Глава 5

Шейха Фатма уверенно шла по длинным коридорам дворца. Ночь была темная, безлунная, мрачная... Хафрак тихо спал или, как часто говорила шейха, только искусно создавал видимость сна, потому что за каждой калиткой, за каждой дверью, за каждым окном с приходом ночи жизнь не только не останавливалась, она продолжалась и переходила уже в другую фазу, более насыщенную и откровенную… когда срывались все маски, все тайное становилось явным и вершились решающие, ключевые, а порой и жизненно важные дела.

Пляшущие тени от свечи, которую несла служанка, быстро семенившая и едва поспевавшая за своей госпожой, ложились на ее сосредоточенное лицо. Мысли вихрем кружились в голове, каждую из которых она тщательно обдумывала и аккуратно складывала на свое определенное место. По своей многолетней привычке она никогда не разбрасывалась по мелочам, не принимала поспешных, необдуманных решений и, оставаясь в тени, как серый кардинал, всегда держала все под своим неусыпным контролем и вмешивалась только тогда, когда ее вмешательство было жизненно необходимым.

История, начавшаяся с появлением белой чужестранки в Хафраке, в которую по злой иронии судьбы оказались вовлечены оба ее сына (младший из которых все еще сидел под домашним арестом), почти за месяц успела разлететься далеко за пределы халифата, превратившись в серьезную проблему для правящей семьи и ложась темным пятном на ее репутацию. Продолжать замалчивать, игнорировать или делать вид, что ничего не происходит, уже было недопустимым. Надо было срочно что-то решать.

Волнений не было, было только небольшое беспокойство, что в какой-то момент что-то может пойти не так. «Дай Аллах, — мысленно взмолилась она, бесшумно ступая по темным коридорам дворца, — наконец разрешить сегодня эту позорную ситуацию». Все это время, напряженно наблюдая со стороны за бурно развивающимися событиями в семье, женщина терпеливо ждала сообщений от Фейсала, который должен был выяснить происхождение этой девицы и причины ее появления в Хафраке.

«— До меня дошли слухи, сайидати, что шейх Шахбут — отец высокочтимой нами Аль-Ануд — нелестно высказывался о последних событиях в Хафраке.

— Шахбут? — удивленно поднялись брови. — Что на этот раз?

— Он очень возмущен этой неприличной историей с чужестранкой, которая бросает тень на его дочь, — прокручивала шейха Фатма в памяти разговор, который состоялся с Фейсалом еще накануне днем. — Эмир Хафрака — муж его дочери — не может поделить какую-то наложницу со своим братом — наследным принцем. Он считает, что этот грязный скандал позорит не только эмира, но и его любимую дочь — приличную женщину, которая заслуживает к себе большего уважения и внимания.

— Старый ворчун… Что ж ему все никак неймется-то? — брезгливо скривила губы.

— Вы же знаете, сайидати, что род Шахбута очень большой и влиятельный, и все разговоры сейчас у них крутятся вокруг этой истории… — произнес, опустив глаза.

— Его дочь не смогла родить наследника своему мужу, хотя это и есть ее главное предназначение, я уже не говорю о том, что она не смогла даже привлечь к себе его внимание и удержать в своей постели, а у женщин для этих целей есть тысячи способов, — жестко ответила шейха. — Так чего он возмущается?

— Вся проблема именно в этом, сайидати… Бесплодная жена повелителя недолго будет иметь положение и влияние в стране. Шейх Шахбут переживает, что, женившись еще раз, эмир получит долгожданных наследников, а его дочь просто вытеснят на задний план…

— Давно пора было сделать это… Она вообще ни на что не способна.

— Но боюсь, что угроза войны тогда снова замаячит на нашем горизонте… а нам война не нужна, во всяком случае — не сейчас. Нам бы с мухсинами вначале разобраться.

— Разберемся… и очень скоро, — заявила тоном, не допускающим возражения. — Есть новости об этой девице, будь она неладна? Сейчас это и есть самая главная проблема.

— Хвала Всевышнему, сайидати, у меня хорошие новости. Я только что получил секретную телефонограмму от нашего человека в Эр-Рияде, — он знал, что эта новость — бомба, и потому специально оттягивал момент.

— Так что ты молчишь? Говори скорей! — острый взгляд пригвоздил советника на месте.

— Эта девушка — Эмилия Адамсон, дочь богатого промышленника из Великобритании. Она с матерью гостила у своего жениха в Эр-Рияде. Он торговый атташе в Торгпредстве Соединенного Королевства. Около восьми месяцев назад корабль, на котором они возвращались на родину, потерпел крушение в водах Красного моря. Видимо, волнами ее выбросило на берег, ее нашли на берегу Марура, и она чудом осталась жива. Вот почему история ее появления в Хафраке начинается с приграничной с мухсинами зоны, — закончил он свой рассказ, который произвел эффект разорвавшейся бомбы.

— А что жених? Где он сейчас? Он не пытался ее найти? Почему?

— Нет. Он уверен, что она погибла вместе со всеми. А девушка, судя по всему, действительно потеряла память и не могла сообщить о своем чудесном спасении».

Женщина была настроена как никогда решительно. Она предусмотрела все, тщательно подготовилась к этому вечеру и молила Всевышнего, чтобы никакие непредвиденные обстоятельства не встали на пути и не помешали осуществиться ее плану. К счастью (а это было самым главным), сегодня Фалах весь день был на охоте и вернется домой только завтра к вечеру — а это значило, что у нее для подготовки плана был весь вечер, а теперь еще и целые сутки впереди для его осуществления.

Как отреагирует Фалах, когда узнает обо всем, она старалась сейчас не думать… Знала, что последствия будут катастрофическими — может, даже он запрет ее, свою мать, под домашний арест до конца ее жизни. Допускала и такое, но была готова ко всему, потому что знала: это было единственно правильным решением… и никто этого не сделает, кроме нее... У охраны был строгий приказ никого не пропускать в комнату Шакры и не выпускать из нее, но никто не посмел преградить путь королеве-матери, и потому она беспрепятственно прошла к девушке вместе со своей служанкой, освещавшей ей путь.

Шейха Фатма внимательно наблюдала за девушкой, которая сейчас сидела напротив нее и из-за которой чуть не случился разрыв между ее сыновьями. Конечно, чертовски красива, правда, худощава немного... Но ничего в ней не было необычного, не хуже и не лучше сотен других женщин, которые ежедневно ублажали ее сыновей… Больше всего в этой истории ее удивил Фалах, которого как будто приворожили… он даже имен своих женщин знал не всегда, а тут — сорвало крышу… Хотя кто знает… А Маха была права, глаз у нее и правда наметан: сразу раскусила незнакомку. По ней видно, что девушка не из простолюдинок. Манеры, плавность движений, умение держаться, осанка… память тела оказалась сильнее, чем ее собственная память…

Шейха Фатма смотрела на нее, и

никакие чувства не трогали сердце. Она не вызывала в ней ни гнева, ни ненависти, ни антипатии, ни симпатии… просто ей было ее по-женски жаль… Судьба швырнула ее в пучину, как слепого котенка, лишив всего. Девушка была вынуждена выживать, и она выживала… как могла… как умела... падала, набивала синяки, вставала и шла...

— Ну... Давай знакомиться, — женщина обратилась к девушке, удивленно поглядывающую на нее. — Я Фатма — мать обоих мужчин, которых каким-то непонятным образом, известным только тебе одной, ты сумела одновременно очаровать.

— Шейха Фатма? Это Вы? — девушка вскочила с дивана и, как того требовал этикет, низко опустила голову. — Не ожидала увидеть Вас здесь.

От внимательного взгляда женщины не укрылось то, что девушка заметно волновалась.

