Глава 6

Глава 6

АЛИХАН

Телефон завибрировал в половине четвёртого ночи. Я не спал. Никогда толком не сплю — три-четыре часа максимум, остальное время мозг работает, считает, планирует. Сон — роскошь для слабых. Хищник спит чутко.

Взял трубку. Шакал.

— Варвар. Проблема.

— Говори.

— Арсен. Твой человек на складе в Люблино. Спиздил товар. Партия стволов. Пятьдесят АК, двадцать пистолетов Глок, гранаты, патроны. Десять лямов чистой прибыли.

Я встал, оделся. Джинсы, футболка, кожаная куртка. Пистолет в кобуре под курткой.

— Где он?

— Мы взяли. Держим на старой бойне. Ждём тебя.

— Еду.

Повесил трубку, вышел из комнаты. Коридор тёмный, тихий. Все спят — жёны, охрана, прислуга. Остановился у двери её комнаты. Тихо открыл дверь, посмотрел внутрь.

Оля спит. Свернулась калачиком под одеялом, волосы растрепаны по подушке. Лицо бледное, под глазами тени. Одеяло сползло, обнажив плечо — кожа белая, нежная. Во сне она выглядит совсем девчонкой. Хрупкой. Беззащитной. Губы чуть приоткрыты, дышит ровно, спокойно.

Красивая. Пиздец красивая. Вчера кормил её на коленях, смотрел как она ест из моих рук, как слёзы текут по этому упрямому личику. Сегодня жёны облили кипятком — Марьям рассказала, что девчонка даже не пискнула. Терпела. Молчала. Характер стальной. Мне нравятся сильные. Их интереснее приручать.

Закрыл дверь, спустился вниз. Джип уже ждал, Шакал за рулём.

— Поехали.

Мы выехали со двора. Москва ночная — пустая, холодная, чужая. Фонари мелькают за окном, редкие машины, дороги мокрые от дождя.

— Рассказывай, — сказал я.

— Арсен работал у нас три года. Надёжный был, тихий, исполнительный, никаких косяков. Две недели назад перевели на Люблинский склад. Большая партия оружия пришла из Сербии — пятьдесят автоматов Калашникова, двадцать Глоков, гранаты РГД, патроны ящиками. Он отвечал за хранение.

— И?

— Вчера утром поехали проверить товар — склад пустой. Оружие исчезло, Арсен исчез. Я поднял всех, нашли его через шесть часов. Квартира на окраине, два здоровенных мешка с оружием, билет на самолёт в Стамбул. Через час вылет.

— Успели?

— Успели. Взяли прямо в аэропорту. Мешки при нём. Тупая сука даже не спрятал нормально, думал пронесёт.

Я усмехнулся. Идиоты всегда думают, что умнее. Всегда ошибаются.

— Товар вернули?

— Да. Весь. Ни одного ствола не пропало.

— Где Арсен сейчас?

— На бойне. Связали. Ждут.

Бойня — старый заброшенный мясокомбинат на окраине. Мы купили его пять лет назад. Официально — для сноса. Неофициально — для работы с теми, кто охуел.

Приехали через сорок минут. Ржавые ворота, охрана кивнула, пропустила. Машина заехала внутрь, остановилась у входа. Вышел, Шакал за мной.

Внутри холодно, сыро, воняет плесенью и старой кровью. Бетонный пол, ржавые крюки на потолке, столы для разделки — грязные, в пятнах. Посередине зала — Арсен. Привязан к стулу, руки за спиной, ноги к ножкам стула. Лицо избитое — губа разбита, глаз заплыл, нос сломан. Вокруг него трое моих парней, здоровые ребята, кулаки в крови.

Арсен поднял голову, когда я вошёл. В глазах страх — животный, первобытный. Хорошо. Пусть боится. Страх делает людей честными.

Подошёл, остановился перед ним, смотрел молча. Долго.

— Варвар... я... прости... — голос дрожит. — Я не хотел... я не думал...

— Заткнись.

Он замолчал, дышал тяжело, хрипло. Присел на корточки, посмотрел в глаза.

— Три года ты работал у меня. Исправно. Я платил тебе хорошие деньги, давал работу, крышу, защиту. Ты был своим, доверенным. Понимаешь?

Арсен кивнул судорожно:

— Да... да, Варвар... я понимаю...

— И ты решил меня наебать. Спиздить товар, смыться в Турцию. — Я говорил ровно, спокойно. — Пятьдесят автоматов, двадцать стволов, гранаты. Десять миллионов рублей. Думал, я не найду?

— Я... мне нужны были деньги... семья... долги... я не думал...

— Не думал. — Я выпрямился. — Правильное слово. Ты не думал, потому что ты тупая скотина.

Повернулся к Шакалу:

— У него семья есть?

