Глава 4

Шакра не знала, сколько дней прошло. Один? Три? Неделя? Время здесь замерло вместе со свободой — растворилось в этих стенах, в тяжёлом воздухе покоев, куда не долетало ни звука с улицы, ни дуновения ветра, ни человеческого голоса, который говорил бы с ней по-доброму. Эмир не пришел ни разу. Ни взгляда, ни слова. Это было страшнее любого наказания. Страшнее гнева, страшнее криков — эта тишина, плотная и зловещая, как предгрозовой воздух, в котором уже чувствуется запах молнии, но самой грозы ещё нет. Она ждала. Она всё время ждала — и не знала чего: прощения или приговора.

А прислуга… Прислуга не молчала. Они приходили, склонялись, будто с сочувствием — и травили душу. Слово за словом, как яд, медленно, с наслаждением. Сообщали, что казнь уже решена.

— Говорят, его казнят первым. Обезглавят на рассвете...

— А её — на главной площади. При всём народе. Так велит закон Хафрака за прелюбодеяние...

— Камнями. Говорят — камнями...

Шакра сидела у стены, обхватив колени руками, и эти слова падали в неё, как капли кислоты, прожигая насквозь. Она пыталась не слушать — затыкала уши, зажмуривалась, но слова находили её. Они умели просачиваться сквозь ладони. Камнями. Обезглавят. Салех. Каждое их слово впивалось в нее, как удар. Каждое оставляло синяк на сердце.

— Таковы законы Хафрака… — шептали они. — Так было всегда.

И она верила. Потому что страх не оставляет места сомнениям. Шакра перестала есть. Пища застревала в горле, словно сама жизнь отказывалась в ней держаться. Сон не приходил — только беспокойные, обрывочные видения, в которых она слышала гул толпы, чувствовала на коже удары, видела, как падает Салех… и просыпалась с криком, задыхаясь, хватаясь за грудь, будто сердце вот-вот разорвется.

Шаги в коридоре — она вздрагивала и замирала, вся превращаясь в слух: «Это за мной?» Звон ключей — сердце останавливалось на полуударе. Голоса за дверью — она поджимала ноги, вжималась в угол, как будто стены могли защитить её, спрятать, поглотить. Она боялась. До дрожи. До потери разума. Но не столько за себя. Самое страшное было представить его смерть. Салех. Его глаза. Его голос. Его руки, в которых она однажды почувствовала себя живой. Он умрет из-за нее. Эта мысль не просто пугала — она разрывала. Сжигала изнутри, превращая страх в невыносимую вину.

— Нет… — шептала она в пустоту. — Нет, только не он…

И однажды, когда страх стал невыносимым, когда казалось, что еще мгновение — и она просто сойдет с ума, Маха сказала ей это. Спокойно. Почти буднично.

— Ты можешь спасти его.

Эми даже не сразу поняла смысл этих слов. Они прозвучали как нечто невозможное, как слабый луч в кромешной тьме.

— Попроси эмира, — продолжила Маха. — Попроси встречи. Умоляй. Торгуйся. Унижайся, валяйся в ногах, если придется. Нет гарантии, что он согласится… но если ты хочешь сохранить жизнь любимому — ты обязана попытаться.

Шакра молчала. Внутри нее боролось все — страх перед эмиром, гордость, остатки достоинства… и любовь. Любовь победила. Она подняла голову. В ее глазах еще была боль, но сквозь нее уже пробивалось решение — острое, как клинок.

— Передай эмиру... — голос Шакры сорвался, но она сглотнула слезы и закончила: — Передай, что я молю о встрече. Я приму любой суд, лишь бы он выслушал меня.

Это было сказано тихо. Но в этом шепоте было больше силы, чем в любом крике. И она ждала. Каждое мгновение ожидания было пыткой, такой же мучительной, как мысли о казни. Она не знала, что страшнее: отказ… или согласие. И когда ей сказали, что эмир примет ее, она на мгновение перестала дышать. Надежда вспыхнула в груди — болезненно, ярко, почти невыносимо. Впереди был разговор, от которого зависела жизнь. Его жизнь. И, возможно, ее душа.

