Глава 11

Прошло два года…

Дворецкий едва заметно склонил голову, внимательно всматриваясь в незнакомца. Перед ним стоял мужчина, от которого веяло властью и сдержанной силой: высокий, безупречно ухоженный, смуглый, с аккуратной бородкой, очерчивающей волевой подбородок. Его осанка была гордой, почти царственной, дорогая ткань одежды мягко переливалась в приглушённом свете, а в воздухе уже витал тяжелый, густой восточный аромат.

— Что вам угодно, сэр?

— Я должен встретиться с Эмилией Адамсон.

— Вы записаны?

— Нет.

Секундная пауза.

— Проходите. Присаживайтесь. Я доложу госпоже.

Шаги дворецкого затихли в глубине дома. И наступила тишина — та, особая, звенящая тишина больших старых особняков, в которой слышно, как движется время. Сесть было невозможно. Невозможно было стоять спокойно, дышать ровно, думать о чём-то кроме неё. Он ходил по гостиной — от окна к камину, от камина к стене — и не видел ни картин, ни мебели, ни позолоченных рам. Он видел только то, что целую вечность преследовало его в горячке и в снах, в бреду и в редкие минуты ясного сознания. Её лицо.

Он проделал невозможное, чтобы выжить. Чтобы оказаться здесь. Не всё из этого он был готов вспоминать. Но каждый раз, когда силы заканчивались — он возвращался к ней. К одной мысли. Одному образу. Одному имени. Эмилия.

И вдруг — голос. Он остановился так резко, словно налетел на стену. Голос шёл откуда-то из глубины дома — тихий, близкий, невозможный. Голос, который он звал в бреду, месяцами находясь между жизнью и смертью. Голос, который узнал бы из миллионов воплей во вселенной. Голос как единственное доказательство того, что жить всё ещё есть ради чего.

— Фалах… солнце моё. Как же я тебя люблю.

Мир качнулся. Он обернулся — резко, всем телом. Никого. Пустая гостиная. Солнечный прямоугольник на паркете. Тишина.

— Не балуйся. Ты уже большой. Ты мой самый главный мужчина.

Затем заливистый детский смех — звонкий, беспечный, и быстрый топот маленьких ножек. Он шагнул навстречу голосу — медленно, как во сне, как будто боялся, что одно резкое движение разрушит всё, и тогда он снова останется один — в том аду, из которого так долго выбирался. И вдруг в дверном проеме появилась она.

Их взгляды встретились. Эмилия Адамсон умерла и воскресла в одно мгновение. Она не закричала сразу. Сначала просто остановилась. Замерла так, как замирают перед чем-то, что мозг отказывается принимать. Потом воздух вышел из лёгких — весь, разом, — и вместо него пришёл ужас. Не тот ужас, что несёт опасность. Тот, что несёт невозможное. Рука метнулась к груди.

«Нет...» — тихо, внутри, там, где ещё оставался последний островок разума.

«Нет... Это не он. Это не может быть он».

Доктор говорил. Доктор предупреждал: «Ты сведёшь себя с ума, Эмилия, если не перестанешь терзать себя призраками прошлого». Каждое смуглое лицо на улице. Каждый восточный акцент в толпе. Каждый раз ты умирала заново. Нет. Нет. Нет.

Ноги не держали. Она нашла рукой дверной косяк — вцепилась, как в единственное, что есть твёрдого в этом внезапно рухнувшем мире, — и начала оседать. Медленно. Бессильно. Не падая — угасая.

«Я бы отдала всё. Всё, что есть. Если бы только это был он. Если бы только это была правда. Но это неправда».

Воспоминания ударили без предупреждения — как всегда. Тот страшный день на палубе, залитой багровым золотом его крови. Его неподвижное тело, застывший взгляд в пустоту... она ползёт к нему… руки скользят… кричит — но крика не слышно, потому что всё вокруг уже тонет в темноте. Она тянется к нему. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Только дотронуться. Только почувствовать, что он дышит. Пока тьма не поглотила ее саму.