— Жена, двое детей. Мальчик девять лет, девочка шесть.

— Где они?

— Дома. Квартира на Новокосино. Адрес есть.

Обернулся к Арсену:

— Хочешь, чтобы твои дети остались живы?

Глаза его расширились, побелел весь, заорал:

— Нет! Пожалуйста! Не трогай их! Они ни в чём не виноваты! Убей меня, но не трогай детей!

— Заткнись, — повторил я.

Шагнул ближе, ударил в челюсть. Сильно. Резко. Арсен захлебнулся кровью, плюнул зуб.

— Когда ты решил меня обокрасть, ты подумал о детях? — спросил я тихо. — Ты подумал, что будет с ними, когда я найду тебя?

Молчание.

— Не подумал. Потому что думал только о себе. О деньгах. О побеге. — Я обошёл его кругом. — Эгоизм делает людей тупыми. Они забывают, что за каждый поступок — расплата.

Остановился за его спиной, достал нож. Длинный, острый.

— У тебя два выбора, Арсен. Первый — ты умрёшь быстро. Я перережу тебе горло. Одним движением. Никакой боли, никаких мучений. Но твоя семья умрёт следом. Жена, дети — все. Чтобы другие знали, что предательство стоит дорого.

Он завыл, заплакал. Сопли, слюни, кровь — всё смешалось на лице.

— Пожалуйста... не надо... прошу... я всё верну... я сделаю что угодно...

— Второй выбор, — продолжил я спокойно. — Ты умрёшь медленно. Долго. Больно. Я буду резать тебя по кусочкам — пальцы, уши, нос, язык. Ты будешь кричать, молить о смерти. Но смерть придёт не скоро. Зато твоя семья останется жива. Жена получит компенсацию, дети вырастут, никто их не тронет.

Тишина. Тяжёлая. Давящая.

— Выбирай.

Арсен плакал, всхлипывал, дышал прерывисто. Потом прошептал:

— Второе... выбираю второе... только не трогай семью... пожалуйста...

Я кивнул. Правильный выбор. Отец до конца. Жаль, что ублюдок.

Обошёл его, встал спереди, посмотрел в глаза.

— Запомни. Ты умрёшь за предательство. Но твои дети будут жить, потому что ты выбрал правильно.

Развернулся к парням:

— Начинайте. Медленно. Чтобы до утра хватило. Потом труп сожжёте, пепел в реку.

— Есть, — кивнул один из них.

Я пошёл к выходу. За спиной начались крики. Шакал шёл рядом, спросил:

— Семью правда не трогать?

— Не трогать. Я обещал. Переведи жене миллион. Скажи — страховка от мужа. Пусть тихо живёт.

— Понял.

Мы вышли на улицу. Свежий воздух ударил в лёгкие — холодный, чистый. За спиной вопли Арсена, всё тише, глуше. Ещё один урок преподан. Предательство стоит жизни. Всегда.

Закурил, затянулся глубоко.

— Шакал.

— Да?

— Девчонка. Оля. Как она?

— Терпит. Молчит. Не плачет. Луиза облила кипятком — даже не пискнула. Характер стальной.

— Вижу. — Затянулся снова. — Слишком стальной. Надо приручать. Постепенно.

— Как будешь приручать?

— Посмотрю. Буду брать постепенно. Пока она только боится. Страх — это хорошо, но недостаточно. Надо, чтобы она привыкла. Смирилась. Приняла.

Выбросил сигарету, сел в машину. Домой ехали молча. Москва просыпалась, небо светлело на востоке, первые машины на дорогах. Думал о ней. О девчонке с огнём в глазах.

Она красивая. Очень. Вчера когда раздевал её, когда кормил на коленях — смотрел на её тело. Грудь небольшая, но упругая, красивой формы. Талия тонкая, бёдра округлые. Кожа белая, нежная. Губы полные, чувственные. Глаза огромные — серо-голубые, с золотыми искрами. Когда злится — искры вспыхивают ярче.

Я хочу её. Сильно. Но торопиться не буду. Слишком рано. Она ещё не готова, всё воспринимает как насилие. А мне не нужна жертва, которая лежит и терпит. Мне нужна женщина, которая сама потянется. Сама захочет.

Приручу её. Обязательно приручу. Буду терпеливым. Буду давать и забирать. Пугать и успокаивать. Наказывать и награждать. Так приручают диких животных. Так приручу и её.

Приехали к особняку в шесть утра. Зашёл внутрь, тихо, все ещё спят. Поднялся на третий этаж, открыл дверь её комнаты.

Она проснулась. Резко, испуганно. Села на кровати, смотрит на меня широкими глазами — испуганными, но не покорными. Одеяло съехало, ночная рубашка — та, что дала ей Марьям — белая, тонкая. Сквозь ткань видны очертания груди, соски проступают, от холода или от страха. Волосы растрепаны, щёки порозовели от сна. Пиздец красивая. Я бы эти соски ласкал губами прикусывал самые кончики они у нее маленькие острые...бляяядь аж скулы свело.

