Его тиски. Глава 7

Ответа от Кристины нет два дня. Никита проверяет телефон чаще, чем хотел бы себе в этом признаться, — не из тоски по ней, а из тревожного, вязкого ожидания точки, которую он наконец решился поставить.

Ответ приходит поздно вечером, когда он уже почти отчаялся его дождаться:

«Хорошо. Встретимся. В субботу, в 15:00, в том кафе на Тверской, где мы были в первый раз. Пожалуйста, приди один и будь готов сказать мне всю правду в лицо».

Простые слова, но каждое из них отдаётся в груди отдельным, точным ударом. «В том кафе на Тверской, где мы были в первый раз» — она помнит. Конечно, помнит. Как и он.

Суббота наступает быстрее, чем он готов к ней. Никита придумывает Вере правдоподобный предлог — деловая встреча, которую нельзя перенести, — и ненавидит себя за то, с какой лёгкостью эта ложь слетает с языка, притом что он поклялся себе не лгать больше никому.

Кафе на Тверской почти не изменилось — те же деревянные столы, та же гравюра на стене у окна, тот же аромат корицы, витающий у входа. Кристина уже сидит за столиком в углу, когда он входит, — в тёмном пальто, с плотно сжатыми руками на коленях, будто пытается удержать себя от того, чтобы броситься к нему или, наоборот, встать и уйти.

— Ты пришёл, — говорит она вместо приветствия, и в голосе звучит удивление пополам с облегчением.

— Я обещал, — Никита садится напротив, не снимая куртки, будто боится, что задержится дольше, чем следует.

Официант приносит кофе, который никто не заказывал, — привычка старого места, помнящего их обоих. Кристина крутит чашку в руках, не поднимая взгляда.

— Я много думала, — начинает она наконец. — О нас. О том, что случилось. Знаешь, я до сих пор не понимаю, как твой отец мог сделать то, что сделал. Как ты мог позволить ему.

— У меня не было выбора, — Никита слышит собственный голос будто со стороны — ровный, уставший от того, что приходится повторять одно и то же оправдание, которое давно перестало быть просто оправданием, а стало чем-то похожим на приговор самому себе.

— Выбор есть всегда, — она наконец поднимает на него полные боли глаза. — Ты мог бы уйти со мной. Отказаться от всего. Мы бы справились сами, вдвоём, без его денег и его контроля.

Никита молчит, потому что более трёх лет назад именно так он себе это и представлял — их маленькую квартиру, её смех, будущее без отцовской тени. Но сейчас, произнесённая вслух, эта альтернативная реальность звучит наивно, почти по-детски, будто сценарий из чужой, давно забытой книги.

— Может быть, — говорит он честно. — Может быть, тогда я мог бы. Но я этого не сделал. И чем больше проходит времени, тем яснее я понимаю: дело не только в отце. Дело было и во мне тоже. Я всегда выбирал путь наименьшего сопротивления, даже когда убеждал себя, что борюсь.

Она долго молчит, обрабатывая эти слова, а потом задаёт вопрос, которого он ждал с той самой секунды, как получил её сообщение:

— Ты её любишь? Свою жену?

Вопрос повисает между ними, и Никита понимает: от честности его ответа зависит не только эта конкретная встреча, но и то, каким человеком он решит быть дальше — по отношению к себе, к Вере, ко всей своей оставшейся жизни.

— Я не знаю, готов ли я назвать это тем самым словом, — говорит он медленно, тщательно подбирая каждое слово. — Но там есть что-то настоящее. Что-то, чего я не ожидал найти, во что не позволял себе поверить. И я не имею права строить это на лжи — ни ей, ни тебе, ни самому себе.

Кристина закрывает глаза на секунду, будто эти слова причиняют физическую боль, а когда открывает их снова, в них уже нет прежней надежды — только усталое, горькое принятие.

— Значит, вот и всё, — произносит она тихо.

— Значит, вот и всё, — соглашается Никита, и на удивление самому себе эти слова не разрывают его на части, а приносят что-то похожее на облегчение — горькое, но настоящее облегчение человека, наконец переставшего цепляться за то, что давно перестало быть живым.

— Я желаю тебе счастья, — говорит она, поднимаясь из-за стола, и в её голосе звучит неожиданная, почти взрослая теплота, которой не было ещё минуту назад. — Правда желаю. Ты заслуживаешь того, чтобы наконец перестать разрываться между чувством вины и чувством долга.

— И ты, — отвечает он искренне. — Ты заслуживаешь человека, который выберет тебя сразу, без раздумий и без чужих условий.

Она коротко, печально улыбается, кивает — и уходит, не оборачиваясь, так же естественно, как когда-то вошла в его жизнь.

Никита остаётся сидеть за столиком ещё некоторое время, глядя в опустевшую чашку кофе, чувствуя, как что-то большое и тяжёлое, что он таскал внутри себя, наконец отваливается, оставляя после себя не пустоту, а неожиданное, почти пугающее ощущение свободы.

Он достаёт телефон и пишет короткое сообщение Вере: «Ты где?» — без особого повода, просто потому что впервые за долгое время остро захотелось её увидеть прямо сейчас, немедленно, без отсрочек.

Она отвечает названием кафе. Никита улыбается своим мыслям и, не откладывая, едет туда.

Компания Веры встречает его тепло — Наташа и Катя, кажется, искренне рады, что он заехал сам, а не просто прислал такси. Он здоровается, целует Веру в щёку, как делал всегда, и в её взгляде на секунду мелькает удивление — будто она считывает какую-то перемену в нём, не находя ей объяснения. Он развозит всех по домам, слушая вполуха разговоры между подругами и Верой, ловя себя на лёгкости, которая ощущается почти непривычно после стольких месяцев тяжести.

Когда Катя выходит последней, оставляя их с Верой вдвоём в машине, повисает та особая, немного неловкая тишина, которая всегда наступает после долгого шумного вечера.

И тут телефон коротко вибрирует в кармане.

Никита узнаёт сигнал сразу — и на этот раз, впервые, эта короткая мелодия не отзывается привычной тяжестью внутри, только лёгким, почти сочувственным эхом того, что осталось позади.

«Спасибо, что был честен. Будь счастлив», — читает он позже, уже дома, запершись в ванной. Простые слова, без упрёка, без последней попытки удержать. Настоящее прощание, каким оно и должно было быть с самого начала.

Он находит её номер в списке контактов и удаляет его — просто, без драмы, одним коротким движением пальца.

Но сейчас, в машине, рядом с Верой, он даже не смотрит на экран — просто оставляет телефон в кармане, руки на руле, взгляд на дороге.

И тут её голос разрезает тишину — холодный, отчётливый, без единой дрожи:

— Тебе сообщение пришло. Может, стоит ответить — пока она не решила, что ты слишком долго занят.

Никита вздрагивает — эти слова застают его врасплох сильнее, чем сам сигнал. В её тоне ледяная, режущая точность человека, который давно перестал верить объяснениям.

— Вера...

— Я не спрашиваю, кто это, — обрывает она, глядя прямо перед собой. — Мне и не нужно спрашивать. Просто ответь на это сообщение.

Он молчит — потому что единственная правда, которую он мог бы сказать прямо сейчас («это прощание, а не начало»), прозвучала бы ещё одной попыткой выкрутиться, а он обещал себе больше никогда не врать — ни ей, ни себе. Не отвечает ни ей, ни на сообщение.

Оставшуюся часть дороги они едут в тишине — но это уже не та тишина, что могла бы стать началом чего-то нового. Острая, ощетинившаяся, с именем, которое, хоть и не прозвучало вслух, повисло между ними так явно, будто было выкрикнуто.