Пришла в себя лишь на следующий день, в пути, в открытом море. Слова капитана как приговор: «Оба мертвы». А потом — больше месяца в пути. Море. Чайки. Токсикоз. Тошнота. Страшная, изматывающая качка и боль от потери… такая, что хотелось только одного: чтобы это наконец кончилось. Всё. Совсем. Навсегда.

— Господи, — молила она каждую ночь, уткнувшись лицом в подушку, насквозь мокрую от слёз. — Господи, забери меня. Соедини меня с ним. Мне незачем здесь быть. Мне больно. Мне так больно. Забери.

А потом — крик. Тонкий, требовательный, живой. Крошечный свёрток в руках акушерки. Такой маленький. Такой тёплый. Смуглый. Чёрные волосики прилипли к горячему лбу. Губы поджаты — упрямо, сердито, — точь-в-точь как у него, когда он думал о чём-то важном.

— Фалах, — прошептала она тогда. Первое слово после недель молчания.

Это было всё, что у неё осталось. Весь смысл разрушенной жизни. Она заставляла себя есть — ради него. Заставляла себя вставать по утрам — ради него. Улыбалась — ради него, этой маленькой тёплой копии любимого, который рос с каждым днём и с каждым днём становился всё больше похож на отца, которого никогда не увидит. А ночью выла в подушку. В кровь кусала губы. Чтобы не разбудить.

Уже два года в этом кошмаре. Два года без него. И теперь я должна поверить в то, что это — он? Живой? Здесь? Нет. Нет. Это невозможно. Я схожу с ума. Наконец схожу — доктор предупреждал...

— Эми!

Голос разорвал её изнутри. Голос. Не похожий. Не приблизительный. Настоящий... Его голос — с той хрипотцой, что появлялась, когда он волновался, с легким восточным акцентом, который она знала наизусть, как знают наизусть колыбельную, которую пела мать.

— Аюни… девочка моя…

Он бежал к ней. Она видела это как сквозь воду — он пересекает гостиную, он рядом, он поднимает её с пола, — и не могла пошевелиться, не могла издать ни звука, только мотала головой, снова и снова, потому что если это неправда, то она не переживёт. Просто не переживёт. Второй раз — не переживёт.

Он поднял её на руки. И тогда она почувствовала его — настоящего, живого, тёплого. Запах — тот самый, родной, с мускусом и чем-то только его, только его одного. Руки — сильные, уверенные, держащие её так, будто она самое ценное, что есть на свете. Сердце — бьётся. Под её ладонью, прижатой к его груди, — бьётся.

— Эми. — Его голос дрогнул. — Неужели это ты. Неужели я наконец…

Она прижалась всем телом.

— Я прошёл через ад, — сказал он тихо, и в тишине этих слов вместилась целая вечность — всё, что она не знала, а может, не узнает никогда. — Я выжил, потому что ты была здесь. — Он прижал её руку к своему сердцу. — Каждую секунду. Ты держала меня. Любовь к тебе держала меня, когда не осталось больше ничего. Желание снова увидеть тебя не дало мне умереть.

Что-то внутри неё — огромное, тяжёлое, то, что она строила день за днем, год за годом как плотину против боли, — дало трещину. И рухнуло. Она зарыдала — громко, некрасиво, всем телом, как рыдают только тогда, когда больше незачем держаться. Вцепилась в него обеими руками и рыдала, рыдала, рыдала — за все ночи с зубами в подушку. За все утра через силу. За все улыбки ради сына. За всю боль, которую некуда было деть.

Он держал её. Молча. Крепко. Не отпуская. И впервые за долгое время — она не была одна.

***

Эми вела его по длинному коридору, всё еще не выпуская его руку, словно боясь, что он растворится в воздухе, стоит лишь ослабить хватку. У дверей детской она остановилась. Ее сердце колотилось так, что удары отдавались в висках.

— Он… он — это ты, Фалах, — прошептала она, открывая дверь.