— Почему? Что тебя так удивило?

— Королева-мать — самая известная и уважаемая женщина в Хафраке, насколько я наслышана.

— Правда? — вполне искренне удивилась женщина и, широко улыбнувшись, продолжила: — Не надо так волноваться. Давай присядем и поговорим спокойно… Мы же женщины, мы всегда найдем что обсудить.

— Да, конечно… Спасибо, — прошептала Шакра и, дождавшись, пока гостья опустится в кресло напротив, осторожно присела на краюшек дивана.

— И чем же я так известна, кроме того что являюсь матерью своих сыновей? — она в упор посмотрела на девушку в ожидании дешевой лести, которую ненавидела.

Внутренний голос ей твердил, что эта девушка не может быть безнадежной глупышкой или алчной, продуманной охотницей за лучшей долей, иначе оба ее сына не запали бы на нее. Но другой голос тут же парировал: ни один мужчина не устоит при виде молодой обольстительной самочки, что, вероятно, и случилось с ее сыновьями.

— О Вашей мудрости ходят легенды. Говорят, что благодаря Вам прежний эмир Хафрака, Ваш покойный супруг, был успешным правителем. Говорят, что и нынешний правитель многим обязан Вашим мудрым советам.

— В этом нет моей заслуги, это все женская мудрость, которая есть в каждой женщине, но не каждая может ею правильно воспользоваться. — Она взглянула на Шакру. — Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Если честно, то не совсем, — девушка густо покраснела и опустила голову. — Простите мое невежество.

— Не надо извиняться... Ты еще слишком молода. У нас на Востоке говорят: «Мудрая женщина добавляет сахар во все, что она говорит мужчине, и убирает соль из всего, что мужчина говорит ей».

— Зачем? Чтобы заранее оправдать мужчину, даже если он неправ?

— Дело в том, что мужчина по своей природе прямолинеен и упрям, для него имеют значение только его личные амбиции и собственное эго. Очень часто он совершает необдуманные и не всегда правильные поступки под влиянием эмоций, которым часто подвержен. К сожалению, не все ошибки можно исправить, и за это порой приходится дорого платить. А если рядом с мужчиной находится женщина, которая сумеет сгладить острые углы его характера, не задев при этом его самолюбия и эго, и сумеет направить всю его энергию в нужное русло, но при этом отдав всю власть над собой мужчине и оставаясь слабой женщиной в его тени... то этот мужчина добьется самых больших высот.

— А почему нельзя открыто об этом сказать?

— Это может задеть его самолюбие… Мужчина никогда не должен знать, что его рукой в нужный момент управляет женщина…

— И при этом оставаться слабой и бесправной? Вы требуете от женщин слишком многого.

— Это очень тонкий вопрос, все не совсем так, как ты себе представляешь. Запомни, Шакра: сила женщины — в ее слабости. Умная женщина никогда не вступает в противостояние с мужчиной, наоборот, безропотно отдает себя ему, позволяя мужчине почувствовать себя властелином мира, а он в знак благодарности возвысит ее и бросит к ее ногам весь мир и свое сердце в придачу. И чем больше власти над собой женщина отдает мужчине, тем больше власти над ним получает сама.

— Судя по Вашей теории, мудрость женщины заключается в том, чтобы приносить себя в жертву мужчине в надежде на эфемерные блага.

— Отношения между мужчиной и женщиной испокон веков держатся на женской мудрости, на ее умении создавать атмосферу, в которой мужчине уготована главная роль, где было бы приятно находиться и которую он ни за что не хотел бы покинуть, несмотря ни на какие соблазны.

— Мне сложно принять это мироустройство, где женщина должна раствориться в мужчине. Она тоже должна иметь право на самореализацию. Даже повелитель однажды сказал, что это удел мужчин — приносить себя в жертву, а удел женщины — гордиться собой.

— Да... Это слова моего сына, — улыбнулась женщина. — Он прекрасный сын и идеальный мужчина. Но, к сожалению, рядом с ним нет такой женщины.

— А его жена?

— Его жена — хитрая и амбициозная стерва, и она очень далека от идеала... А если бы в тебе была хоть капля мудрости и жизненного опыта, то ты ни за что бы не упустила такого мужчину, как Фалах.

— Зачем Вы говорите мне это? Вы же прекрасно знаете, что я люблю Салеха, и Салех меня любит. Я же не кукла, в конце концов, чтобы по щелчку пальцев включать или выключать свои чувства… Я живой человек… Я и так достаточно настрадалась.

— Нельзя планировать жизнь, опираясь только на любовь. Чувства очень скоро пройдут, а реальность останется с тобой. Выбирать надо такого мужчину, который может дать тебе уверенность в завтрашнем дне.

— Уверенность? — удивленно произнесла Шакра. — Вероятно, мы с Вами говорим о разных людях.

— Что ты имеешь в виду?

— А то, что я до последнего дня не была уверена, что эмир не казнит нас с Салехом за побег. Если он такой идеальный, как Вы утверждаете, почему он с такой легкостью был готов лишить жизни собственного брата? То, что он хотел забить меня камнями на площади, еще можно понять — я для него ничто… Но Салех?

— Что? Я ничего не понимаю, о чем ты говоришь?

— О том, что жизнь человека в Хафраке целиком зависит от настроения правителя, и о том, что я провела не самые лучшие минуты жизни в ожидании казни.

— Где ты нахваталась этих глупостей? Кто тебе об этом сказал? — резко спросила женщина.

— Почему глупостей? Хотя Вам видней, это же ваши законы. Мне служанка рассказала, Захва.

Услышав об этом, шейха смягчилась.

— Захва — эта служанка Махи для особых поручений. Маха все еще чувствует вину перед эмиром за твой побег с Салехом. И, очевидно, делала все, чтобы хоть как-то реабилитировать себя.

— Я не понимаю Вас.

— Нет ничего удивительного в том, что она через служанку довела до тебя реальное положение, в котором ты оказалась, чтобы ты наконец осознала: это не игра, ты на волосок от смертной казни. Как она и предполагала, страх перед смертью заставил тебя смириться со своей участью и искать правильные пути для своего спасения.

— Своего? Нет, тогда мне было совсем не до себя... Я чуть с ума не сошла, когда узнала, что Салех мог пострадать из-за меня, и вымаливала у повелителя спасение для Салеха.

— Ему ничего не угрожало. Всего лишь домашний арест, чтобы успокоился, остыл и одумался. Фалах никогда бы не позволил, чтобы с головы его брата упал хоть один волос… Никогда…

— А что Вы скажете о казни женщин? По-вашему, лучше, если от рук палача будут гибнуть женщины, лишь бы только не Ваш сын?

— Девочка моя, — вздохнула женщина, — такой казни у нас даже нет. Многие сотни лет назад гордая дочь нашего народа, которую приговорили к казни за прелюбодеяние, сумела поднять весь народ против несправедливости и отстоять право женщин на любовь. С тех пор законами Хафрака эта казнь отменена. Женщин не забивают камнями, мы вполне свободны, вправе любить и быть любимыми, и нам совсем не чужд мир чувственных наслаждений.

— А чем же я не пришлась ко двору? Я ведь тоже отстаивала свое право на любовь, почему же меня не защитил ваш закон? А может, это касается только своих женщин, а жизнь чужестранки не имеет для вас никакой ценности? — с горечью в голосе воскликнула Шакра, всмотревшись в непроницаемое, властное лицо женщины.