***

Стоя перед ненавистной дверью, Шакра мысленно готовила себя к встрече с эмиром, своим заклятым врагом. Она была готова пожертвовать всем на свете, только чтобы не входить в нее, избежать этой проклятой встречи и никогда не видеть его больше, но выбора у нее не было. Их с Салехом жизни сейчас находятся в его руках и зависят от его решения. Он единственный, кто сможет спасти ее и любимого от неминуемой смерти…

Пытаясь унять дрожь во всем теле, Шакра глубоко вдохнула и выдохнула, сжала в кулачки трясущиеся руки и неуверенно шагнула вглубь. Ей впервые с того самого дня, когда она пришла в себя в хижине старого Мустафы и Нуран, стало по-настоящему страшно… Леденящий душу страх разлился по всему телу и парализовал рассудок, и лишь одна мысль пульсировала в воспаленном сознании: «Он должен жить… Он не может умереть». Страх за жизнь любимого оказался гораздо сильней, чем страх за собственную жизнь… и заставил ее, забыв о гордости и самолюбии, прийти на поклон к ненавистному тирану... Опустив глаза, она стояла перед ним, забыв, что еще несколько дней назад смело смотрела ему в лицо и бесстрашно дерзила, наивно полагая, что это сойдет ей с рук… а теперь покорно ждала, когда он позволит ей говорить… конечно, если позволит...

Несколько минут… мучительно долгих минут… а он молчал, пронизывая ее насквозь огнем своих черных глаз… И, вальяжно откинувшись на диване, в свободных широких штанах и в расстегнутой на все пуговицы рубашке, открывающей взору крепкую грудь в черных завитках волос, он внимательно наблюдал… Он даже не сомневался в том, что она попросит о встрече… Знал, что сама придет... и ждал. Шесть долгих дней, немного терпения — и вот она стоит перед ним: бледная, опустив голову, пытаясь справиться с дрожью в теле… Злость, кипевшая в нем, понемногу остывала, но все еще не давала покоя. К счастью, он был занят важными делами, иначе обрушил бы на нее весь свой гнев или еще хуже — свернул бы шею… Но стоило ему увидеть ее, как все в нем забурлило с новой силой, как будто и не было этих дней, когда он усиленно боролся с собой, отгоняя от себя мысли о ней… Она волновала его, будила в нем все его мужские инстинкты, ломала внутренние установки, а желание обладать ею заслонило собой все остальные чувства и желания... Но наконец его ожидания увенчались успехом… и он ее уже точно от себя никуда не отпустит...

— Ты просила о встрече, — раздался наконец его обманчиво спокойный голос. — Говори.

Ресницы дрогнули, полный отчаяния взгляд устремился на него… В голове мужчины промелькнула идиотская мысль, что можно бесконечно смотреть на огонь, воду и в ее пленяющие красотой глаза… Аюни... Выглядела она безупречно, не без удовольствия отметил он. Изящное голубое шелковое платье, отражаясь в глазах, подчеркивало их синеву, от чего они казались глубокими и томными. «Знает, сука, что смотрится выигрышно в этом цвете… специально подбирала… готовилась… Ну-ну...»

— Салех… Он… Он ни в чем не виноват… Это была моя идея… Это я уговорила его бежать, — эмоционально заговорила она, но голос дрогнул, и, не сводя с него испуганных глаз, она замолчала.

— А от меня чего ты хочешь?

— Не трогай его… Прошу тебя… Он не знал, на что шел… просто поддался моим уговорам, — голос заметно дрожал…

Что? Он не ослышался? Она пришла просить за Салеха? Ее жизни угрожает опасность, а она просит за кого-то, наплевав на себя? Глаза потемнели от гнева, кисти рук непроизвольно сжались в кулаки, и, чувствуя, как злость закипает в нем с новой силой, он встал и медленно направился к ней. Его бронзовая кожа казалась темней на фоне белой рубашки, борта которой свободно свисали, демонстрируя широкую крепкую грудь и плоский живот. Она с отчаянием смотрела в его холодное лицо и ждала… ждала с замиранием сердца… хотя бы слова, хотя бы одобрительного взгляда… Гнетущее молчание затянулось.

— Почему ты молчишь? Скажи что-нибудь, пожалуйста… — взмолилась она.

— Он уже взрослый мужчина и должен сам отвечать за свои поступки, — хладнокровно выдавил он из себя.

— Ты

же тоже был когда-то моложе и тоже, наверное, ошибался… Неужели у тебя нет ни капли жалости к нему?