В залитой мягким солнечным светом комнате, на ковре среди игрушек, сидел маленький мальчик. Услышав шаги, он обернулся. Фалах замер, и время для него снова остановилось, но на этот раз — от невыносимого, ослепляющего счастья. Перед ним был он сам в миниатюре. Тот же золотистый оттенок кожи, копна густых черных волос и те самые глаза — глубокие, как южная ночь, обрамленные густыми ресницами. Ребенок смотрел на незнакомца серьезно и испытующе, по-мужски поджав маленькие упрямые губы. Так смотрел его отец. Так смотрел дед. Так смотрел прадед.

Фалах медленно опустился на колени. Его руки, которые не дрожали в пылу сражений и перед лицом смерти, теперь заметно подрагивали.

— Сын… — выдохнул он. Слово обожгло горло, оно было слишком весомым для реальности.

Малыш, почувствовав исходящую от мужчины мощную, но добрую силу, не заплакал. Он неуклюже поднялся на ножки и сделал пару шагов навстречу, сжимая в кулачке деревянную лошадку. Остановившись в шаге от отца, он протянул руку и коснулся пальчиком его колючей щеки. Это прикосновение разрушило последнюю броню воина. Великий эмир, мужчина, воспитанный песками и битвами, склонил голову к маленьким ладошкам сына. Он прижал ребенка к себе — осторожно, боясь раздавить это хрупкое чудо, — и зарылся лицом в его мягкие волосы, пахнущие теплом и молоком.

— Анта валяди... Анта истимрари... (Моя кровь. Моё продолжение), — шептал он на своем родном языке, и слезы, которых он не знал годами, наконец потекли по щекам.

Эми смотрела на Фалаха с такой тихой, щемящей любовью, что у нее перехватывало дыхание. Взгляд скользил по его лицу и никак не мог оторваться — словно она боялась, что стоит лишь моргнуть, и он снова исчезнет из ее жизни. За эти два долгих года он изменился. Сильно. Похудел, осунулся, резче стали скулы, глубже пролегли морщины, которых прежде не было. В густых черных волосах, напоминавших воронье крыло, серебром блеснула седина. Но больше всего ее поразило не это.

На его лице теперь лежала печать прожитой боли. Будто за эти годы он прожил не одну жизнь. А в темных глазах появилась тяжелая, почти древняя мудрость — словно в них отражалась память тысяч его предков, бескрайняя пустыня, войны, потери и одиночество.

Она вдруг с болезненной нежностью поняла: он действительно стоял на краю смерти. И выбирался оттуда долго, мучительно, цепляясь за жизнь из последних сил. Это было видно в каждом движении, в усталой тени под глазами, в том, как иногда едва заметно напрягались его плечи.

Но одновременно в нем осталось главное — его несгибаемая сила. Та самая, которая когда-то пугала и восхищала ее одновременно. Перед ней все так же стоял сильный, волевой мужчина, властный эмир, привыкший ломать судьбу через колено и выходить победителем даже тогда, когда весь мир был против него.

И от осознания того, что он выжил… что он сейчас стоит перед ней живой… и с какой-то бесконечной нежностью и любовью прижимает к себе сына, у девушки мучительно сжалось сердце.

Эмилия стояла в дверях, закрыв рот руками, чтобы не закричать от переполнявших ее чувств. Она видела, как Фалах поднял маленького Фалаха на руки и высоко подбросил его в воздух. Комнату огласил звонкий, счастливый детский смех, который окончательно изгнал тени ада из их жизней.

В этот миг Фалах понял: он выжил не зря. Каждая капля крови, пролитая на палубе, каждая минута агонии стоили того, чтобы держать на руках этот маленький мир, который смотрел на него его собственными глазами.

Рассвет входил в комнату медленно, почти нехотя — ранний, бледный, осторожный. Он скользил по каменным стенам, по тяжёлым складкам занавесей, по двум людям, которые сидели друг напротив друга и молчали. Молчали так, как молчат те, кто провёл всю ночь в разговорах — и теперь слова кончились, а тишина стала не пустой, а живой, наполненной всем тем, что было сказано и что ещё только предстояло сказать.