Несколько долгих минут шейха молчала, вероятно, сомневаясь, стоит ли говорить об этом, а потом решилась:

— Ты не просто отстаивала любовь, ты пошла против воли повелителя, а это равносильно измене. Своим побегом, слух о котором мгновенно разлетелся по всему арабскому миру, ты ударила по его репутации, поставила под сомнение его авторитет и вызвала неоднозначную реакцию как среди сильных мира сего, так и среди простого народа. Такие вольности не позволительны никому и должны быть подвергнуты суровому наказанию. Все его советники и многие подданные — причем из влиятельных, известных семей — убеждали его казнить тебя, забить камнями на главной площади, устроив таким образом показательную казнь и восстановив свою репутацию. — Шейха заметила, как от ужаса округлились глаза девушки, и, не отрывая взгляда, продолжала: — Скажу откровенно: это было бы самым правильным решением с его стороны, которым он поставил бы жирную точку во всей этой ужасной истории. Любой монарх поступил бы так на его месте. Но, как видишь, ты все еще жива. Этим ты обязана эмиру и должна быть ему благодарна. Поверь мне, ему стоило немалых усилий, чтобы сохранить тебе жизнь.

***

Еще одна женщина во дворце не спала в эту безлунную, темную ночь и тоже собиралась изменить свою жизнь. Красавица Аль-Ануд — жена шейха Фалаха, эмира Хафрака — облачившись в длинный широкий плащ и спрятав лицо под глубоким капюшоном, быстро передвигалась по темным коридорам дворца вместе со своей служанкой. Много раз она представляла себе эту встречу, готовилась, собиралась, но в какой-то момент останавливала себя… не решалась...

Три года назад, когда она выходила замуж за легендарного шейха Фалаха, первого красавца Аравии, она не строила особых иллюзий по поводу их семейной жизни. Слышала много раз, что ни одной женщине еще не удалось завоевать его сердце, но она и не собиралась. Это был брак по расчету для установления мира в регионе между халифатами Хафрак и Рубайдан. Брак между эмиром Хафрака и дочерью шейха Шахбута — эмира Рубайдана, принцессой Аль-Ануд.

Выйти замуж в богатый и процветающий Хафрак было престижно и выгодно — мечта любой девушки всего Арабского Востока. Потому, получив такое предложение, она была готова плясать от счастья. Самолюбивая, меркантильная Аль-Ануд всю жизнь рвалась к власти. Ни о чем она не мечтала больше, чем обосноваться в Хафраке и прибрать его к рукам. А за ней стоял весь ее многочисленный, влиятельный род и ждал, чтобы в нужный момент оказать ей поддержку.

Рождение наследника — первенца Фалаха — открывало перед ней неограниченные возможности. Ребенок получил бы титул наследного принца, а она стала бы королевой-матерью. Это бы укрепило ее позиции в стране, придало бы политического веса и сделало ее сильной фигурой. И тогда она стала бы править халифатом наравне со своим мужем.

Шли месяцы… прошел год… потом второй… прошло уже три года, но она так и не смогла зачать. Это была ее личная трагедия. Она предпринимала все попытки, чтобы почаще завлекать супруга в свою спальню, но все было тщетно: он приходил к ней раз в неделю, без фанатизма выполнял свои супружеские обязанности и опять терялся на неделю. Она не интересовала его как женщина… и вообще не интересовала его...

Для народа она все еще оставалась чужой… всего лишь женой эмира, а вернее — его жалкой тенью, которая не могла даже родить… Никто… Без веса и авторитета, которую не уважал даже собственный муж, от чего страдало ее болезненное, гипертрофированное самолюбие. Женщина всерьез задумывалась о том, чтобы попробовать зачать от другого мужчины в надежде на то, что смена партнера может дать ей ожидаемый результат, но всякий раз страх останавливал ее…

Искать мужчину, которому могла бы довериться, в чужой для нее стране было слишком рискованной затеей — она могла потерять всё… вплоть до собственной жизни… Измена супругу во все века жестоко каралась на Востоке… а если супруг являлся главным, высшим лицом в стране? Она молча терпела и выжидала...

Когда у эмира появилась новая фаворитка, бейда (араб. «белокожая женщина»), Аль-Ануд, как всегда, не придала этому значения — ее меньше всего волновали его наложницы. Но когда счастливая избранница вместо того, чтобы нежиться в постели со своим господином и наслаждаться всеми благами и щедротами, которые могла получить от него, сбежала с наследным принцем, она заставила всех обратить на себя внимание и говорить о себе… И, естественно, притянула к себе пристальное внимание его законной жены...

Но ее хладнокровный и бесстрастный супруг вместо того, чтобы казнить беглянку, посмевшую пойти наперекор своему правителю, забросав камнями на центральной площади перед всем народом, снова вернул ее в свою постель… и снова в том же ранге — в качестве своей главной женщины...

Эта история получила широкую огласку и вышла далеко за пределы Хафрака… и этим, как считала Аль-Ануд, эмир на глазах у всего мира унизил ее, свою законную жену, втоптав ее самолюбие в грязь. Она была далеко не глупой женщиной и понимала, что это не что иное, как любовь… ее знаменитый супруг влюбился и не считал необходимым скрывать своих чувств, не избавившись, хотя бы ради приличия, от фаворитки, опозорившей его и себя… Она чувствовала это, видела на его лице, читала в глазах.

Холод медленно пробирался ей в душу, больно стучало в висках, ей впервые стало по-настоящему страшно… Его женитьба на скандальной бейде и признание ее главной и любимой женой эмира Хафрака совсем не за горами… Риск остаться на обочине жизни отчетливо замаячил перед глазами женщины… Нельзя сидеть сложа руки, надо было срочно что-то делать… действовать…

Женщина шла по темным коридорам дворца и молила Всевышнего, чтобы никто не встретился на пути и не узнал ее. Ее личная служанка — единственный человек, которому она могла довериться, — верой и правдой служила ей уже много лет, и потому, когда Аль-Ануд выходила замуж и встал вопрос о переезде, та забрала ее с собой. Служанка продолжала выполнять для своей госпожи некоторые важные поручения. Вот и сегодня она познакомилась со стражником, чтобы беспрепятственно проникнуть в нужную ей дверь.

Аль-Ануд стояла за одной из колонн и наблюдала, как служанка подошла к нему и, обняв за шею, стала страстно целовать, а через несколько минут, крепко прижимаясь к нему, что-то зашептала ему в ухо, отчего он замлел от удовольствия и, судя по его плотоядной улыбке, был готов

на все. Стражник внимательно осмотрелся вокруг… прислушался... и, жадно зажимая аппетитную ягодицу служанки в огромной ладони, шагнул за колонну и утащил ее за собой.

Дождавшись, когда служанка, опустившись перед ним на колени и расстегнув ширинку, уткнулась лицом в его пах, Аль-Ануд нервно передернула плечами, услышав его приглушенный стон, и быстро подошла к искомой двери. Ключ оказался тут же в замке, женщина бесшумно повернула его и тенью проскользнула внутрь.

***

Спать совсем не хотелось. Салех сидел за шахматной доской, как и каждый день с утра до вечера с того самого дня, как их с Шакрой поймали и вернули назад. Теперь это было единственное развлечение, которое у него осталось — запертого в собственных покоях и сидящего под арестом. Хотя есть еще одно… он мог, как идиот, ходить по полдня из угла в угол и думать о Шакре.