— Жалости? Хмм… Жалость разрушает мужчину, делает его трусливым, слабым и бесхребетным… Поверь мне, это не самые лучшие качества для мужчины.

— Это ты так говоришь… Откуда тебе знать, что думает он? Может, это именно то, что ему сейчас необходимо.

— Салех — молодой, самодостаточный мужчина со здоровыми амбициями. Как ты не можешь понять, что, прося за него, ты унижаешь его, принижаешь его достоинство… Он скорее умрет, чем примет это от тебя.

— Но в чем его вина? Он всего лишь хотел защитить свою любовь, что плохого в этом? — ком стоял в горле и мешал говорить. — Любой уважающий себя мужчина, окажись на его месте, поступил бы так же.

— Он пошел против своего повелителя, а это самое тяжкое преступление, равносильно измене.

— Неужели в угоду своим амбициям и гордыне ты готов пожертвовать братом? Ты же можешь поступиться ими… хотя бы раз… ради спасения его жизни… Это же твой брат...

— Салех знал, на что шел… и хватит об этом! — жестко отпарировал он, давая понять, что разговор окончен…

Нет… не разговоры ему были нужны, тем более о другом мужчине… даже если этот мужчина родной брат… тем более, что брат. Ему была нужна она… вся… из плоти и крови... Слегка раскрасневшаяся от эмоций, бурливших в ней, полная негодования и гнева, отчего ее пронзительные глаза наполнялись страстью, а чувственное тело излучало жар и, подобно магниту, тянуло к себе, вызывая в нем плотские желания. Все внутри фонтанировало и клокотало, реагировало на каждый ее вздох, взгляд, движение… Рука тянулась к шейле, которая была аккуратно повязана вокруг головы и под которой отчетливо просматривался высокий пучок собранных на затылке волос, чтобы сорвать ее к черту, вытянуть из тугого пучка все шпильки и распустить их... Но он не спешил. Он не собирался довольствоваться крохами, которые придется насильно отбирать… нет... ему нужна Шакра, готовая покориться и по собственной воле отдать себя... Напрасно она искала в его лице хоть каплю сострадания — оно оставалось холодным и глухим к ее мольбам… Салех не может умереть… Он не должен умереть… За что? Что-то соленое защипало в глазах и потекло по лицу, дышать становилось все трудней, хотелось кричать, громко кричать, чтобы этот бесчувственный дикарь, который сейчас стоял перед ней и цинично разглядывал, наконец услышал ее, но слова обрывались от душивших ее рыданий.

— Пощади его… умоляю тебя… Пощади… — взмолилась девушка сквозь слезы, но мужчина молчал, всем своим видом показывая, что не намерен продолжать разговор… Снова гнетущая тишина, в которой слышны только ее всхлипывания и прерывистое дыхание… Снова он пугающе молчал, разрывая в клочья ее душу… Бесчувственная скотина, в глазах которого не было даже проблеска человечности… но она не собиралась сдаваться.

— Возьми мою жизнь и утоли наконец свою жажду крови! — не выдержала она. — Слышишь, меня казни, только его не трогай… — он отчетливо почувствовал, как в сердце воткнули тупой нож и повернули несколько раз. Мужчине никогда не проникнуть в потаенные глубины женской души, не осознать всю силу ее любви, не понять ее готовности к самопожертвованию ради спасения любимого.

— Шармута… Считаешь себя ровней наследному принцу Хафрака? Думаешь, что достойна заменить его собой? — зло усмехнулся он и пригвоздил ее своим тяжелым взглядом. — Неужели ты могла подумать, что твоя жизнь так дорого стоит? Мне казалось, что ты умнее.

Каждое его слово гвоздем вонзалось в воспаленный мозг… Он умел сделать больно. «Лучше бы ударил», — пронеслось в голове, — или убил, чтобы уже никогда не слышать и не видеть его…

— Всякая жизнь бесценна… И цена моей жизни ничуть не меньше, чем любая другая жизнь! — возмущенно бросила она ему в лицо.

— Забросать камнями за прелюбодеяние на главной площади столицы... вот цена твоей жизни.