Эми сидела, плотно закутавшись в шаль. Она натянула её на плечи ещё час назад не от холода, хотя в комнате действительно было прохладно, а от чего-то другого. От того внутреннего озноба, который не лечится теплом. Который живёт глубже, чем кожа.

Всю ночь они проговорили. Она спрашивала. Всю ночь она спрашивала: как он выжил? Что было потом? Где он был всё это время? Ей было важно знать о нем все.

Она хорошо помнила тот хаос на корабле, крики и ледяную уверенность в том, что он ушел навсегда. Слова капитана: «Оба мертвы. Араба забрали свои».

— Мои воины подоспели вовремя, — произнес он, глядя куда-то сквозь стены. — Они не поверили в мою смерть… нащупали слабый пульс.

Он рассказал о том, что провел более полугода в Джидде. О доме известного доктора, ставшем для него и крепостью, и пыточной камерой. Фалах описывал бред, в котором он жил между небом и землей, где границы реальности стирались, оставляя лишь боль и обрывки воспоминаний. Доктор называл его спасение «чудом, противоречащим законам природы». Огромная потеря крови, травмы, несовместимые с жизнью. Каждый день мог оказаться последним. Но он жил. И возвращался. Медленно. Болезненно. Упрямо.

Как только смог держаться в седле, превозмогая протесты врача и обморочную слабость, Фалах вернулся домой, в Хафрак.

Эми слушала, и ее сердце сжималось от нежности и ужаса. Но когда рассказ о его исцелении был окончен, в комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Настал момент для главного вопроса, который выжигал ее изнутри с той самой минуты, когда она услышала приговор: ссылка в Аль-Шамию.

— Почему? — едва слышно выдохнула она, и в этом коротком слове было всё: горечь предательства и унижение. — Почему ты отправил меня туда?

Время не стерло из памяти воспоминания тех дней. Когда лежала без сна и не понимала, что произошло. Дорогу в Аль-Шамию — долгую, пыльную, унизительную. Каждый день, прожитый там, в этой золотой клетке для отвергнутых, среди женщин, которых мужчины вычеркнули из своих жизней, даже не потрудившись объяснить — почему.

— После той ночи, — продолжала она, и голос её стал чуть тише, но твёрже, — после всего, что было между нами. Ты тихо исчез. Не сказал ни слова. Я проснулась — а тебя не было рядом. А потом пришли и сказали мне, что я уезжаю. Что это приказ эмира. И все... — Она глубоко вдохнула. — Ты выбросил меня, Фалах. Как вещь. Ненужную вещь.

Она сделала короткую паузу. Пальцы её, сжимавшие край шали, побелели.

— Я винила себя. Думала, что поняла тебя неправильно. Что была слепой. Что приняла за любовь то, чего не было. Пусть тяжело — пусть. Я смирилась. Я научилась жить с этим. — Голос её дрогнул. — Но потом ты начал искать меня. Почему? Рисковал жизнью, чтобы вернуть ту, от которой так легко избавился. Почему? Там, на лодке, ты сказал, что это цена моей жизни. Обещал мне все объяснить. Я поверила тебе. Объясни мне, Фалах. Я хочу знать всё.

Мужчина замер. В его глазах отразилась мучительная борьба. Он подошел к окну, и его силуэт на фоне серого неба казался высеченным из камня.

— Аль-Ануд принесла мне ту записку, — начал он, и Эми увидела, как напряглись его плечи. — Полуобгоревшее письмо от Салеха к тебе. Это был его почерк. Я узнал его сразу.

— Я любил тебя, Эми, — сказал он вдруг негромко, без интонации, как констатацию факта. — Я любил тебя так, как не умею любить. Как не привык. Меня всю жизнь учили держать расстояние — от людей, от чувств, от всего, что может стать уязвимостью. Эмир не может позволить себе быть уязвимым. Это не слова — это правда, которую вбивают в тебя с детства, как гвоздь в дерево. И я жил так. До тебя.

Эми не шевелилась.