Как долго это будет продолжаться, он не знал, но знал точно, что долго он не протянет — зачахнет от тоски и скуки. С того памятного дня он не видел Шакру и не слышал о ней ничего, а чувство беспокойства и страх за девушку не покидали его ни на секунду. Пойти наперекор повелителю, ослушаться его приказа жестоко каралось в его стране, и не только в ней, но и на всем арабском Востоке… За это мужчин могли обезглавить, устроив публичную казнь, а женщин ожидала участь пострашнее… Законы Хафрака по отношению к женщинам были более чем лояльными, защищали их от жестокости и насилия, но этот случай был особенным: он касался непосредственно эмира и его сердечных струн, и к тому же получил слишком широкую огласку. Салех боялся, что советники эмира сумеют уговорить его публично казнить Шакру, чтобы утешить его уязвленное самолюбие и показать народу, что перед законом все равны…

Много раз он требовал сообщить правителю, что просит о встрече с ним. Салеху хотелось объяснить брату, что Шакра тут ни при чем, что идея побега принадлежит ему и ответственность за него целиком и полностью лежит на его совести… И если кто-то и должен понести наказание, то только он один. Но то ли брат проигнорировал его просьбу, то ли не захотел его видеть… а может быть, ему и не передали ее вовсе, но он так и не дождался аудиенции.

Правда, была еще одна мысль, которая мучила его больше всего, не давая покоя ни днем, ни ночью… мысль о том, что Шакра уже с ним… добровольно… сама… и теперь может быть даже любит его… Жаркие картины их страстных ночей снова и снова отчетливо вставали перед глазами... Шакра… его женщина… его любимая женщина была теперь в руках другого мужчины… И, возможно, она уже поменяла свое мнение об эмире и получала удовольствие от встреч с ним... Это сводило его с ума, срывало крышу, приводило в бешенство… И он снова начинал колотить по двери, требуя, чтобы его выпустили… Как всегда, это не приносило никакого результата… И, с трудом взяв себя в руки, он заставлял себя сесть за шахматы и думать… думать… думать… только чтобы отвлечься от мыслей о ней...

Щелкнул замок входной двери. Странно, кто это мог быть так поздно… Слуги посещали его только три раза в день, приносили еду и воду, убирались в покоях… Он уже поужинал… Но дверь отворилась, и на пороге появилась женщина. Салех уставился на нее как на привидение… никакая женщина не могла его посетить, он под арестом, ее просто не пропустили бы... тем более так поздно. Сделав несколько шагов, она откинула капюшон. Салех так и застыл, впившись в нее глазами.

— Здравствуй, Салех, — улыбнулась женщина и шагнула к нему. Фиолетовая шейла (араб. шарф для головы) была изящно повязана вокруг головы, полностью скрывала волосы и была в тон помаде на ее пухлых губах. На ухоженном красивом лице — небольшой слой декоративной косметики, но достаточный, чтобы скрыть бледность на смуглом лице и придать ей немного свежести.

— Аль-Ануд? — мужчина резко встал, не веря в происходящее и не скрывая своего удивления.

— Да, это я… Не удивляйся… Мы так редко виделись с тобой, так ни разу и не поговорили по-человечески.

За три года ему ни разу не довелось с ней нормально пообщаться… Только обмен любезностями и дежурными приветствиями при редких встречах на званых ужинах или благотворительных обедах.

— Что привело тебя ко мне?

— Ты не рад меня видеть? Даже присесть не предложишь? — Никогда раньше он не обращал внимания, что у нее такой низкий, бархатный голос.

— Да, конечно… Присядь, — и он кивнул головой на кресло.

Она медленно прошлась возле него, грациозно повела плечами так, что длинный широкий плащ соскользнул с плеч и мягко упал к ногам. Давая Салеху возможность себя разглядеть, прошла к концу стола и опустилась в кресло напротив. Он не мог не заметить, что выглядела она безупречно, но слишком вызывающе для приличной, уважающей себя женщины… а она была не просто женщина, она была женой эмира. Нежный шелк сиреневого цвета резко контрастировал со смуглой гладкой кожей, облегал большую грудь и плавно спускался вниз, подчеркивая округлые бедра; узкая талия была затянута широким ремнем. Все вполне целомудренно и закрыто, но в то же время подчеркнуты все достоинства. Даже сказал бы — выглядела слишком сексуально. Что это могло значить? Ни один мужчина не должен видеть чужую женщину в таком виде. А если она — жена правителя, да еще ночью, в покоях постороннего мужчины...

— Не смотри на меня так. Я давно хотела увидеть тебя. Нам есть о чем поговорить.

— Значит, Он не захотел меня видеть и решил послать тебя ко мне? — зло сверкнул он глазами.

— Это была моя идея — прийти к тебе. Не злись...

— И не самая лучшая! — буркнул он, не дав ей договорить. — Передай ему, что я буду говорить только с ним… Можешь идти… — кивнул головой в сторону двери и опустился в кресло.

— Фалах не знает, что я здесь… Я повторяю: это было моей идеей, и мне давно нужно было сделать это.

— А если он узнает? Ты хоть понимаешь, что тебя ждет?

— Я потеряю голову...

— И что же такое важное привело тебя ко мне, даже несмотря на такой риск? — он криво усмехнулся.

— Ты очень изменился, Салех. Стал дерганым, злым… Неважно выглядишь... Я вижу, как тебе тяжело дается пребывание здесь, — произнесла она сочувственно, нежно заглядывая в глаза.

— Ты не ответила на вопрос: почему ты здесь? — жестко спросил он.

— Нам нужно поговорить с тобой.

— О чем мне с тобой говорить? — процедил он сквозь зубы, чувствуя, что Аль-Ануд будет рассказывать о Шакре. — Я не собираюсь выслушивать твои бабские сплетни.

— Я знаю, почему ты злишься, и очень хорошо понимаю тебя… Знаю как никто другой, что ты сейчас чувствуешь.

— Что ты можешь понимать? Откуда тебе знать, что я чувствую? И вообще, это тебя не касается.

— Потому что я чувствую то же самое…

— Что это за разговоры? Ты зачем ко мне пришла?

— Не смотри на меня так, поверь мне, я не враг тебе, — с болью в голосе проговорила она. — Я сама пострадавшая в этой истории.

— И в чем это заключается? — криво усмехнулся он. — Муж не дает денег на очередной наряд или золотую кольчугу?

— Я осталась совсем одна, точно так же как и ты… Ему ведь теперь никто не нужен… У него теперь есть она.

— Что ты сказала? Следи за языком, женщина! — вскочил он с места и смерил ее долгим ледяным взглядом. — Шакра никогда не станет его женщиной.

— Да… Хочешь ударить меня? Ударь… — она подняла на него полные слез глаза. — Но от этого ничего не изменится. Ты ей больше не нужен, у нее теперь есть он.

— Она с ним? — с трудом выдавил он из себя после некоторой паузы. Он был готов отдать все на свете, только чтобы услышать, что это не так, но Аль-Ануд утвердительно кивнула головой. — Я не верю, что по своей воле… Это он… Он заставил ее… — И, сжав кулаки, он со всей дури стукнул по столу. Все, что было на нем, подскочило, а фигуры покатились по шахматной доской и попадали на пол.

— Видишь ли, Салех, я не могу утверждать наверняка… Может быть, она с ним и не по доброй воле, но что это меняет? Фалах умеет подчинять себе женщин как никто другой… Одной проведенной ночи с ним достаточно, чтобы навсегда потерять голову… А он каждую ночь проводит с ней. — Эти слова, как стрелы, пропитанные ядом, глубоко вонзались в его сердце, отдавались адской болью и отравляли в нем все живое...

— Неважно… Я все равно выйду отсюда… Я не отдам ее никому!

— О Аллах! — расплакалась она, встала с кресла и шагнула к нему. — Салех... родной... о чем ты говоришь? Он никогда не выпустит тебя, а может быть, даже попытается избавиться от тебя…

— Нет... он не пойдет на это! — жестко вставил он.

— Да… Даже не сомневайся: очень скоро избавится от тебя, — тут же парировала она. — И от меня тоже… Чтобы мы с тобой не мешали ему наслаждаться жизнью… — И она припала к его груди.

Несколько мгновений он стоял не двигаясь — ни один мужчина не имел права прикоснуться к женщине эмира. Но ее было очень жаль, она задыхалась от слез, и он, приобняв ее за плечи, мягко прижал к себе.