Он специально делал больно, унижал, ломал ее, хотел видеть ее страдания… но облегчения ему это не принесло, ее боль была ничто в сравнении с тем, что испытывал он... Страх ломает людей, снимает кожу, оголяя их истинную сущность... Еще недавно с гордо поднятой головой она пыталась ему противостоять… а сегодня он был уверен, что в страхе перед неминуемым наказанием, которое обязательно последует за неподчинение его воле, она будет согласна на все, только чтобы избежать его. Но все пошло совсем не так, как он ожидал… Шакра была готова любой ценой спасти любимого, даже ценой собственной жизни…

— Пусть забросают… Даже если и так, я все равно не перестану любить Салеха!

— Прекрати унижаться, Шакра, противно слушать! — грубо рявкнул он. — Приносить себя в жертву — это удел мужчины… А ты — женщина, если еще не забыла об этом, и твой долг — нести себя с гордо поднятой головой.

Похоже, что забивание камнями для нее уже началось, и было это не на главной площади Хафрака, а в покоях эмира... Только его слова били гораздо больнее любых камней и оставляли в ее душе глубокие незримые раны…

— Да, я женщина, и помню об этом… но я другая. Я не знаю, из какого я мира, но думаю, что точно из того, где людей не забивают камнями за любовь, и я не боюсь выглядеть уродливой в твоих глазах… мне все равно, что ты думаешь обо мне, твое мнение ничто для меня! — морально опустошенная, раздавленная, уже не надеясь ни на что, она из последних сил пыталась противостоять ему...

— Если тебе нечего добавить, уходи, я занят, — холодно сказал он, выждав паузу, и, развернувшись, медленно пошел прочь.

«Как же должно быть Фалах ненавидит ее, что даже слушать не захотел…» Паника охватила разум, полные ужаса глаза застыли на его широкой спине, медленно отдалявшейся от нее. Последнее слово было за ним, и властный эмир уже озвучил его, и уходил, оставив ее в полной растерянности… Его спина… Его широкая спина… Нет… Он не может вот так вот уйти… Она не даст ему уйти, или всю жизнь будет жалеть об этом...

— Не уходи… пожалуйста… — голос сорвался, дрогнул от отчаяния. Почти не помня себя, Эми бросилась следом. Судорожно вцепилась пальцами в его рубашку, пытаясь остановить, удержать. Все произошло слишком быстро. Она резко потянула ткань на себя — и в следующую секунду Фалах уже стоял лицом к ней, а сорванная рубашка скользнула на пол.

Эми замерла. Перед ней был обнаженный мужской торс — крепкий, мускулистый, но изуродованный глубокими шрамами. Старые грубые рубцы пересекали бронзовую кожу, словно следы давней беспощадной войны, которую его тело когда-то пережило и навсегда запомнило. Дыхание перехватило. Широко распахнутыми глазами она смотрела на эти страшные отметины, и в груди медленно поднималась тяжелая волна потрясения. Она словно впервые увидела не всесильного эмира, не человека, внушающего трепет одним взглядом, а мужчину, через которого когда-то прошла боль. Испуганно отведя взгляд, Эми почувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Фалах медленно посмотрел сначала на рубашку на полу, затем на девушку. Он заметил ее растерянность, заметил ужас, мелькнувший в глазах при виде его шрамов. Но лицо эмира осталось непроницаемым.

— Я слушаю, — произнес он ровно. И от этого холодного, безучастного тона по ее коже пробежал озноб.

Опустив глаза, она порывалась сказать, но язык не слушался, как будто прилип к нёбу. Оказалось, что просить убить себя вместо Салеха было гораздо легче, чем произнести эти ужасные слова, но, видя недовольство на его лице, она с трудом заставила себя:

— Ты говорил, что хочешь мое тело… — раздался ее безжизненный голос.

— Хмм… — хмыкнул он, заметив, с каким трудом ей далось это решение. — И ты готова пожертвовать им?

— Да… — шепнула еле слышно, не поднимая головы, и потому не видела, как его смуглое лицо потемнело от злости и в глазах блеснул недобрый огонь.

Лучше бы он никогда не слышал этого «да». Она отказалась от него, от всего того, что он мог ей дать; она могла потребовать все что угодно, и он бы бросил все к ее ногам, но, отказавшись от него, она беззастенчиво, без капли сожаления, добровольно продавала себя — неважно за что… важен сам факт... «Шармута… лживая, фальшивая шармута… как же ему хотелось задушить ее… чтобы уже ничто не напоминало о ней, и забыть как дурный сон… но если это то, чего хотела она, то она его получит...»

