Глава 25

Глава 25

Алихан

Холод убивает медленно.

Сначала — кожа. Покалывание, потом онемение. Потом — мышцы. Деревенеют, отказываются слушаться. Потом — кровь. Густеет, еле ползёт по венам. И последнее — сердце. Замедляется. Останавливается.

Я знал это. Видел, как люди умирают от холода. В горах Чечни, зимой девяносто пятого. Мальчишки-срочники — замерзали прямо в окопах. Синие губы, белые лица, открытые глаза. Мёртвые, но будто спящие.

Я не умру так. Не сегодня. Не здесь.

Она рядом. Живая. Дрожит.

И пока она дышит — я буду дышать тоже.

Тело не слушалось. Каждое движение — пытка. То, что они со мной делали... следы остались. Глубокие. На коже, на мышцах, внутри. Боль — везде. Тупая, ноющая, бесконечная.

Потом. Разберусь потом. Сейчас — выжить.

Я заставил себя сесть. Мир качнулся, поплыл. Тошнота ударила в горло. Проглотил. Не время блевать.

Она лежала рядом. На мёрзлой земле, в разорванном платье. Босая. Губы синие. Кожа — белая, как первый снег, который падал на нас с неба.

— Оля.

Не ответила. Глаза закрыты. Дышит? Дышит. Грудь поднимается. Едва-едва.

— Оля!

Глаза открылись. Мутные. Потерянные.

— Алихан... холодно...

— Знаю. Вставай.

— Не могу... ноги...

Обморожение. Уже началось. Если не согреть в ближайший час — потеряет пальцы. Или стопы. Или жизнь.

Нет. Нет. Нет.

Ты не умрёшь. Я не позволю.

Руки связаны. Стяжки врезались в запястья так глубоко, что я перестал чувствовать пальцы. Кровь засохла коркой. Нужно освободиться.

Зубами. Единственный вариант.

Поднёс руки ко рту. Зубы заныли от холода. Пластик — жёсткий, толстый, прочный. Грыз. Долго. Упрямо. Челюсть свело судорогой. Поху|й. Вкус крови — своей.

Хруст.

Стяжка лопнула.

Руки свободны. Пальцы — как чужие. Белые, негнущиеся. Растирал друг о друга. Больно. Хорошо. Боль — значит живой.

Подполз к ней. Развязал её руки — зубами, потому что пальцы всё ещё не слушались. Она смотрела на меня. Глаза огромные, испуганные.

— Вставай. — Я схватил её за плечи. — Нужно идти.

— Куда?..

— Куда угодно. Двигаться. Иначе замёрзнем.

Поднял её. Она повисла на мне — ноги не держали. Я и сам едва стоял. Три пули десять дней назад. Часы пыток сегодня. Тело — развалина.

Похуй. Похуй на тело. Тело — инструмент. Инструмент должен работать.

Сделал шаг. Ещё один. Ещё.

Она опиралась на меня. Вся. Полностью. Я нёс её вес и свой. Каждый шаг — как подъём на Эверест.

— Алихан... — она всхлипнула. — Я не могу...

— Можешь. — Голос жёсткий. Командный. Как на войне. — Ты выживешь. Потому что я сказал.

— Ты ранен... тебе самому...

— Мне похуй на себя. — Я посмотрел ей в глаза. — Слышишь? Похуй. Ты выживешь. Даже если мне придётся нести тебя на руках до ближайшего города.

Она замолчала. Кивнула. Слёзы замерзали на щеках.

Вот так. Держись за меня. Я вытащу нас. Обещаю.

Лес был бесконечным.

Деревья — чёрные, голые — тянулись во все стороны. Снег падал всё гуще. Заметал следы. Заметал нас.

Куда идти? Хуй знает. Главное — идти. Движение — жизнь. Остановка — смерть.

Я искал ориентиры. Звёзды? Небо затянуто тучами. Мох на деревьях? Слишком темно. Звуки? Тишина. Мёртвая, ватная тишина.

Когда-то я выживал в горах неделю. Без еды, без воды, с простреленным плечом. Чеченская зима. Минус двадцать. Русские искали меня — я прятался в пещерах, ел снег, спал на камнях.

Выжил.

Выживу и сейчас. Ради неё.

Оля спотыкалась на каждом шагу. Я держал её крепко — одной рукой за талию, второй за плечо. Она дрожала. Всё сильнее.

— Расскажи что-нибудь, — сказал я.

— Что?..

— Что угодно. Говори. Пока говоришь — не уснёшь.

Она помолчала. Потом начала — тихо, сбивчиво:

— Когда я была маленькой... мама возила меня на море... в Крым... там было тепло... солнце... я строила замки из песка...