— Не плачь… Тебе ничего не угрожает, — стал он успокаивающе гладить ее по спине. — Хоть ты и законная жена эмира, ты ничем не сможешь ему помешать… По Исламу он вправе жениться еще три раза…

— Я все равно боюсь... Все время боюсь… Вздрагиваю от страха по ночам... Моя жизнь превратилась в ад… Я в чужой стране, одна, никому не нужная… Я не знаю, что мне делать.

— Он не тронет тебя… Не бойся… Никого не бойся… Все образуется… Все успокоится и станет со временем на свои места, — он все продолжал поглаживать ее плечо.

— Ты сам-то веришь в то, что образуется? — схватив его за плечи, она стала усиленно его трясти. — Салех, очнись! Ничего не образуется… ничего и никогда уже не будет как прежде… Все изменилось… и мы тоже изменились… неужели ты совсем ничего не видишь?

— Сложно что-то увидеть, сидя взаперти, отрезанным от всего мира… — отрешенно произнес он, смотря куда-то вдаль над ее головой.

— О Аллах... Что он с нами сделал… Он нам обоим сломал жизни и втоптал в грязь… — мужчина молчал. — Он лишил нас всего… Что нам делать теперь? Скажи… Как жить дальше?

— Ты слишком драматизируешь, Аль-Ануд… Для тебя ничего не изменилось. Ты по-прежнему жена Фалаха, и он по-прежнему твой муж… А женщины у него были всегда…

В тебе говорит ревность… слепая бабская ревность.

— Но при этом раньше он хотя бы раз в неделю посещал меня, а сейчас я просто перестала для него существовать.

— Мне нечего тебе сказать, Аль-Ануд… Тебе лучше уйти… — И, оставив ее, он снова опустился в кресло.

В отличие от властного и жесткого Фалаха, Салех был мягким, добрым и великодушным парнем и ее единственным шансом не остаться однажды у разбитого корыта. И потому в глубине души она не теряла надежды уговорить его и перетянуть на свою сторону.

— А ты? Салех, как же ты? Он тебя никогда не выпустит… Мне так жаль… — она снова расплакалась.

— Я сам решу свои проблемы...

— Я так хочу тебе помочь… Ты ведь мне совсем не чужой человек, поверь мне... Мы с тобой друзья по несчастью.

— Чем ты можешь мне помочь? Иди… поздно уже…

— Салех... Мой род самый могущественный и всесильный у меня в стране. Ты всегда можешь положиться на мою родню. Они тебя во всем поддержат. — Она опустилась перед ним на пол, положив ладони ему на колено и призывно заглядывая в глаза.

— Как ты себе это представляешь?

— Я не знаю, — всхлипнула она. — Но если ты захочешь защищаться и вернуть себе свою женщину, которую у тебя жестоко отобрали, то они всегда тебе помогут.

— Ты предлагаешь мне пойти против брата? Совсем с ума сошла от горя?

— Не знаю, Салех, не злись... Что я понимаю в таких вопросах? Я всего лишь глупая женщина, но ты заслужил быть счастливым… Ты лучший, весь народ Хафрака тебя любит и встанет на твою сторону, если тебе будет нужна помощь или поддержка.

— Горе совсем лишило тебя рассудка… Я никогда не позволю третьим силам встать между мной и братом и расколоть Хафрак, — он с сочувствием посмотрел в глаза девушки. — И хватит об этом, не женское это дело...

Салех был последним и единственным шансом в достижении ее цели, но, будучи неглупой женщиной, она уже поняла, что настроить его против брата оказалось довольно сложной задачей… Также нельзя было списывать со счетов и шейху Фатму, которая имела огромное влияние на своих сыновей, являясь для них непререкаемым авторитетом, и на народ в целом. Даже если Салех и надумает сделать что-то, она быстро вправит ему мозги… Значит, надеяться на него и бездействовать тоже бессмысленно… Остается одно — затащить его в постель и попытаться забеременеть, тогда у нее будет хоть какая-то поддержка.

— Да… ты прав. Горе и одиночество совсем лишили меня рассудка. — Не отрывая от него глаз, она сорвала с головы шейлу и отбросила в сторону. Черные волосы тяжелым каскадом упали на плечи. Глаза Салеха непонимающе расширились... Она мотнула головой, демонстрируя крупные блестящие локоны, достигающие талии. Следом полетел пояс от платья. В следующее мгновение — резкий рывок, характерный звук, и мелкие пуговички сорвались с груди и рассыпались по мягкому ворсу ковра, а нежный шелк платья легко заструился по телу и опустился у ног, оставив ее совершенно обнаженной перед растерянным мужчиной.

— Что ты делаешь? Совсем с ума сошла? — гневно крикнул Салех, стараясь не смотреть на нее, хотя его цепкий глаз уловил роскошные формы, большую грудь с темно-коричневыми стоячими сосками и ареолы вокруг, узкую талию, широкие бедра. — Прикрой наготу!

Женщина стояла, опустив голову, даже не пытаясь прикрыться руками. Черные волосы спадали на плечи и грудь… Она глубоко дышала... ее пышный бюст вздымался от каждого вдоха.

— Я не хочу, чтобы ты плохо думал обо мне, осуждал меня… Не хочу… Но я всего лишь женщина… одинокая, несчастная женщина… Пожалуйста, не отталкивай меня, — зашептала она, приближаясь к нему.

— Что ты делаешь, Аль-Ануд? Сейчас же оденься! — жестко произнес он, чеканя каждое слово, и резко встал с кресла.

— Пожалей меня, Салех, прошу тебя… Пожалей... Может, кого-то и унижает жалость, но я рада и ей… Вокруг меня только пустота и холод…. А я так нуждаюсь в любви и в тепле.

— Перед Аллахом и людьми ты замужняя женщина, у тебя есть достойный муж, и ты позоришь его непристойным поведением… Ты не должна себя так вести!

Оказавшись рядом, женщина крепко обняла его за шею и прижалась к нему всем телом. С мольбой устремила на него полные слез глаза и отчаянно заговорила:

— Я не нужна своему мужу, совсем не нужна… Понимаешь, он не только не любит меня, он пренебрегает мной как женщиной. Наложницы в гареме получают от него больше тепла и внимания, чем я — его жена… — Мужчина с силой попытался разжать ее руки и освободиться от ее захвата, но, еще крепче цепляясь за него, она продолжала: — А я ведь еще совсем молодая, я хочу любви, внимания. Мое тело жаждет мужских ласк и поцелуев. Неужели я обречена на вечное одиночество при живом муже? Умоляю тебя, Салех, не отталкивай… не убивай и ты меня… Дай мне поверить, что я все еще живая и желанная.

Наконец, схватив ее за запястья, он снял ее руки с себя. Она отчаянно сопротивлялась, снова и снова цепляясь за него. Изловчившись, он развернул ее спиной к себе и оттолкнул. Закрыв лицо ладонями и беззвучно рыдая, она опустилась на ковер.

— Оденься. — Подобрав с пола ее одежду, он бросил её ей. — И убирайся отсюда.

— Посмотри на меня, Салех… — Она предприняла последнюю попытку. Терять уже было нечего — на кону стояла ее голова: жену эмира за неверность лишили бы жизни без суда и следствия. А судя по всему, Салех не спешил слиться с ней в любовном экстазе. — Нам обоим с тобой по двадцать два года, мы оба молоды и полны сил, а я чувствую себя старой медузой горгоной, которую боятся и избегают мужчины, хотя мое тело способно свести с ума кого угодно. Скажи мне, что со мной не так?