— Хорошо… Покажи, на что ты готова пойти, чтобы спасти любимого? — с металлом в голосе произнес он, все еще надеясь, что она передумает. Девушка стояла в нерешительности. — Ну… Что ты стоишь? Покажи, насколько ты его любишь…

Лицо ее горело, сердце громко стучало, мысли путались — сделать оказалось сложнее, чем сказать. Шакра была уверена, что он сам возьмет ее и сделает все, что нужно, но он молча ждал от нее действий. Самое страшное — она не знала, что именно ей нужно делать. И трясущимися от волнения руками она стала расстегивать пуговицы на груди, которые поддавались с трудом. Ее охватила паника при мысли о том, что она должна оголиться перед мужчиной и он увидит ее самые сокровенные места, но отступать было некуда… Осторожно размотала шейлу (араб. шарф на голове) и отбросила в сторону. Взявшись кончиками пальцев за вырез платья, оголила плечи и слегка потянула вниз — нежный шелк легко скользнул по телу и опустился к ногам, оставив ее в тонкой, просвечивающей сорочке… Прошли несколько долгих секунд, но он не тронулся с места и все еще ждал. Сорочка опустилась следом, оголив ее юное тело. Вскрикнув, девушка попыталась прикрыть себя дрожащими руками, но это было бессмысленно.

— Подними глаза. — Сжавшись всем телом, она не отреагировала. — Посмотри на меня! — потребовал он настойчивей. Она была согласна отправиться хоть в ад, лишь бы только убраться отсюда, подальше от него…

— Опусти руки… Хочу видеть тебя всю… — Он беззастенчиво, с особым упоением стал разглядывать ее почти совершенное тело: длинная шея, аккуратные плечи, небольшая точеная грудь, как у статуэтки, острые розовые соски, стройные ноги… Кожа горела под его откровенным взглядом.

— Я предлагал тебе достойную жизнь в качестве своей главной женщины, но ты отвергла ее и предпочла роль

шлюхи, — грубо произнес он. — Видимо, эта роль тебе нравится больше... На колени!

Девушка в растерянности, не понимая, чего от нее хотят, взглянула на него и испугалась. Глаза сверкали зловещим огнем, на лице — едва заметная недобрая улыбка. От дурного предчувствия по спине прошел холодок.

— Я сказал: на колени! — скомандовал он. — Думаю, ты знаешь, как относятся к шлюхам... Не рассчитывай на большее… Это был твой осознанный выбор…

Под его надменным взглядом девушка опустилась на колени.

— Подойди ко мне, — он ждал, поглядывая на нее сверху вниз... Она молча поползла к нему, осознавая, что ее унижения только начинаются. — А теперь сделай так, чтобы мне понравилось, — и расстегнул ширинку.

Увидев его колом стоящее достоинство, девушка вскрикнула и испуганно отпрянула: вид огромного члена напугал ее. Но он зажал в кулак пучок ее волос и грубо прижал лицом к своему паху. Отступать уже было некуда — он бы и сам уже не выпустил ее из своих лап. Сжав сильнее волосы, оттянул ее голову назад и заставил поднять глаза.

— Давай, девочка… работай… теперь это твоя святая обязанность, — и, слегка надавливая, потерся членом о ее пухлые губы. — Языком… работай языком.

Взяв член дрожащими руками, она стала неуверенно облизывать его, снова и снова проводя влажным языком по всей длине… Громко зарычав от удовольствия, он стал подсказывать ей, что и как она должна делать и в какой последовательности… Девушка послушно выполняла его приказы: вначале неумело, неуверенно, но с каждым разом все увереннее и увереннее.

— Возьми в рот, — наконец прохрипел он.

Нежная плоть мгновенно отзывалась на ласки и наливалась кровью. От прикосновения ее губ, влажного языка, нежных пальцев мощные волны удовольствия раз за разом обрушивались на него и растекались по всему телу. Но вдруг, сжав сильнее затылок, мужчина, не церемонясь, грубо протолкнул свой член до упора и, с шумом втянув в себя воздух, замычал от удовольствия… Девушка вскрикнула, чувствуя, как глубоко в ее гортани пульсирует его достоинство, и, задыхаясь, попыталась вырваться… вытолкнуть его твердую плоть изо рта… Напрасные усилия… она была как в тисках… Шпильки вылетели из прически и попадали по мягкому ковру... волосы рассыпались на плечи и грудь.