— Продолжай.

— Мама... она смеялась... у неё был красивый смех... как колокольчики... — голос задрожал. — Она умерла, когда мне было двенадцать... рак... быстро сгорела...

— Мне жаль.

— После неё... отец начал пить... сначала немного... потом всё больше... — она всхлипнула. — Я ненавидела его. За то, что сдался. За то, что бросил меня одну.

Я молчал. Слушал. Её голос — тонкая нить, которая держала нас обоих на поверхности.

— А потом... он продал меня тебе... — она засмеялась. Горько, надломленно. — И я думала — это конец. Хуже быть не может. А потом...

— Потом?

Она посмотрела на меня. В глазах — что-то странное. Тёплое.

— Потом я полюбила тебя. И поняла — иногда из самого страшного вырастает самое настоящее.

Из самого страшного — самое настоящее.

Она права. Мы встретились в аду. Полюбили друг друга в огне. И теперь — выбираемся вместе.

Или умираем вместе.

Третьего не дано.

Я остановился. Прижал её к себе. Крепко. Она уткнулась в мою грудь — холодная, дрожащая, живая.

— Я вытащу тебя, — прошептал я в её волосы. — Обещаю. А потом убью каждого, кто это сделал. Медленно. Долго. Чтобы кричали.

— Знаю.

— И увезу тебя далеко. Туда, где тепло. Где море. Где можно строить замки из песка.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она подняла голову. Посмотрела мне в глаза. И поцеловала. Губы ледяные, потрескавшиеся, со вкусом крови. Самый лучший поцелуй в моей жизни.

Когда целуешь человека, с которым умираешь — это не просто поцелуй. Это клятва. Обещание. Молитва.

Мы выживем. Потому что не имеем права умереть.

Свет.

Сначала я подумал — галлюцинация. Мозг замерзает, начинает видеть то, чего нет. Но свет не исчезал. Мерцал между деревьями. Жёлтый. Тёплый.

— Оля. Смотри.

Она подняла голову. Увидела.

— Это... дом?

— Может быть. Идём.

Быстрее. Насколько могли — быстрее. Она уже не шла — я тащил её. На себе. Ноги подкашивались. Мышцы горели. В глазах темнело.

Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Не сдавайся.

Дом. Маленький, деревянный. Изба. Свет в окне — керосиновая лампа. Дым из трубы. Кто-то живёт.

Я подошёл к двери. Постучал. Кулаком — пальцы не слушались.

Тишина.

Постучал снова. Сильнее.

— Кто там? — Голос из-за двери. Старческий. Испуганный.

— Помогите... — голос сорвался. — Мы замерзаем...

Пауза. Долгая.

Дверь открылась.

Старик. Лет семьдесят. Седая борода, выцветшие глаза, ватник. Смотрел на нас — избитых, окровавленных, полуголых.

— Господи Иисусе...

— Пожалуйста, — я прохрипел. — Она умирает...

Старик помедлил секунду. Потом посторонился:

— Заходите. Быстро.

Тепло.

Оно навалилось как волна. Ударило, обожгло, затопило. Я едва устоял на ногах.

Изба маленькая. Печка в углу — раскалённая, живая. Стол. Лавки. Иконы на стене.

Старик суетился. Тащил одеяла, подушки. Бормотал что-то — молитвы или ругательства, не разберёшь.

— На лавку её. Быстро.

Я уложил Олю. Она не двигалась. Глаза закрыты. Дыхание — едва заметное.

— Жива? — старик пощупал пульс. — Жива. Обморожение сильное. Ноги, руки. Нужно греть. Медленно. Иначе гангрена.

Он знал, что делать. Тёплая вода — не горячая, тёплая. Растирал её ноги. Осторожно. Профессионально.

— Ты врач? — спросил я.

— Фельдшер. Был. Сорок лет назад. — Он не поднимал глаз. Работал. — Что с вами случилось?

— Долгая история.

— Вижу. — Он посмотрел на меня. На моё лицо — разбитое, опухшее. На тело — в синяках, ссадинах, следах. — Бандиты?

— Можно и так сказать.

Старик кивнул. Не стал расспрашивать. Мудрый. Или просто привык — в глуши всякое бывает.

— Тебе тоже помощь нужна, — сказал он. — Садись. Посмотрю.

— Сначала она.

— Упрямый. — Он усмехнулся. — Ладно. Сначала она.

Я сел на пол. У печки. Тепло обнимало, проникало внутрь. Мышцы расслаблялись. Боль отступала.

Мы выжили. Выбрались. Нашли помощь.

Чудо? Судьба? Воля Аллаха?

Неважно. Главное — она жива. Дышит. Выживет.

