Её тиски. Глава 3

Вера стоит перед зеркалом в ванной, разглядывая себя в новом белье. Не любуясь — скорее проверяя, работает ли то, о чём говорила свекровь. Кружево ложится безупречно, линия белья подчёркивает изгиб талии и бёдер. Ткань прохладная на ощупь, непривычная — тонкий шёлк скользит под пальцами, когда она проводит ладонью по боку, будто проверяя, действительно ли это её собственная кожа под ним, а не чья-то чужая, одолженная на один вечер. В воздухе ванной ещё держится запах нового белья — слабый, синтетический, ещё не успевший впитать её собственный аромат, — и этот запах почему-то раздражает больше самого белья: напоминание о том, что оно куплено сегодня, специально, ради чего-то, чего она сама пока не может понять.

Но чувствует ли она себя от этого хоть немного собой прежней, той, что была до сегодняшнего утра?

Внизу хлопает входная дверь. Шаги на лестнице — уверенные, знакомые до автоматизма.

Сердцебиение учащается. Она замирает, вслушиваясь в эти шаги так внимательно, как не вслушивалась уже давно, — пытаясь по одной только их скорости угадать, в каком он настроении, собирается ли разговаривать с ней или, как и она сама, предпочтёт просто лечь молча. Мгновение тянется дольше, чем должно бы, — короткая, странная пауза перед тем, что сейчас произойдёт.

Она возвращает взгляд к зеркалу. Шаги входят в спальню — и звук вдруг обрывается. Пауза затягивается дольше, чем требуется, чтобы просто снять пиджак и повесить его на спинку стула.

Вера позволяет себе улыбнуться уголком губ.

Час назад, укладывая последнюю подушку в ровный ряд посередине кровати, она на секунду замерла с ней в руках — раздумывая не о том, стоит ли класть, а о том, готова ли по-настоящему держать эту границу дальше первой ночи. Рука не дрогнула.

Она выходит из ванной.

Никита стоит у изножья кровати, глядя на подушки так, будто перед ним развернули какую-то незнакомую конструкцию, которую с ходу не разобрать. Он не шевелится, не оборачивается на звук открывшейся двери — всё его внимание на этой ровной линии посередине. Вера слышит, как он выдыхает — коротко, почти беззвучно, — и этот выдох говорит ей больше, чем сказали бы любые слова: он понял, что это значит, с первого взгляда.

Вера останавливается в проёме, наблюдая за ним несколько секунд. Плечи у него напряжены, взгляд перебегает с одного края кровати на другой, будто он пытается найти в этой картине хоть какую-то лазейку, объяснение, случайность.

Тогда он поднимает глаза — и видит её.

Что-то в его позе меняется: плечи чуть опускаются, взгляд, только что растерянно скользивший по подушкам, замирает на ней и на секунду задерживается дольше, чем следовало бы. Он открывает рот — но так и не произносит ни звука.

Вера, не глядя на него, проходит к своей половине кровати, откидывает одеяло и ложится, отвернувшись к стене.

Слышно, как он уходит в ванную, принимает душ и возвращается. Какое-то время стоит у кровати, затем ложится.

Свет гаснет. В темноте комнаты повисает тишина — не та привычная, домашняя, а тяжёлая, ощутимая почти физически, будто в воздухе между ними натянули невидимую нить.

Вера слушает его дыхание — сначала неровное, потом медленно выравнивающееся. Она не уверена, спит он или просто лежит так же неподвижно, как она сама, глядя в темноту.

Держать эту стену оказывается куда труднее, чем построить её. Выложить подушки в ряд заняло несколько минут. А вот лежать теперь так — не поворачиваясь, сдерживая порыв придвинуться ближе, — требует сил, которых у неё почти не осталось после этого дня.

Это не месть. Об этом она думает отчётливо, будто отвечая кому-то невидимому, кто мог бы её в этом обвинить. Это единственный способ остаться собой хотя бы до утра.

Она думает о том, сколько ещё таких ночей ей предстоит выдержать — неделю, месяц, до конца этого брака, каким бы он теперь ни оказался. Мысль эта не пугает так, как должна была бы; скорее отзывается тихой, упрямой решимостью: если уж выдерживать, то на своих условиях, за своей же выстроенной стеной, а не за той, что кто-то попытается выстроить вместо неё.

Она закрывает глаза, так и не повернувшись к нему, и долго ещё слушает в темноте его ровное, размеренное дыхание — и своё собственное, частое, сбивающееся, застрявшее где-то в горле.