— В глаза… смотри мне в глаза! — прорычал он и, поймав ее полный ужаса взгляд, слегка ослабил хватку и дал назад, пожирая ее помутневшими от удовольствия глазами…

Обнаженная… слишком откровенная… чувственность, граничащая с похотью… Покорный взгляд снизу вверх, способный свести с ума любого, даже самого черствого мужчину… она была прекрасна, как будто создана для чувственных удовольствий. Каждое ее движение отдавалось ноющей, сладкой тяжестью в паху и отправляло импульсы в его затуманенный мозг. Медленно стекающие капли пота на раскрасневшемся лице… частое, шумное дыхание через полуоткрытый рот… И вся в его власти... Не сдержавшись, провел тяжелой ладонью по ее лицу. Мокрым членом похлопал по ее влажным пухлым губам, и волна возбуждения снова накрыла его.

Не дав отдышаться девушке, снова вонзился в нее, пытаясь войти на всю длину… В тишине вечера раздался сдавленный девичий стон... Задыхаясь, судорожно пытаясь вдохнуть, она вцепилась пальцами в его бедра и попыталась оттолкнуть от себя… Но он легко сломил ее сопротивление и, надавив сильнее на затылок, стал мощными толчками вбиваться в нее… как будто наказывал за побег, за непокорность, за своенравие, и хотел сломать, приручить и сделать безвольной рабыней...

Слезы текли по напряженному лицу. Горло сводилось в спазмах. Рвотные рефлексы подступили к горлу, а экзекуция не прекращалась — наоборот, ее темп ускорился. Терпеть это больше не было сил… Единственное, о чем она мечтала, — чтобы скорее все это закончилось, чтобы этот зверь оставил ее в покое и все забылось как страшный сон. Хотя умом понимала, что это только начало, что самое главное наказание ее ждет впереди…

А дальше все было как в тумане… Лихорадочный блеск в глазах. Запрокинутая назад голова. Хриплый стон вперемешку с грязными ругательствами. Его пульсирующая плоть, бьющаяся в конвульсиях от оргазма… И как кульминация — что-то горячее и густое разлилось во рту, брызнуло в лицо, потекло по щекам, подбородку, по груди… Наконец долгожданный миг — его руки отпустили ее.

Еще не успела осознать в полной мере, что произошло, но поняла, что только что он унизил ее, смешал с грязью, оскорбил ее чувства, ее порыв спасти любимого… не оставив от самолюбия даже мокрого места… Дикарь, бесчувственное похотливое животное, для которого нет ничего святого… Лучше бы уж забросали камнями, чем сохранили такую жизнь, которая хуже смерти... Хотя бы не чувствовала себя такой грязной и развратной… «Ненавижу…»

Не в силах подняться на ноги, она бессильно опустилась на пол, уткнув свое измазанное спермой лицо в мягкий ворс ковра, уже не испытывая ни страха, ни смущения, ни стыда за свое совершенно обнаженное, грязное тело… не испытывая совсем ничего... ни чувств… ни эмоций… ни боли… как будто выжгли все, оставив в душе пустоту…

Ополоснувшись, он медленно выпрямился и неторопливо обмотал бедра полотенцем. В памяти все еще стояли ее дрожащие губы, сбивчивое дыхание, неловкие движения. То, что произошло между ними, оставило в душе Фалаха странный, противоречивый осадок. Тело помнило острое, почти болезненное наслаждение. Несмотря на ее неопытность, на робость и растерянность, с которыми она впервые пыталась угодить ему, желание вспыхнуло в нем с такой силой, что стоило лишь вспомнить о ней — и горячая волна снова прокатывалась по всему телу. Возможно, именно эта неискушенность и сводила его с ума сильнее всего.

Он видел ее страх. Видел, как своим напором почти довел ее до слез, как она едва сдерживала дрожь. Но жалость не тронула его сердце. Напротив — в нем только крепла жесткая уверенность: Эми должна понять и принять правила его мира. Любое неповиновение, попытка спорить, проявить характер или ускользнуть из-под его власти будут иметь последствия. И пока она не усвоит этот урок до конца, он не собирался дарить ей ни нежности, ни ласки, ни той пьянящей страсти, на которую был способен.

