел и грозясь в любую секунду вырваться наружу. — Сейчас там работают люди… Я доложу, как только будет известно.

— Хамида ко мне! — скомандовал жестко и, как только за ним закрылась дверь, раскрыл ладонь и брезгливо швырнул украшение в дальний угол. Несколько поломанных кусков драгоценного металла, которые еще совсем недавно были дорогим ювелирным изделием, со звоном брякнулись об стену.

Он и не сомневался, что это Салеха рук дело, но в данный момент его волновал не брат — с ним он отдельно разберется… Эта строптивая девица не давала ему покоя, ее нужно найти, чего бы это ни стоило… Даже если для этого придется перебрать всю пустыню песчинку за песчинкой, это его не остановит. Он не собирался прощать ей такого откровенного вызова; ее найдут и вернут. Она отработает за то, что сделала… отработает сполна и еще тысячу раз пожалеет о том, что сделала...

Салех проснулся от резкого визга и громкого конского ржания... он и не заметил, как заснул. Хотел вскочить, но не смог: его крепко удерживали за руки и за ноги, придавив к песку, а группа вооруженных всадников кружилась вокруг. Перед ним стоял мрачный и хмурый Хамид и молча смотрел на него. Двое воинов подняли на ноги брыкающуюся Шакру и под ее громкий визг грубо оттащили в сторону…

— Салех… Салех… Отпустите меня… Отпустите… Салех! — отчаянно кричала она.

Салех попытался вырваться, схватиться за саблю, висевшую на поясе, но двое крепких воинов скрутили его и удерживали с двух сторон.

— Что это значит? Уберите от меня руки! — приказал он жестко, перестав сопротивляться. — Забыли, кто перед вами?

— Салех, это приказ повелителя, — спокойно произнес немногословный Хамид. — Я должен доставить вас во дворец.

Шакра все еще брыкалась, билась ногами и громко вопила:

— Я туда не вернусь… Отпустите… Салех, помоги мне! — Она не сомневалась в том, что ее накажут за непослушание, за то, что ослушалась грозного эмира, и не теряла надежды, что им все-таки удастся спастись.

— Я не стану тебе подчиняться! — грубо рявкнул Салех, впившись глазами в своего визави. — Забирай своих людей и убирайся отсюда!

— Мои люди здесь ни при чем, и ты это знаешь.

Наследный принц Хафрака хорошо знал, что навряд ли найдется кто-то в халифате, кто осмелится ослушаться или пойти против решения эмира. Его власть была безграничной, а авторитет непререкаемым.

— Не трогайте меня… Отпустите… Я все равно не вернусь назад! — отчаянно кричала она охрипшим, прерывающимся на рыдания голосом. — Я не хочу… не хочу… Нет… Лучше убейте сразу… Салех… Салех... Отпустите… Пожалуйста…

— Дай нам уйти… Я приказываю… — Его злой взгляд, казалось, мог, как мечом, пронзить насквозь, но вывести Хамида из себя еще никому не удавалось. Он как мужчина хорошо понимал Салеха и даже сочувствовал ему, но он воин, привыкший выполнять приказы своего повелителя и готовый в любую секунду, без раздумий, отдать за него жизнь.

— Это бессмысленно. — Хамид тяжело посмотрел на принца. — Салех... Ты достойный сын легендарного шейха Фахда и брат шейха Фалаха. В тебе течет кровь твоих знаменитых предков, которых ты ни разу не осрамил. Я не стану унижать тебя перед своими людьми и никому не дам это сделать. Соберись. Ты наследный принц Хафрака, сохрани свое достоинство и сдайся сам… Я тебя не тороплю… — и он повернулся к Шакре. Сидя на песке, она захлебывалась в рыданиях. Хамид хотел добавить: «Попрощайся со своей девушкой», — но понял, что в этом случае его слова были бы неуместны, и молча кивнул своим воинам отпустить принца.

Влюбленных разделяли всего несколько метров, но между ними уже пролегла целая пропасть, и в слабом свете первых солнечных лучей они жадно смотрели друг на друга, не отводя взглядов, в отчаянной попытке в последний раз насмотреться, надышаться, насладиться обществом друг друга, запомнить любимые черты, мгновения счастья и унести с собой в памяти, прекрасно понимая, что с этой минуты их пути расходятся и судьба никогда не даст им второго шанса.

Салех добровольно отдал Хамиду свою боевую саблю и позволил себя арестовать. Связав руки, его посадили на лошадь, поводья которой удерживал в руках один из всадников. Наброшенный сверху плащ скрывал личность наездника и веревки на его руках, чтобы избежать ненужных кривотолков и сплетен в народе во время передвижения по городу.

Пытаться успокоить Шакру, взывать к ее благоразумию оказалось бесполезной затеей — у девушки была истерика. Все еще отчаянно брыкаясь, она не давала посадить себя на лошадь. Ее быстро завернули в плащ с головой так, что она не могла даже пошевелиться и издать хотя бы звук, и перекинули через коня Хамида.