— Нет… Ты не медуза горгона. Ты гораздо хуже. Ты похотливая, грязная шармута... Фалах — мой брат, единственный любимый брат, а тебя даже это не остановило. Для тебя нет ничего святого. Возможно, поэтому Фалах и держит тебя на расстоянии, не подпуская близко к себе, потому что слишком хорошо тебя знает… знает, что ты можешь в любую минуту ударить его в спину.

Быстро одевшись, женщина направилась к двери. Несколько секунд она молча стояла, а потом медленно обернулась.

— Что теперь со мной будет? — едва слышно спросила она, не поднимая глаз, зная, что своим поступком подписала себе смертный приговор...

— Я забуду обо всем, что здесь происходило сегодня. И чтоб я тебя больше не видел! — Он не сводил с нее тяжелого взгляда. — И запомни: один твой неверный шаг, и твой муж узнает обо всем…

***

Фалах с детства любил бескрайние просторы пустыни — еще с тех пор, когда был жив его отец, прежний эмир Хафрака, шейх Фахд, бывший заядлым охотником. Отец часто забирал маленького сына с собой на соколиную охоту, которая могла продолжажаться по два, а то и по три дня, приучал его к трудностям жизни вне стен дворца, без каких-либо условий, без присмотра нянек и опеки со стороны матери, и выживать в сложных условиях. Суровая природа пустыни, когда днем температура зашкаливала за пятьдесят градусов по Цельсию, а ночью опускалась ниже нуля, была серьезным испытанием не только для ребенка, но и для взрослого мужчины. Но постепенно она способствовала укреплению его морального духа, становлению его как личности и со временем заставила его полюбить дикую природу и бескрайние просторы родного края.

Шейха Фатма всегда была против этих походов, на что отец неизменно отвечал, что делает из единственного сына настоящего мужчину, способного противостоять всем жизненным невзгодам, обстоятельствам и проблемам, которые могут возникнуть на его жизненном пути. Незаметно для себя Фалах и сам полюбил такие недолгие вылазки на природу, и со временем соколиная охота также стала любимым увлечением и для него самого.

Уже во взрослой жизни всякий раз, когда он испытывал потребность вырваться из стен дворца и вдохнуть полной грудью воздух свободы или перед принятием важного решения, он неизменно отправлялся на охоту. Убравшись подальше от назойливых советников, которые порой доставали его бесконечными советами и предложениями, оставшись наедине со своими мыслями, отдохнув и душой и телом и получив колоссальное удовольствие от любимого увлечения, он возвращался во дворец полным сил и энергии и морально подготовленным к решению серьезных вопросов.

Всю ночь он не смыкал глаз, смотрел на ночное небо, мириады звезд и думал… Его личная жизнь уже давно вышла из-под контроля и зашла в тупик. Так больше не могло продолжаться, этот разрозненный треугольник, уже казалось, был в тягость всем вовлеченным в него. Салех мучился под замком, Шакра мучилась в страхе перед его неконтролируемым гневом, в любую минуту ожидая боли и не совсем понимая за что. Да и сам уже устал от собственной удушающей ревности, от неопределенности, от запутанности ситуации, в которую сам себя вогнал, и от своих безответных чувств. Злился на себя, что не может разрубить этот гордиев узел и принять волевое решение, потому что у этой проблемы нет решения, от которого все трое были бы счастливы.

Он слишком долго молчал: ревность, гордость, самолюбие не давали ему возможности спуститься на землю и спокойно поговорить с девушкой, попытаться помочь ей, может быть, открыться перед ней. Потому что стоило ему только взглянуть на нее, как ревность рвала жилы, душила, поднимала со дна души все дурное и темное и бросала его на бедную девочку, которая была согласна умереть, только чтобы не видеть его...

Как же он хотел поднять ее на руки, прижать к груди, шептать на ушко нежности, целуя мочку, как она это любит, положить ее на кровать как открытую книгу и изучать ее губами, языком... всю, от маковки головы до мизинца на ноге... каждую выпуклость, складочку, дырочку, наслаждаясь вкусом ее страсти, ее желания, ароматом нежной кожи, волос, войти в ее разгоряченную, возбужденную плоть и любить, жадными губами глотая ее стоны, вознося ее к вершинам блаженства, чтобы в самый кульминационный момент, задыхаясь от удовольствия, шептала зацелованными губами его имя…

Но стоило ему взглянуть на нее, как гнев опять переполнял его. Что Салех уже побывал в ней, в его девочке… Что не он, а Салех довел до ее первого в жизни оргазма. Что не Фалах, а Салех шептали в этот незабываемый момент ее зацелованные не им, а Салехом губы. Не он, а Салех открыл для нее мир чувственных удовольствий. Не он, а Салех стал ее первым мужчиной.

Как и всегда, вырвавшись на природу, надышавшись воздухом свободы и отдохнув, он смог наконец взглянуть на свою проблему со стороны и разобраться в ней, и уже под самое утро принял важное для себя решение. Бросив поводья конюху, встречавшему его у главного входа во дворец, он резво соскочил с коня, оставив своих воинов далеко позади себя, и быстрым шагом направился к своим покоям.

Он мысленно представлял ее лицо, возможно, немного испуганное, а может быть, сонное и удивленное, скорее заинтересованное. Им есть о чем поговорить, и это действительно важно, а все остальное перестало иметь значение. Ему все равно, что у нее было с Салехом, все равно, что он в ней уже побывал, и вообще все равно, что она при этом испытывала. То, что с ней было до него, не должно затуманивать ему разум и стать преградой для их будущего. Они все обсудят вдвоем, объяснятся, оставят обиды в прошлом и начнут свои отношения с чистого листа. Наконец важное решение было принято, он сейчас же поговорит с ней, расскажет обо всем, у них все получится, он сделает для этого все.

Желание видеть ее было настолько сильным, что он не стал заходить к себе, чтобы привести себя в порядок, а сразу направился к ней. Весь покрытый песком и пылью, потный, в несвежей рубашке, в штанах, источающих запахи конского пота вперемежку с запахом кожаного седла, уставший после бессонной ночи и многочасовых скачек по пустыне... казалось, что самое важное сейчас — это просто увидеть ее, взять в кольцо своих рук и крепко прижать к себе. И ни о чем не думать...

— Мой господин! — раздался утробный голос, и, как из-под земли, вырос глава отряда стражников. Его мрачное, бледное лицо было покрыто испариной, глаз нервно подергивался. Фалах уже стоял возле искомой двери и нетерпеливо обернулся. В этот миг он был готов снести все, что могло помешать ему увидеть его девочку… его Аюни...

— Я слушаю, — буркнул недовольно.

— Моя вина, повелитель... Недоглядел… Виноват... Не казните… — и низко опустил голову.

— Что, черт возьми, здесь происходит?

— Она пропала… Сайидати Шакра… Ее нет в ее покоях… Я виноват, не уследил, — тревожным голосом произнес мужчина.

— Что? Что значит пропала? — поднял голос эмир, уже почувствовав неладное, и, схватив за ручку, с силой дернул на себя. Дверь мгновенно распахнулась и с грохотом ударилась о стену.

Комната была пуста… как будто ее покинули только что. На столе открытая книга, рядом надкушенное яблоко. На спинке кресла небрежно брошенная шаль… Грубо сдернув ее, поднес к лицу — она все еще хранила волнующий аромат ее тела… который, не успев улетучиться, все еще витал в воздухе… Но без нее, ее пленительных, сводящих с ума глаз… чувственного голоса пространство вокруг было холодным и безжизненным...

— Она бежала… Ее нет во дворце, — раздался за спиной голос стражника.