— Ты разрушила это. Я позволил тебе. Я хотел позволить. — После короткой паузы он продолжил: — И поэтому, когда я увидел эти обгоревшие клочки... то, что я чувствовал — это была не просто злость. Это была ярость человека, которого предал тот, кому он открылся. Понимаешь разницу? Предательство чужого — это одно. Предательство того, кого любишь, кому доверяешь — это совсем другое. Это рвёт изнутри. В ту секунду я перестал быть эмиром, воином, мужчиной. Я стал зверем. Ревность — это не просто чувство, Эми. Это яд, который вскипает в жилах и выжигает разум дотла.

Эми видела, как мгновенно напряглось его тело.

— Я смотрел тебе в глаза, — продолжал Фалах, и голос его стал чуть тише. — Я ждал, что ты разрушишь эти подозрения, докажешь свою невиновность. Ты всегда была прямой, Эми. Всегда — и это в тебе меня восхищало. Я ждал этой прямоты. Но ты растерялась, путалась, подбирая слова. А самое главное — ответное письмо Салеху. Это стало приговором. Подтверждением твоей измены. И я не собирался прощать.

Эми невольно сжала пальцы, вспоминая тот ад. Те дни, когда каждое слово Фалаха ранило, как нож, когда его холод был страшнее любой ярости. Девушка тихо выдохнула.

— Я была в растерянности, — проговорила почти шёпотом. — Я пыталась объяснить тебе, пыталась достучаться до тебя, но, может быть, не умела найти нужные слова. Я была в ужасе. Я не могла думать. Это все было как будто не со мной.

— Я знаю, — сказал он. — Теперь знаю. Тогда — не захотел знать. В тот момент ревность ослепила меня, превратив в безумца. Я ненавидел тебя так же сильно, как любил, и хотел причинить тебе ту же боль, что чувствовал сам.

В комнате стало очень тихо.

— Я хотел выжечь тебя из своего сердца, — его голос дрогнул. — Но когда гнев немного утих, я стал думать как воин, а не как обманутый ревнивец. Откуда у Аль-Ануд это письмо? Откуда она могла знать, что ты ответишь на него? Знать, что тот, кто придет за ответом, будет ждать под твоими окнами? Почему именно сейчас? Эти вопросы не давали покоя. Он начал искать ответы. Сначала — чтобы подтвердить свою правоту. Потом — потому что слишком многое не сходилось.

Он начал расследование, которое превратилось в опасную игру. Перехваченный всадник в пустыне... Он убил себя, прежде чем его успели взять. Это был знак, что дело пахнет большой кровью. При нем письмо. Зашифрованное. Без имени отправителя и адресата, оно подтвердило его худшие опасения: во дворце плелся заговор. Речь шла уже не об измене, а о физическом устранении Эми. Кто-то жаждал ее крови.

— Вся моя злость — она не ушла. Она никуда не ушла. Все еще кипела во мне. Но страх за тебя оказался сильнее.

Эми почувствовала, как по спине пробежал холод. Фалах продолжал, описывая тот адский выбор, перед которым он стоял. Он не мог оставить её во дворце — убийца мог быть кем угодно: слугой, стражником, даже близким человеком. Окружить её охраной значило лишь загнать зверя в угол, заставив действовать быстрее. И именно тогда он принял решение, которое разрушило их обоих.

— Аль-Шамия была единственным местом, где я мог спрятать тебя от всех, — произнес он, обернувшись. — Но всё должно было выглядеть по-настоящему. Ты должна была верить в мое безразличие, в мою ненависть. Твое отчаяние было твоим щитом. Если бы ты знала правду, твоя реакция выдала бы нас обоих. Любой фальшивый жест — и убийца нанес бы удар.

— А новая фаворитка? — Эми внимательно посмотрела на него. — Я все знаю, Фалах. Все только о ней и говорили.