Женщина, которая только что появилась в Хафраке, а уже наделала столько шума; которая заставила говорить о себе, пожалуй, весь народ; которая очаровала двоих самых влиятельных людей в халифате и, возможно, навсегда рассорила их друг с другом; женщина, из-за которой брат пошел против брата… Хамид не мог рисковать ею и доверить кому-нибудь из своих людей. На нем лежала вся ответственность за нее, и потому, завернутая коконом, она теперь лежала перед ним поперек лошади, привязанная к седлу, и не издавала ни звука. Перепроверив напоследок веревки и узлы и убедившись, что ее дыханию ничего не мешает, мужчина вскочил в седло и, еще раз окинув взглядом поле действий, подал знак своим воинам и пришпорил коня. Солнце медленно поднималось над горизонтом, неторопливо освещая бескрайние просторы пустыни. Группа всадников выполнила поставленную перед ними задачу и бодро тронулась в обратный путь.

***

Был уже полдень, солнце стояло в зените, когда Хамид со своими людьми проскакали в малый двор дворца и спешились у входа в здание. Там уже собралась большая разношерстная толпа, ожидающая возвращения беглянки, которую должны были с позором вернуть назад, и каждый считал своим долгом плюнуть в нее и заклеймить позором.

Хамид спустил девушку с коня и поставил на ноги. Она неуверенно покачнулась, но он не дал ей упасть. Почувствовав твердую почву под ногами, она со злостью сорвала с себя плащ и откинула в сторону. Нервно отбросила с лица растрепанные волосы и, не обращая ни на что внимания, стала усиленно растирать затекшие руки… Вдруг из-за спины раздался окрик, заставив ее резко обернуться, и только теперь она заметила толпу, которая угрожающе обступила ее и громко заверещала…

Все внимание было приковано к белой чужестранке, только поэтому Салеху удалось остаться незамеченным и в сопровождении нескольких воинов незаметно проникнуть в здание. А девушке предстояло в начале пройти сквозь строй кровожадной толпы, в которой преобладали агрессивно настроенные женщины, люто возненавидевшие ее еще с самого первого упоминания о ней и готовые в любую секунду наброситься и расцарапать ее красивое лицо.

Хамид не отходил от девушки ни на шаг, чтобы, в случае если придется, встать на защиту. Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, она тронулась

с места. Толпа тут же расступилась перед ней и замолчала. Они разглядывали ее как под микроскопом, подмечая каждую мелочь, каждую деталь ее изрядно потрепанного вида… Светлые, непривычного цвета для местных жителей волосы были неприлично растрепаны и бесстыже выставлены напоказ; платье мало напоминало тот наряд, что был на ней еще накануне вечером: нежнейший шелк был местами разорван, весь подол в затяжках, в разрывах и в колючках, жемчужины местами поотпадали, а пояс куда-то пропал — вероятно, сорвался где-то в дороге.

Приличная женщина никогда не позволит себе выйти на публику в таком виде — так то приличная, а эта… а эта — грязная шармута, развратница… какая же она женщина... Кто-то смотрел на нее с неприязнью, кто-то с завистью, кто-то с презрением, но все — с осуждением… Эта чужестранка посмела ослушаться их великого повелителя и опозорить его достойное имя, но ей и этого показалось мало… Вместо того чтобы стыдливо опустить глаза и горько раскаиваться, она смело встала тут перед добропорядочными людьми и с вызовом смотрит на них, чем вызвала еще больший гнев у и без того беснующейся, обозленной толпы.

— Шармута! (Араб. шлюха) — громко раздалось в толпе.

— Нагулялась? — следом отозвался другой голос. — Вы посмотрите на нее, выставила себя на всеобщее обозрение, бесстыжая, и даже не пытается прикрыться…

— Шлюха! — крикнул кто-то. — Потаскуха… Подстилка… Шармута... — поддержали отовсюду, и толпа загудела с новой силой.

— Забросать ее камнями! Ей не место в Хафраке! — раздался отчетливый голос среди общего гула, и, угрожающе приближаясь, толпа поддержала: — Бей ее!

В мгновение ока Хамид шагнул навстречу и, обнажив саблю, злобно зарычал:

— Зарублю каждого, кто тронет ее! — и устрашающе обвел толпу взглядом. Жестом он остановил своих воинов, почувствовавших угрозу и готовых прийти на помощь.

Еще совсем недавно беснующаяся толпа испуганно притихла и замерла, не решаясь ослушаться грозного окрика. Все с опаской поглядывали на двухметрового великана с мрачным лицом и огромными кулаками, сопровождающего беглянку, который вместо того, чтобы наказать эту чужеродную развратницу и блудницу, так яростно ее защищал. И если бы не он, то они бы с наслаждением расправились с ней, но под его мрачным взглядом были вынуждены отступить.