Я смотрел на неё. На бледное лицо, на закрытые глаза, на губы — всё ещё синие, но уже не такие страшные. Красивая. Даже сейчас. Даже после всего.

Моя. Только моя. Через ад прошли — и всё равно вместе.

Это не стокгольмский синдром. Не безумие. Не болезнь.

Это любовь. Настоящая. Та, которая сильнее смерти.

Оля открыла глаза через час.

Я сидел рядом. Держал её руку. Не отпускал ни на секунду.

— Алихан?..

— Здесь.

— Где мы?..

— В безопасности. Нашли дом. Старик-фельдшер. Помог.

Она огляделась. Изба. Печка. Иконы. Улыбнулась — слабо, едва заметно.

— Мы выжили?

— Выжили.

Слёзы потекли по её щекам. Она не вытирала. Я тоже не вытирал — свои.

Да. Я плакал. Впервые за двадцать лет — не от боли, не от ярости. От облегчения. От счастья. От того, что она жива.

Варвар плачет. Смешно? Нет. Человечно.

Она сделала меня человеком. Вернула то, что я потерял давным-давно. Способность чувствовать. Любить. Бояться за кого-то кроме себя.

— Алихан... — она сжала мою руку. — То, что они с тобой делали...

— Не говори об этом.

— Но я видела... я...

— Не. Говори. — Голос жёстче, чем хотел. — Это в прошлом. Забудь.

Она замолчала. Смотрела на меня. В глазах — боль. Не её — моя. Она чувствовала мою боль как свою.

Вот что значит любить по-настоящему. Чувствовать чужую боль острее собственной.

— Я не смогу забыть, — прошептала она. — Никогда. Но я не буду смотреть на тебя иначе. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Ты — самый сильный человек, которого я знаю. То, что они сделали — не изменило этого. Ты выдержал. Не сломался. Вытащил нас обоих.

Я молчал. Слова застряли в горле.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Ещё сильнее. После всего.

— И я тебя.

Три слова. Простые. Главные.

Когда произносишь их после того, как прошёл через ад — они весят больше. Звучат громче. Значат всё.

Я наклонился. Поцеловал её. Осторожно — губы всё ещё разбиты. Она ответила. Так же осторожно. Так же нежно.

Старик деликатно отвернулся. Гремел чем-то у печки.

— Вам бы в больницу, — сказал он, не оборачиваясь. — Обоим.

— Нет больниц, — ответил я. — Нас ищут.

— Понял. — Он кивнул. — Тогда оставайтесь здесь. Сколько нужно. Места мало, но выживете.

— Спасибо.

— Не за что. — Он повернулся. Посмотрел на меня внимательно. — Ты не простой человек. Вижу. Но она смотрит на тебя как на бога. Значит, заслужил.

Заслужил ли? Не знаю. Я — убийца. Монстр. Варвар.

Но для неё — я всё. И она — всё для меня.

Этого достаточно.

Ночью я не спал.

Сидел у окна. Смотрел в темноту. Снег всё ещё падал — тихий, равнодушный. Заметал следы. Наши и тех, кто нас привёз.

Оля спала. На лавке, под тремя одеялами. Дышала ровно. Цвет вернулся на щёки — бледный, но живой.

Выжила. Мы выжили.

Но это не конец. Это начало.

Касумов думает, что победил. Что сломал меня. Что Варвара больше нет.

Ошибается.

Варвар жив. Варвар помнит. Варвар придёт.

Я закрыл глаза. Лица всплыли перед глазами — те, кто был в подвале. Касумов. Его люди. Каждый.

Я запомнил. Каждое лицо. Каждый голос. Каждый удар.

И я найду их. Всех. Одного за другим.

Касумова — последним. Чтобы знал: все его люди мертвы. И он — следующий.

А потом — уеду с ней. Далеко. Туда, где тепло. Где море. Где можно начать заново.

Но сначала — месть.

Холодная. Расчётливая. Беспощадная.

Потому что я — Варвар.

И Варвар не прощает.

Никогда.

За окном выла вьюга. Снег заметал мир. А внутри меня разгоралось пламя.

Пламя ненависти. Пламя мести. Пламя любви.

Три огня. Один человек. Одна цель.

Выжить. Отомстить. Любить.

В таком порядке.

Я посмотрел на Олю. Спящую. Мирную. Мою.

Ради тебя — всё. Через любой ад. Через любую боль.

Ты — мой свет. Моя причина жить. Мой якорь в этом гнилом мире.

И я никому не позволю тебя отнять.

Никому.

Никогда.

Утро застало меня у окна. С планом мести в голове. С любовью в сердце. С яростью в крови.

Касумов, ты покойник.

Ты просто ещё не знаешь.