— Девочка моя, — его глаза светились любовью, — это было частью моего плана. Пока не вычислен враг, все должно было выглядеть убедительно: что ты действительно уже в прошлом. Что я счастлив с другой. Круг сужался. Перехваченные и расшифрованные телефонограммы между столицей и Аль-Шамией вывели Хамида на жену наместника, но кто стоял за ней и кто был исполнителем, он еще не знал. Но настоящим ударом для Фалаха стало известие о попытке отравления.

— Молоко для тебя было отравленным. — Фалах сглотнул. Глаза сверкнули. — Тебя спасло то, что ты решила напоить котенка, и он умер вместо тебя.

— Как? Что значит отравленным? Я не знала… Хамид не сказал мне об этом.

— Он не хотел тебя пугать. Но в тот же день доложил мне, и я едва не сорвался. Я понял, что всем этим кошмаром руководит моя честолюбивая жена. В тот же день Аль-Ануд была заперта в своих покоях. Ее люди схвачены. Жена наместника арестована. Но я не учел одного... мухсинского принца.

Эми слушала, прикрыв рот рукой. Ужас осознания того, насколько близко была смерть, парализовал её.

— Было перехвачено еще одно письмо, к сожалению, слишком поздно. — закончил Фалах, подходя к ней вплотную и опускаясь на колени, чтобы видеть ее лицо. — Этот пес решил использовать тебя как наживку. Он хотел войны. Аль-Ануд хотела убрать со своего пути ту, что стояла у нее поперек горла. Они были в сговоре. Ты стала разменной монетой в их игре.

— А то… письмо... — голос Эми дрогнул, но прозвучал отчетливо в этой предутренней мгле. — Самое первое, перехваченное в пустыне. Оно тоже было от Аль-Ануд к мухсинскому принцу?

Фалах медленно перевел на нее взгляд. Его лицо, осунувшееся от бессонной ночи, казалось высеченным из темного базальта.

— От Аль-Ануд, — подтвердил он. — Но не принцу. Я долго не мог понять, кому оно было адресовано. Это не давало мне покоя. Всё сходилось… и одновременно — нет. Слишком много совпадений. Слишком много чужих следов.

Он на мгновение замолчал, будто вновь переживая тот переломный момент.

— Я понял это только тогда… на лодке. Когда увидел его безумные глаза... я понял все. Письмо было адресовано Стиву.

Он сделал паузу, и его ноздри гневно раздулись.

— Моей бывшей жене было неважно, чьими руками тебя убрать. Главное — результат. Тебя не должно было стать. Она искала любой инструмент. Любую руку, готовую сделать это. И нашла. Она учуяла его, как гиена чует падаль, и решила воспользоваться его одержимостью тобой. Но вот чего я до сих пор не могу понять, — сказал он, — откуда он там взялся. Откуда Стив вообще знал, что тебя надо искать в Джидде? Почему именно там? Почему именно тогда? — Он покачал головой едва заметно, словно спорил сам с собой. — Этот вопрос не даёт мне покоя. До сих пор.

Эми ничего не ответила. Она молча поднялась, чувствуя, как потяжелел край её платья. Подойдя к комоду, она дрожащими пальцами извлекла старый, потрепанный конверт. Бумага была помята, со следами чьих-то пальцев и запахом пыли и пороха. Она протянула его Фалаху.

— Хамид... — её голос прервался на мгновение. — Перед смертью он просил передать это тебе. Сказал, что это важно. Он забрал его у мухсинского принца в ту самую ночь, когда меня похитили.

Фалах взял письмо. Эми завороженно и со страхом наблюдала за ним. Она видела, как в тусклом свете напряглись мышцы на его лице, как нервно сдвинулись густые брови, образуя глубокую складку на лбу. Его глаза быстро скользили по строчкам, и с каждым прочитанным словом воздух в комнате становился всё тяжелее, будто перед грозой.

Это было письмо Стива к мухсинскому принцу. Детальное, педантичное, написанное с той холодной обстоятельностью, которая бывает только у людей, для которых другие люди — статьи дохода, строки в бухгалтерской книге. Там были условия. Там были детали. Там были суммы. И был один-единственный предмет этой сделки, один-единственный лот на этих торгах — Эми.

