Её тиски. Глава 6

Проходит ещё несколько дней. Стена из подушек стала почти незаметной частью кровати — обыденной, как выключатель света. Новое бельё Вера продолжает носить по вечерам, без демонстрации и без стеснения — просто так теперь есть.

Никита за эти дни стал другим — не в словах, а в мелочах, которые она подмечает мимоходом, не вникая. Он дольше обычного задерживается у двери мастерской, прежде чем пройти мимо. Чаще проверяет телефон и тут же убирает его, будто спохватившись. За ужином иногда замирает с вилкой на полпути, глядя в одну точку, и через секунду встряхивается, будто возвращается откуда-то издалека.

В один из дней он предупреждает, что задержится на деловом ужине, и уезжает. Дом остаётся пустым — огромным, гулким, с бесконечными комнатами, в которых нечем занять голову. Вера пытается читать, потом рисовать, потом просто сидит — и понимает, что тишина сегодня невыносима по-новому, будто накопилась критическая масса одиночества.

Она переодевается и уезжает — не с конкретной целью, просто чтобы не оставаться в этих стенах ещё хоть минуту.

Останавливается в тихом баре относительно недалеко от дома — не для того, чтобы напиться, а просто чтобы оказаться среди людей, света, негромкой музыки — хоть чего-то живого после дней, проведённых наедине с собственной головой. Внутри тепло, приглушённый свет, барные лампы отбрасывают мягкие жёлтые пятна на тёмное дерево стойки. Играет что-то негромкое, ненавязчивое — фоном, а не сутью вечера. За соседними столиками сидят такие же случайные посетители буднего вечера — пара, тихо о чём-то спорящая, компания коллег, обсуждающих рабочий проект, одинокий мужчина с ноутбуком в углу. Никто не смотрит в её сторону, и в этой анонимности — редкое, почти забытое облегчение: здесь она просто женщина за столиком, а не жена, не невестка, не тот, за кем нужно постоянно наблюдать со стороны.

Заказывает бокал вина — единственный за весь вечер — и почти не притрагивается к еде: последние дни кусок не лезет в горло, организм давно перестал напоминать о голоде вслух. Вино на пустой желудок бьёт в голову быстрее обычного, но не настолько, чтобы потерять контроль, — лишь размывает края мыслей, которые весь день настойчиво лезли в голову.

Мужчина за соседним столиком делает попытку заговорить, подсесть — она вежливо, но твёрдо отказывает, и одиночество от этого ощущается только острее: хранить верность тому, кто сам эту верность не заслужил, — едва ли не самая одинокая вещь на свете.

Она сидит там ещё долго — не теряя счёт времени, а сознательно его не считая, позволяя себе хоть пару часов просто быть, без роли, без объяснений, без необходимости держать лицо.

Ближе к полуночи достаёт телефон, чтобы вызвать такси, — и упирается взглядом в мёртвый, чёрный экран. Должно быть, разрядился где-то в течение вечера, пока лежал забытым на дне сумки. Просит бармена вызвать ей машину.

Домой едет трезвая, только предельно уставшая, с ледяными от вечернего холода руками. За окном такси проплывают ночные улицы — пустые тротуары, редкие светофоры, мигающие жёлтым в этот час, витрины закрытых магазинов, тускло освещённые изнутри. Водитель молчит, изредка поглядывая на неё в зеркало заднего вида, будто оценивая, всё ли в порядке с пассажиркой, — но не задаёт вопросов, за что она мысленно благодарна. Она прижимается виском к холодному стеклу, наблюдая, как город постепенно редеет, сменяется частными домами и высокими заборами их района, и впервые за весь вечер позволяет себе подумать о том, что скажет, когда войдёт внутрь, — и тут же понимает, что ничего заранее продумать не получится, потому что не знает, застанет ли Никиту вообще, вернулся ли он с делового ужина, или дом снова встретит её той же безлюдной тишиной, из которой она сбежала несколько часов назад.

Такси останавливается у ворот далеко за полночь. Она расплачивается, выходит — и почти сразу видит Никиту: он стоит у калитки без куртки, растрёпанный, будто уже не первый час меряет шагами двор.

— Где ты была?! — он бросается к ней, голос срывается на крик, в котором пополам страх и ярость. — Я обзвонил уже всех, кого мог! Почему ты не берёшь трубку?! С кем ты встречалась?! Посмотри на себя — во сколько ты вообще возвращаешься домой?!

Вера смотрит на него сухими, вымотанными глазами, в которых не осталось сил даже на раздражение — только глухая, беспросветная усталость.

— На каком основании ты допрашиваешь меня, Никита?

— На том основании, что ты моя жена! — он делает шаг ближе, весь на грани, будто ревность и тревога наконец нашли, во что вылиться.

Она смотрит на него ещё секунду — и то, что вырывается следом, звучит не криком, а ровной, ледяной констатацией, куда более разрушительной, чем любой скандал:

— Жена?.. Нет. Я никогда ею не была.

И в ту же секунду перед глазами вдруг темнеет — резко, будто кто-то одним движением приглушил свет. Земля отдаляется, звуки становятся глухими, как под водой, пол уходит куда-то вбок. Колени подкашиваются.

Никита успевает поймать её за секунду до того, как она оседает на землю.

— Вера! Вера, посмотри на меня!

Его голос доносится будто издалека, сквозь толщу воды. Веки тяжелеют, темнота обволакивает края зрения, сужая мир до одной единственной точки — а потом гаснет и она.