Он хотел сломить ее сопротивление. Медленно, терпеливо, шаг за шагом подчинить себе этот дикий нрав, заставить склонить голову перед его волей. И от одной только мысли о том, как однажды ее гордый взгляд сменится покорностью, внутри него разгоралось мрачное, почти опасное удовлетворение.

Вернувшись в комнату, увидел, что она неподвижно лежит на полу, на том же самом месте, где оставил... голая, вызывающая, красивая, в то же время хрупкая, создающая впечатление незащищенности, ранимости, как будто что-то сломалось внутри, что-то важное, что давало жизненные силы. Как заводная игрушка, у которой механизм вышел из строя или закончился заряд. Картина вызвала двоякие мысли: желание обнять ее, укрыть, защитить от всего мира боролось в нем с желанием взять ее тут же на ковре, не теряя ни секунды, измазанную спермой, сексуальную, соблазнительную, навалиться на нее всей массой и долбить, чтобы стонала и извивалась под ним, как змея… а потом еще и еще… и так много раз, пока не стала бы молить, чтобы оставил ее в покое...

— Иди ко мне, — нагнулся, чтобы поднять ее на руки, но она вскочила как ужаленная и отстранилась.

— Не трогай меня, дикарь… зверь!.. — истерично крикнула она и, не отрывая глаз от него, отползла в угол комнаты и, держась за стену, медленно поднялась на слегка дрожащие ноги.

В гневе она была еще соблазнительней: чувственные губы слегка приоткрыты, глаза злобно сверкают, словно прожигают насквозь. Обнаженная… казалась живым воплощением порока… Он неторопливо приближался к ней… на губах играла едва заметная улыбка.

— Не подходи ко мне… Сволочь бездушная… Извращенец! — зашипела она и забилась в угол.

— Я тебя не звал… Ты сама пришла и, как заправская шлюха, предложила себя… — он издевательски усмехнулся. — Тебе не понравилось?

— Отпусти меня!

— Что?

— Ты ведь получил, что хотел… Выпусти Салеха… и дай мне уйти.

— Я еще и не начинал даже, а ты уже хочешь уйти? — и, надавив на шею, пригвоздил ее в угол. Взвизгнув, она обеими руками схватилась за его руку, пытаясь убрать ее от себя.

— Отпусти, — прохрипела она, но он только сильнее стиснул пальцы, пережимая горло, заставив ее прекратить сопротивляться.

Шакра уже и сама поняла, что своим поведением ничего не добьется, а может его только разозлить… и, призвав в помощь все силы небесные, заставила себя абстрагироваться от всепоглощающей ненависти к нему и всему, что с ним связано… и, до боли прикусив губу, покорно опустила руки и прикрыла глаза.

Встав перед девушкой, Фалах внимательно, не торопясь, изучил ее глазами от макушки до самых кончиков пальцев ног. Не упустив ничего, ни одной даже крохотной родинки…

— Я именно такой тебя и представлял, — прошептал одними губами. Тяжелой ладонью пригладил спутавшиеся светлые волосы и заправил ей за ухо. Всей пятерней провел по лицу девушки сверху вниз, заставил разжать зубы и освободить губу, на которой отчетливо проступали следы от зубов, поиграл губами, сминая и надавливая на них, отмечая откровенную чувственность. Рука плавно прошлась по шее и, лаская бархатистую кожу, спустилась к груди.

— Посмотри на меня, — хрипло скомандовал он. Она не заставила его дважды повторять. Не позволяя ей отвести взгляда, накрыл ладонью грудь, слегка сжимая и поглаживая ее, и, раскатывая между пальцев затвердевший сосок, с удовольствием наблюдал, как меняются ее глаза…

Не в силах бороться с волнующими ощущениями, нахлынувшими на нее, Шакра непроизвольно лизнула губу и отвернулась.

— Я сказал: на меня смотреть! — ее затуманенные от возбуждения глаза, казалось, слегка изменились в цвете и выглядели посеревшими... Он почувствовал, как быстро его тело реагирует на нее: каждое прикосновение к ней отдавалось сладкой тяжестью в паху… Рука уже поглаживала гладкий живот и, слегка надавливая, спустилась ниже. Светлые волосики девушки приятно щекотали кожу; игриво прошелся по ним кончиками пальцев и горячей рукой накрыл ее лоно.