Волна гнева мгновенно захлестнула Фалаха… Это дежавю… бесконечное дежавю… такое уже было не так давно… и это снова повторилось… Неугомонная девица… что она с ним делала? Всегда славившийся своим хладнокровием и выдержкой, он с трудом сдерживался, чтобы не сорваться и не снести все, что попадется на глаза… всю ее комнату... и не убить каждого, кто был виновен в ее исчезновении…

— Как сбежала? Когда?

— Прошлой ночью.

— А где в это время был ты? Твои люди? — нервно брякнул… ладони сжались в кулаки.

— Мой господин... — но сразу запнулся от грозного окрика.

— Я приказал сторожить ее денно и нощно, чтобы мышь не проскочила мимо вас! — и устремил на него полные гневом глаза.

— Следуя Вашему приказу, мы никого, кроме служанки, к ней не пропускали, но… — мужчина снова запнулся, немного замялся и опустил глаза.

— Что? Говори! — угрожающе шагнул к нему Фалах.

— Накануне… Поздно вечером... Ваша мать — шейха Фатма — посетила ее, — он с опаской поднял глаза на своего эмира. — Простите, повелитель… Я не посмел ее остановить.

Услышав про свою мать, он крепко сжал зубы… сомнений не было: это ее рук дело.

— И что? Они ушли вдвоем? — терпение и так уже было на пределе, приходилось еще выдавливать каждое слово из напуганного до смерти стражника. — Ты дал ей уйти?

— Нет, мой господин… Сайидати Шакра не покидала своих покоев.

— И где же она?

— Ее величество была вместе со своей служанкой, они недолго там пробыли… может, полчаса… Потом так же ушли вдвоем. Ничего подозрительного не было, — он тяжело глотнул. — А утром, войдя к ней в комнату, прислуга обнаружила там служанку Вашей матери в наряде сайидати Шакры… а ее самой не было нигде… Видимо, она поменялась одеждой со служанкой и еще вечером ушла вместе с шейхой Фатмой.

***

Рано утром королеве-матери сообщили, что эмир вернулся с охоты и отправился в свои покои. Так рано? Что заставило его так рано вернуться? Обычно он возвращался поздно вечером. Как будто почувствовал что-то. Встревоженный взгляд женщины застыл на больших настенных часах… Значит, сейчас он уже там… Тяжело вздохнув, она мысленно помолилась, снова и снова прокручивая в голове события прошедшей ночи:

— Значит, ни Салеху, ни мне больше ничего не угрожает? Значит, мы сможем быть вместе? — Шакра с надеждой посмотрела на женщину, мечтая в глубине души найти в ней поддержку.

— Послушай меня, девочка, — женщина тяжело вздохнула, оказалось, что не так легко было начать этот разговор. — Это не может продолжаться вечно. Наш мир крайне сложен и непонятен для чужаков, слишком закрыт и своенравен, может быть, даже в чем-то жесток и беспощаден ко всему, что не соответствует нашим нормам и правилам, традициям и порядкам. Но это наш мир, и мы вполне гармонично существуем в нем, а тебе пора возвращаться в свой.

— Я не понимаю… Куда? В какой мир? — шепнула Шакра, почувствовав что-то неладное.

— Дело в том, что у тебя есть жених в Эр-Рияде, который все еще любит тебя и глубоко страдает, считая погибшей. А может быть, твой отец в Англии, откуда ты родом, тоже переживает, потеряв единственную любимую дочь. Возможно, попав в знакомую среду, твоя память восстановится, и ты продолжишь жить своей жизнью, которая так внезапно оборвалась с потерей памяти.

— Вы хотите, чтобы я уехала? — голос ее стал безжизненным, как будто в ней что-то оборвалось.

— Тебе нужно бежать отсюда, и чем быстрее, тем лучше.

— Но я не хочу покидать Хафрак…

— Поверь мне, так будет правильно и лучше для всех. Ты сейчас проживаешь чужую, не принадлежащую тебе жизнь, а твоя в это самое время проходит мимо где-то там… далеко… на твоей родине... Тебе нужно вернуться домой и жить своей жизнью, или ты потеряешь все, но тогда уже будет слишком поздно что-то менять… Решайся...

— Когда? — раздалось в полной тишине после некоторого молчания.

— Мои люди уже готовы тронуться в путь.

— Сейчас? — растерянно спросила девушка, поняв, что у нее нет шанса даже попрощаться с Салехом.

— Да… Все готово для отъезда. Ничего не бойся. Тебя сопроводят до самого дома твоего жениха в Эр-Рияде и передадут ему лично в руки. Он уже знает об этом и с нетерпением ждет тебя.

— Но я не помню никакого жениха и ничего не чувствую к нему... Умоляю Вас, будьте снисходительны, не отправляйте меня к чужому человеку.

— Девочка моя, Ты зря так волнуешься. Тебе ничего не угрожает. Это не чужой тебе человек.

— Я боюсь уйти в никуда и обмануться. Пожалуйста, не гоните меня, не заставляйте меня сделать то, о чем я буду жалеть всю жизнь…

— Ну что ты… Ты меня еще будешь благодарить за это, и не раз...

— Я очень люблю Салеха… Вы же тоже женщина и,

наверное, тоже любили когда-то. Прошу Вас, не разлучайте нас… Мы любим друг друга и хотим быть вместе.

Шейха понимала, что сейчас самое главное — не поддаваться эмоциям. Либо она разрубит этот узел и наконец привнесет мир и покой в свою семью, либо неизвестно чем в итоге это все закончится, но другого такого удобного случая может уже не быть.

— Хорошо… Давай поговорим как женщина с женщиной, — внимательный пронзительный взгляд застыл на лице девушки. — Несмотря ни на что, я не испытываю к тебе неприязни. Больше всего я не хочу, чтобы ты сейчас совершила ошибку, о которой будешь сожалеть всю жизнь, и хочу предостеречь тебя от этого. Салех — очень молодой и любвеобильный парень. Это мой сын, и я знаю его как никто другой. С раннего детства его влюбчивость была предметом постоянных шуток среди нянек. Он влюблялся чуть ли не каждую неделю и успел перелюбить почти всех представительниц женского пола во дворце и в его окрестностях, — она тепло улыбнулась, вспомнив его в детстве. — Каждый раз влюблялся по-настоящему, ревновал, страдал, если ему не отвечали взаимностью… но все очень скоро проходило, освобождая сердце для новой любви. И так было всегда. Поверь мне, для Салеха ты не что иное, как очередное увлечение. Я знаю, это больно слышать, но это правда. Очень скоро он пресытится тобой и увлечется другой, а ты останешься одна, с разбитым сердцем, неприкаянная, в чужой стране, и ничего уже не сможешь изменить... Сейчас у тебя есть шанс бежать отсюда и вместе со своим женихом — по-настоящему близким тебе человеком, который знал тебя много лет, — восстановить свою память и жить своей жизнью… или наш мир сломает тебя… Подумай об этом и решай…

Шейха снова посмотрела на часы... Минут через десять, может, чуть больше, и Фалах придет к ней… Несложно догадаться, что сейчас творится в его душе. Это ее сын, она знала его лучше, чем кто-либо другой, но даже она не могла предсказать с точностью, как он себя поведет. Женщина чувствовала, что это не просто увлечение или спор с братом… нет… это было что-то большее… Видела материнским взглядом, что Шакра — единственная, кого он впустил в свое сердце как женщину… при виде которой у него загорались глаза, а крепкое молодое тело наполнялось жизнью…

Сердце больно сжалось… Мой мальчик… ему сейчас тяжело, но она еще раз мысленно повторила себе, что все сделала правильно… Это лучший выход из тупика, заложниками которого они все оказались по вине этой девушки...

