Её тиски. Глава 4

Три дня проходят в холодном, вежливом сосуществовании — почти незаметно, если не считать того, что каждый час в этой тишине проползает в черепашьем темпе.

Дни растягиваются в вязкую, почти неразличимую массу, где утро от вечера отличается лишь светом за окном. Вера почти не выходит из комнаты — то лежит, глядя в потолок, то садится у окна, наблюдая, как меняется свет на лужайке, не в силах ни на чём удержать внимание дольше нескольких минут. Пытается читать — глаза скользят по строчкам, но смысл ускользает, будто буквы разучились складываться в слова. В один из дней вытаскивает из шкафа старый альбом с набросками — свои же эскизы за последние два года, — листает его без всякой цели, откладывает на середине, так и не поняв, зачем вообще брала в руки. Пробует навести порядок в ящике с нитками и пуговицами, рассортировать по цвету, — но бросает на середине, оставляя всё в ещё большем беспорядке, чем было. Несколько раз берёт в руки телефон, чтобы написать подругам, и каждый раз откладывает — не находит сил объяснять хоть что-то, даже самой невинной ложью «всё в порядке».

Марина Аркадьевна заглядывает к ней раз в день — коротко, ненавязчиво, приносит чай, который остывает нетронутым, произносит несколько тёплых слов и уходит, не настаивая на разговоре. Кажется, она понимает: сейчас Вере нужно просто пережить эти часы, а не проговаривать их вслух.

Сон приходит рывками, урывками, вязким, без ощущения отдыха.

На рассвете третьего дня Вера просыпается с абсолютно ясной, звенящей пустотой в голове — и с внезапным, почти паническим желанием сделать хоть что-то, что напоминало бы прежнюю жизнь. Впервые за эти дни спускается вниз к завтраку.

В первое утро после всего случившегося Никита ещё растерянно застыл над плитой, не понимая, куда делся привычный порядок вещей и его завтрак. Сейчас, три дня спустя, он просто молча берётся за сковородку сам — без удивления, с той усталой обречённостью, с которой человек повторяет то, что у него не выходит.

Вера садится за стол с чашкой кофе и смотрит, как он роняет скорлупу в миску, слишком долго возится с посудой, путается, какую конфорку включать. Она не помогает и не комментирует — просто наблюдает со стороны, без сочувствия, но и без злорадства, как за фактом чужой жизни, которая её больше не касается.

Она поднимается и уходит из кухни в тот момент, когда со сковороды начинает тянуть лёгким дымком — яичница подгорает. Не дожидается развязки.

В своей мастерской она садится за стол и достаёт эскиз — пиджак с необычным воротником и асимметричными рукавами, который придумала совсем недавно, ещё до того, как весь её мир разделился.

Она берёт карандаш и пытается довести деталь до ума. Но линии не идут: воротник, который в голове держал безупречную форму, на бумаге расползается вбок, рукав съезжает по пропорциям — раз, другой, третий. Пальцы, обычно послушные, вдруг кажутся чужими, слишком тяжёлыми для тонкого инструмента; карандаш дрожит едва заметно, но этого достаточно, чтобы линия, которая должна была лечь одним уверенным движением, выходила рваной, неровной, будто её вела чужая, неумелая рука. Она стирает, начинает заново, вдавливая ластик в бумагу сильнее, чем нужно, оставляя на листе серые разводы и мелкие катышки резинки, — и снова та же ошибка, будто рука разучилась делать то, что хорошо умела.

После нескольких неудачных попыток приходит понимание: это не случайность и не усталость одного дня — это тупик. Руки не слушаются, потому что голова занята совсем другим, и никакая сила воли не может заставить их работать порознь.

Она комкает лист, потом ещё один — резко, зло, не глядя, что делает. Один за другим летят на пол смятые куски бумаги с недоделанным воротником, недоделанным рукавом, недоделанной мечтой. Это единственное, что она позволяет себе сейчас — не крик, не слёзы, а вот это: рвать бумагу, потому что сказать вслух то, что творится внутри, она не готова даже самой себе.

В дверь стучат. Марина Аркадьевна заходит, окидывает взглядом рассыпанные по полу листы, но ничего не спрашивает — просто садится напротив.

— Ты не можешь сидеть здесь одна, — говорит она мягко, без нажима, как советует старший друг, а не как отдаёт распоряжение. — Тебе нужно выходить, видеть людей. Запираться с одними мыслями — последнее, что сейчас пойдёт на пользу.

Вера молчит, разглядывая смятую бумагу на полу. С этой тихой правотой трудно поспорить, даже если не хочется соглашаться.

Вечером она берёт телефон и открывает переписку с Наташей и Катей. Пальцы зависают над экраном дольше, чем нужно для нескольких слов, — она стирает набранное, пишет заново, снова стирает. «Привет, как вы?» кажется слишком нейтральным, будто ничего не произошло. «Мне нужно с кем-то поговорить» — слишком откровенно, слишком похоже на признание, к которому она пока не готова. В конце концов она останавливается на простом: «Давно не виделись, соскучилась. Кафе на неделе?» — коротко, буднично, без единого намёка на то, что творится внутри.

Отправляет сообщение прежде, чем успевает передумать в четвёртый раз.

Это немного, всего лишь несколько слов в переписке. Но это первый шаг, который она делает сама.