«Нет, Салех… ничего тебе тут не светит… Она моя... Моя женщина… Моя вся, и душой и телом… Каждый изгиб, каждая выпуклость, каждая впадинка, черточка, складочка… все мое… Никому ее не отдам...» Он страстно хотел любить ее, целовать, пить из нее, наслаждаясь вкусом ее возбуждения, но вдруг ужасная мысль острой иглой вонзилась в мозг и стала отравлять его изнутри… Салех уже был в ней…

Салех сделал ее женщиной… с ним она испытала первый в своей жизни оргазм… Салех… Салех… Салех… С трудом затухающий гнев закипел в нем с новой силой, рискуя взять верх над разумом… И снова бешеное желание сделать ей больно затмило собой все остальные эмоции.

Горячая рука, жадно ласкающая тело еще секунду назад, вдруг стала грубой и жестко зажала пульсирующую девичью плоть… Испуганно, порывисто вдохнув, девушка крепче вжалась спиной в стену. Резко притянув ее к себе, он схватился за упругие ягодицы и, не обращая внимания на ее сопротивление, стал с нажимом поглаживать средним пальцем ложбинку между напряженных полушарий.

— Думаю, здесь его не было, — цинично усмехнулся Фалах… Девушка визжала, била его по груди, брыкалась, но мужчина только сильнее тискал тугие формы и прижимал ее к своему возбужденному члену.

— Что ты делаешь? Не надо… Пожалуйста! — громко закричала она, отчаянно сопротивляясь.

— Как что? Буду трахать твою такую аппетитную заднюю дырочку… Она уже горячая и сладко пульсирует.

— Нет… Нет... Прошу тебя… Не надо… Нет… Нет… Нет!.. — змеей извивалась, не теряя надежды вырваться, не сомневаясь в том, что он способен на все, и боясь представить, что ей предстоит пережить, чем еще больше распаляла его…

— Почему нет? Может, ты передумала спасать Салеха? — деланно ласково спросил он, разводя ягодицы в стороны и пальцем надавливая на анус.

— Я… Я не думала, что мне придется…

— Ты знала, на что шла… — прервал он ее на полуслове. Напряженный голос, в котором не было и намека на жалость, звучал зловеще. — Давай, расслабься, или тебе будет больно… Разорву все к черту...

Заставив ее изрядно понервничать, он наконец ослабил захват, позволив доведенной до отчаяния девушке вырваться из своих рук. Бежать ей было некуда — он горой стоял перед ней, заслоняя собой все пространство… Она просто сползла по стене на пол и забилась в угол.

— Ты еще ужаснее, чем я думала… — зашипела она, испепеляя его взглядом снизу вверх.

— Разочарована? — усмехнулся он, разглядывая ее. — А ведь могло быть хуже… Но если этого не случилось, возможно, не такой уж я ужасный. Значит, ты опять ошиблась по поводу меня.

— Хуже? Хуже? Нет… Хуже быть не могло!.. — нервно вскрикнула она.

— Думаешь? Хмм.. — хмыкнул он и, схватив ее за плечи, грубо поставил на ноги. — Теперь послушай меня, девочка, и запоминай… Салеху ничего не угрожало. Я не знаю, где ты всего этого набралась, и мне неважно… но ты поставила под сомнение мое решение, пошла против моей воли и должна заплатить за это… Так что ты сегодня спасала свою задницу, — смотрел в глаза и грубо чеканил каждое слово, как будто забивал в нее гвозди (она его еще не видела таким). — И будешь ее спасать ежедневно, каждый раз, когда я захочу, сколько раз захочу и как захочу… пока мне это не надоест…

— Что? — она как-то сразу сникла, притихла, не совсем понимая смысл сказанных им слов.

— Да-да… Тебе придется очень постараться, чтобы мне не надоело… Потому что тогда я отдам тебя своим воинам, пусть тоже поразвлекаются, — сказал — как ножом полоснул. — Вот тогда ты узнаешь, что может быть действительно хуже… А теперь иди и хорошенько подумай о том, что я тебе сказал, — и молча отошел в сторону, понимая, что для первого раза достаточно, и дав ей возможность уйти.