Дверь отворилась, весь проем заняла высокая, статная, напряженная фигура… Лицо потемнело, брови сдвинуты, в бездонных глазах злость, смешанная с усталостью, сжатые кулаки. Крепко сжав ладонями подлокотники кресла, она, как всегда перед своими подданными, выпрямила спину, величественно подняла голову и уверенно посмотрела на сына… но это не был безликий подданный... Это был ее сын, ее любимый мальчик, которого обожала и чувство вины перед которым испытывала всю сознательную жизнь… Вину за то, что ему пришлось слишком рано стать взрослым и взвалить на свои хрупкие плечи все бремя семьи и всего большого халифата… что не смогла помочь ему, взяв на себя хотя бы часть тех забот и трудностей, которые выпали на его долю... что не смогла укрыть его собой от вражеских пуль и клинков, шрамами от которых испещрено его молодое тело, что не сумела дать ему достаточно материнского тепла и любви. А теперь до конца своих дней будет мучиться от мысли, что лишила его единственной любви, сделала это исключительно из лучших побуждений, но зная, что он будет страдать...

— Где она? — в комнате повисло напряжение, воздух стал заметно густым и холодным… женщина видела, чего ему стоило держать себя в руках. — Я спрашиваю: где она?

— Аллах вайакум (араб. Да пребудет Аллах с тобой), сынок. Ты уже вернулся с охоты? Рада тебя видеть, — поприветствовала его женщина.

— Мама, я тебя спрашиваю: где она?

— Ее нет во дворце.

— Я знаю, что нет… Где ты ее спрятала?

— Я помогла ей бежать, Фалах…

— Я это уже понял… И где она?

— Сынок… Присядь, успокойся, ты устал с дороги… Тебе нужно отдохнуть, а потом мы с тобой спокойно обо всем поговорим.

— Хватит играть со мной… Говори!

— Не подобает правителю Хафрака вести себя подобным образом из-за какой-то женщины, — она брезгливо скривилась. — Поверь мне, ни одна женщина в мире не стоит этого, даже если это — любимая игрушка.

— Не испытывай мое терпение, мама…

— Это надо было сделать еще давно, до того, как она свела с ума вас обоих. Но ты был слишком увлечен ею и сам никогда бы не избавился от нее… и потому мне пришлось это взять в свои руки.

— Спрашиваю в последний раз… Где она?

— Думаю, она уже покинула пределы Хафрака.

— Что? Что ты сказала? Куда ты ее отправила? — глаза метали молнии, а руки чесались разнести все кругом. Но это были покои матери, а она для него была почти святой. Перед ней он никогда не позволял себе даже громкого слова… а сегодня впервые говорил с ней на повышенных тонах, но ничего не мог с собой сделать. — Куда?

— Сынок… Пожалуйста… Не спрашивай… Так было надо…

— Куда?! — грубо рявкнул он.

— В Эр-Рияд, — выдохнула она.

— В Эр-Рияд? — резко переспросил он. — Что? Зачем ты это сделала? Мама…

— Сынок… Пожалуйста, выслушай меня, не пойми превратно, так было нужно… нужно… из этой ситуации не было другого выхода… только так… радикально, чтобы уже навсегда.

— Нужно кому?

— Мальчик мой… эта женщина не любила тебя… ты ей был не нужен… она ведь не скрывала этого…

— А ты… Ты зачем в это влезла? Тебе-то чем она помешала?

— Я всего лишь хотела освободить тебя от нее…

— Освободила? Добилась своего? Ну что, стало легче?

— Сынок...

— Зачем ты это сделала? Это моя личная жизнь, мама, и она никак тебя не касалась…

Она резко встала и быстро подошла к сыну, желая обнять его, но он холодно отстранил ее от себя.

— Я ведь не сразу догадалась, что здесь, во дворце, это была не первая ваша встреча. Что вы уже когда-то встречались и знакомы друг с другом. Просто ты это тщательно скрывал, а девушка, лишившись памяти, не помнила об этом… Признайся в этом хотя бы сейчас…

Женщина внимательно всмотрелась в лицо сына, но ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Я знаю тебя слишком хорошо, сынок: ты никогда не уделял женщинам должного внимания, только откупался от них деньгами и золотыми безделушками… а в то утро ты был шокирован, увидев ее возле фонтана, как будто появление женщины в парке гарема — это невероятное событие. Что в ней могло тебя заинтересовать настолько, что ты не мог отвести потрясенного взгляда от нее? Как будто увидел привидение, а не собственную наложницу. Это не ускользнуло от моего внимания, и тогда я решила выяснить, кто эта женщина, — она подняла на него глаза, полные сожаления. Он молчал, на напряженном лице проступала усталость, но внутри него бушевала буря.

— Я помню, когда ты в последний раз был в Эр-Рияде, то вернулся оттуда каким-то странным, мрачным и задумчивым. Много раз я пыталась понять причину изменений в тебе, но ты как всегда отмахивался от меня, говоря, что это глупости, которые я придумала себе… Теперь-то я понимаю, что виной всему была она — Шакра, или, вернее, Эмилия, которая находилась на том корабле и, как ты считал, погибла вместе со всеми.

— Я не понимаю, зачем ты мне все это рассказываешь? Если ты знала обо всем, зачем отняла ее у меня?

— С самого детства ты был очень похож на своего отца, сынок: такой же выдержанный, серьезный, даже жесткий. Твой отец был однолюбом и всю жизнь любил только меня. Я никогда не сомневалась в нем, верила ему как себе самой, даже больше. Знала, что никогда не обманет, не разменяет меня на других женщин, и до самой своей смерти он оставался верен мне. Это очень ценное качество мужчины, но только если его любовь взаимна. А если нет? Что тогда? Вечный ад? Мы были счастливы, потому что и я любила его… до одури, до боли в груди, благодарила Всевышнего за каждый день, каждый миг, прожитый с ним, и наслаждалась своим счастьем.

— А причем здесь я и моя женщина? Какое к нам это имеет отношение?

— Я всегда боялась того дня, когда ты полюбишь, сынок, полюбишь по-настоящему. Боялась и ждала, потому что ты тоже такой же однолюб, как и твой отец… одни чувства на всю жизнь. Молила Всевышнего, чтобы твоя избранница тоже любила тебя так же, как и ты ее, но, к сожалению, мои молитвы остались неуслышанными. Ее сердце уже было занято, сынок, занято другим мужчиной. Ты был бессилен что-то изменить, смирись наконец с этим. Она не любила тебя и никогда бы не полюбила, потому что ты для нее навсегда остался бы тем, кто разрушил ее хрупкое счастье и обрек на страдания, а единственное чувство, которое она стала бы испытывать к тебе, — это ненависть. Я же видела, как ты сгорал от ревности, мучился от безответных чувств, но заставить полюбить себя невозможно... Я мать… скажи мне, мальчик мой, неужели я могла бесконечно смотреть на твои страдания и бездействовать? Это не могло продолжаться вечно. Только поэтому я пошла на этот шаг. Я верю, что пройдет время, ты забудешь ее и обязательно встретишь свою настоящую любовь — ту единственную и на всю жизнь.

— Тебе не надо было вмешиваться в это. Это моя жизнь, мама… и я сам в ней разберусь.

***

Эмир Хафрака, уставший и злой, тяжело ступая по каменному полу, шел по длинным коридорам дворца. На его напряженном лице не отражалась ни одна эмоция. За много лет правления он привык контролировать свои эмоции, скрывая их от всех. Редкие придворные, встречавшиеся ему на пути, останавливались и благоговейно опускали головы, приветствуя своего повелителя: «Аллах вайакум» (араб. «Пусть Аллах пребудет с Вами»).

Мыслями он находился совсем далеко, за сотни и сотни верст от Хафрака, снова перебирая в памяти тот далекий день, когда находился со своей делегацией в торговом представительстве Великобритании в величественном Эр-Рияде.