Глава 2

После той знаковой соколиной охоты жизнь в Хафраке словно сменила палитру. Эми и Фалах стали ближе так, как становятся люди, однажды прошедшие через страх потерять друг друга. Между ними больше не было той холодной дистанции, случайных недомолвок, осторожных взглядов. Теперь каждое мгновение тянуло их друг к другу — неумолимо, почти болезненно.

Они стали единым целым: в каждом взгляде, в каждом случайном касании пальцев в коридорах дворца. В каждом легком шепоте при виде друг друга. Даже когда Эми просто гуляла в саду гарема, она кожей чувствовала на себе его собственнический взгляд из окна кабинета. Поднимала глаза — и находила его в окне. Неподвижного. Сосредоточенного. С тем огнем в глазах, который невозможно было скрыть. Это была волшебная идиллия, хрупкое равновесие между страстью и абсолютным доверием.

— Фалах, — тихо начала Эми, когда они остались наедине в прохладе вечерней террасы, — где тот берейтор, что работал с моей белой красавицей? Я не видела его в конюшне несколько дней. Там теперь другой человек.

Лицо Фалаха в мгновение ока утратило нежность, превратившись в застывшую маску из гранита.

— Он отбывает наказание, — коротко бросил он, не глядя на неё.

— За что? — в ее голосе прозвучало искреннее удивление.

— За то, что ослушался моего приказа. За то, что из-за его халатности ты едва не погибла, — голос эмира прозвучал как удар хлыста. — В Хафраке каждый должен выполнять свои обязанности с точностью часового механизма. Тот, кто ставит под удар жизнь моей женщины, не достоин снисхождения.

Эми похолодела. Она начала горячо доказывать, что берейтор не виноват, что лошадь понесла по её собственной неосторожности, что это была лишь роковая случайность, но Фалах жестко остановил её движением руки.

— Довольно! — Его тон не допускал возражений. — Никогда, Эми, слышишь? Никогда не смей вмешиваться в дела правителя. Никогда не ставь под сомнение мои приказы и мою справедливость. Я запрещаю тебе впредь касаться этой темы.

В воздухе повисла тяжелая, гнетущая тишина. Но Эми не отступила. Она опустилась перед ним, коснулась его колен. Её голос стал мягче. Тише.

— Пожалуйста… отпусти его.

Фалах молчал.

— Я прошу тебя… Прояви милосердие, — взмолилась негромко. — Сделай это для меня.

Она шептала слова нежности, смешивая их с просьбами.

— Почему? — спросил он, вглядываясь в её глаза. — Почему ты так отчаянно защищаешь его?

Эми замерла. Попыталась найти слова, которые помогли бы объяснить ему, насколько глубоко ее тронула эта история.

— Я так благодарна судьбе за наше счастье, — прошептала она, — за то, что у меня есть ты. Когда я представила… а что, если бы я оказалась на ее месте… на месте этой бедной женщины, жены берейтора… что, если бы у меня забрали тебя… Знаешь, я чуть с ума не сошла... Для любящего сердца нет ничего страшнее разлуки... Даже совсем коротенькой... Это смерть… понимаешь? Это маленькая смерть.

Он молча смотрел на нее, как будто ждал чего-то. Лицо его было серьезным.

— Да... Да… Я встречалась с ней. Она сама ко мне подошла. Прости, не хотела тебе говорить. Не думала, что для тебя это имеет значение.

— Все, что касается тебя, Аюни, имеет для меня большое значение. — Ему доложили об этом инциденте. В этом не было ничего страшного, но ему было важно, чтобы между ними не было секретов, не было недомолвок. Важно было доверять ей.

Он притянул ее к себе и посадил на колени.

— Ты еще совсем молодая, многого не понимаешь. Многого не знаешь, — заговорил он мягко, как если бы мать объясняла своему ребенку. — Не всегда наша доброта, наша искренняя помощь воспринимаются с благодарностью. Люди разные… Кто-то принимает как благо… кто-то как должное… а есть те, кто затаивает обиду в душе. Мир большой, и он не совершенен. Эта женщина, которой сейчас ты так искренне пытаешься помочь, — не факт, что она будет тебе благодарна. Ты чужая, и что бы ты ни сделала для нее, ты так и останешься чужой. Это Восток, Аюни, здесь другие понятия, чем на твоей родине. Другие ценности. Здесь, под этим небом, корни человека значат гораздо больше, чем его поступки, а память предков святее самой жизни. Здесь чужой никогда не станет своим. Эта женщина может затаить злобу на тебя за то, что была вынуждена просить о помощи ненавистную чужестранку.

— Она выглядела такой несчастной… Такой убитой горем, что я не смогла от нее отмахнуться.

— Запомни, девочка… Нет ничего страшнее людей, которые затаили злобу в душе на того, от кого когда-то зависели, перед кем заискивали, но кого ненавидят. И таких людей немало.

Спустя два дня берейтора выпустили из темницы. Более того, Эми удалось совершить невозможное — она уговорила эмира не лишать человека хлеба, и его оставили при конюшне простым конюхом.

В один из дней, когда Эми собиралась на конную прогулку, к её ногам, рыдая, бросилась молодая женщина. Стражники уже занесли руки, чтобы оттащить дерзкую, но Эми остановила их жестом. Она сама подняла несчастную с колен, обняла её, пахнущую дешевым мылом и горем, и слушала. Женщина умоляла вернуть ей мужа. Кричала, что дети умрут от голода, а она сама — от горя.

Эми знала, как опасно перечить эмиру. Знала, что он не терпит вмешательства в свои дела. Но, глядя в полные отчаяния глаза женщины, она увидела в них отражение собственной боли, которую испытала бы, потеряй она Фалаха. Она понимала: в этом суровом мире, выстроенном из золота, камня и непреклонной мужской воли, человеческая жизнь стоит не дороже горсти пыли, поднятой суховеем. Фалах правил по законам пустыни, где слабость считалась грехом, а ошибка — приговором. Но сегодня она сумела вплести в эту стальную канву нить милосердия.

Она была искренне счастлива от того, что где-то в лачуге на окраине города сейчас плачет от радости женщина, обнимая вернувшегося мужа... Что в мире, полном песка, который заносит следы и стирает память, она сумела оставить свой маленький след, который не под силу уничтожить ни одной буре.