— Этот пес... — выдохнул он сквозь зубы. — Он решил еще и заработать на тебе...

Фалах задумчиво смотрел на неё, но скорее — сквозь неё, смотрел туда, где мозаика, которую они собирали по осколкам, наконец сложилась в жуткую картину. Туда, где всё наконец встаёт на свои места.

— Теперь ясно, — сказал он медленно, как думают вслух. — Всё ясно. Пазл сложился. Он знал, — глухо произнес Фалах. — Знал, что после Аль-Шамии ты сделаешь всё, чтобы вернуться в Англию. Твои документы были у него. Джидда была твоим единственным шансом — там английское консульство, там порт, там была надежда на спасение от меня. Он ждал тебя там.

Эми сделала шаг к нему, её глаза блестели от непролитых слез. Опустив глаза, она заговорила. Ее голос сначала был тихим, почти безжизненным, но с каждым словом в нем появлялась сила — та, что рождается из пережитого.

— Когда я была в том форте… в руках мухсинского принца… — она на мгновение запнулась, — я знала, что Стив придёт за мной. — Она подняла взгляд. — Это было частью сделки.

Фалах замер.

— Никто не должен был знать, что принц продал меня, — продолжила она. — Особенно ты. Ты должен был думать, что я в его руках. Ты знаешь, почему. — Ее губы дрогнули. — Хамид спас меня от цепких рук Стива... Спас ценой собственной жизни, Фалах. Если бы не он, я бы не дала и гроша за свою жизнь.

Она горько усмехнулась, качнув головой.

— Мне незачем было возвращаться в Аль-Шамию. Так же незачем было оставаться на арабской земле. Меня там ничто не держало. Единственный, кого я любила больше жизни, вышвырнул меня, как ненужную вещь...

Фалах не отвёл взгляда. Он смотрел на неё — и она видела, как каждое её слово входит в него. Не скользит по поверхности — входит. Глубоко. Туда, где не защищают ни власть, ни выдержка, ни годы умения держать лицо.

— У меня был один путь, — продолжала она. — Джидда. Порт. Корабль до Англии. Я это знала. И знала, что Стив это тоже знает. Что он будет там. Что он будет искать. — Эми нервно вдохнула. — Я знала, что Стив не остановится, пока не приберет к рукам мое наследство и меня саму. Поэтому я стала тенью. Мужская одежда, чужое имя, осторожность в каждом шаге, вечный страх в глазах, каждый встречный — потенциальный враг. Я меняла маршруты. Заметала следы. А потом, когда наконец появился шанс, я купила билет на пассажирский корабль, но отдала его Глэдис... Это женщина, которая согласилась помочь мне, — сказала Эми просто. — Она поехала вместо меня. В моей каюте. С моим билетом. С моим именем. Я хотела, чтобы ищейки Стива шли по ложному следу, пока я буду на другом судне... К моему счастью, в тот же день отправлялся грузовой корабль в Англию. Я заранее заплатила капитану за возможность отправиться на нем. А Стив нашел мое имя в списке пассажиров и отправился туда. А дальше... дальше ты всё видел сам.

Она замолчала, обессиленная этой правдой. Фалах медленно подошел к ней. Напряжение между ними достигло предела — это был тот самый миг, когда слова заканчиваются и остается только чистая, первобытная эмоция. Он обхватил её лицо ладонями, заставляя посмотреть на себя. В этом жесте было столько чувственности и затаенной страсти, что у Эми перехватило дыхание.

— Ты никогда не была для меня вещью, Эми, — прошептал он ей в самые губы. — Ты была моей единственной слабостью, которую я пытался скрыть даже от самого себя.

В этом предрассветном сумраке, среди обломков чужих интриг и писем, пахнущих предательством, они стояли друг против друга — двое выживших в идеальном шторме, наконец-то обретших свою истину. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь их дыханием. Напряжение, копившееся годами, начало медленно отпускать, оставляя место лишь для одной истины: они оба прошли через ад, чтобы в это утро просто иметь возможность смотреть друг другу в глаза.