— Вставай. Одевайся. Идём.

— Куда?

— Не твоё дело. Одевайся.

Она встала, накинула халат. Руки забинтованные — после ожога от Луизы. Я смотрел как она одевается, как натягивает чёрное платье, как поправляет волосы. Каждое движение грациозное, несмотря на испуг. Она не знает насколько красива. Или знает, но не понимает какую власть это даёт.

— Иди за мной.

Вывел её из комнаты, повёл по коридору, вниз по лестнице. Она шла молча, не спрашивала, только смотрела по сторонам. Запоминает планировку. Умная сучка. Ищет выход. Не найдёт.

Довёл до подвала, открыл дверь, включил свет.

— Входи.

Она замерла на пороге, смотрит вниз — на лестницу, на подвал.

— Входи, — повторил я.

Она вошла. Медленно, осторожно, спустилась по лестнице. Подвал большой, холодный, бетонные стены. В углу — металлический стул с ремнями, стол с инструментами, цепи на стене.

Она остановилась посередине, обернулась ко мне. В глазах страх — настоящий, первый раз вижу такой сильный страх.

— Это моя комната для тех, кто не понимает правила с первого раза, — сказал я спокойно. — Здесь я работаю с теми, кто охуел и забыл кто здесь хозяин.

Обошёл её кругом.

— Видишь стул? — кивнул на железную конструкцию. — К нему привязывают. Руки, ноги, шея. Чтобы не дёргалась. Потом начинается урок.

Она молчала, дышала прерывисто, тяжело. Подошёл к столу, взял плоскогубцы, показал ей.

— Этим вырывают ногти. По одному. Медленно. Сначала на руках, потом на ногах. Боль адская, люди теряют сознание. Но я знаю как вернуть их обратно. — Положил плоскогубцы, взял скальпель. — Этим режут. Кожу, мясо. Не глубоко — чтобы не убить. Просто больно. Очень больно.

Повернулся к ней. Она стоит бледная как смерть, губы дрожат. Но не плачет. Всё ещё не плачет. Упрямая.

— Почему я показываю тебе это? — спросил я тихо. — Потому что хочу, чтобы ты поняла простую вещь. У меня есть правила. Кто их нарушает серьёзно — попадает сюда. Ты ещё не была здесь. Голодовка — это детский сад. Слова против жён — ерунда. Но если ты попытаешься сбежать... если ты попытаешься меня убить... если ты хоть раз серьёзно ослушаешься... — Я взял её за подбородок, заставил смотреть в глаза. — Ты окажешься здесь. На этом стуле. С этими инструментами. И будет очень больно. Понятно?

Она смотрела в мои глаза. Долго. Молча. Потом прошептала:

— Понятно.

Отпустил её.

— Хорошо. Пошли наверх.

Развернулся, пошёл к лестнице. Она шла за мной, слышу — дышит тяжело, руки дрожат. Испугалась. Правильно. Страх — хороший учитель. Но не единственный.

Вывел её из подвала, закрыл дверь, повёл обратно к её комнате. У двери остановился.

— Сегодня будешь завтракать с жёнами. Нормально, как человек. Если кто-то обидит — терпи. Понятно?

— Понятно.

— Иди.

Она вошла в комнату, закрыла дверь. Я стоял в коридоре, слышу — за дверью рыдания. Тихие, задавленные. Плачет. Наконец-то плачет. Хорошо. Страх подействовал.

Пошёл в свою комнату, разделся, лёг на кровать, закрыл глаза. В голове крутится её лицо — бледное, испуганное, но всё ещё упрямое. Её тело в тонкой ночной рубашке — грудь, талия, бёдра. Её губы — полные, розовые. Как бы они чувствовались под моими? Как бы звучали её стоны?

Член встал от одних мыслей. Я провёл рукой по нему, представляя как она подо мной. Как извивается, как стонет, как царапает спину. Как её тело прогибается в дуге. Как её киска сжимается вокруг моего члена.

Ебать. Я хочу её так сильно, что сил нет. Но торопиться нельзя. Слишком рано. Надо подождать. Приручить. Сделать так, чтобы она сама захотела. Тогда будет по-настоящему. Тогда она будет моей. Полностью. А пока быстро вверх-вниз по стволу, натирая головку грубой кожей, сжимая в кулак, представляя ее раскинутые ноги и я между ними долблюсь в нее, а она выгибается и стонет мое имя...Кончил так, что всего сотрясло. Вытер руки, запульнул салфетку в мусорку, пошел помыл и...никакого облегчения, так просто напряжение сбросил.

Уснул. Впервые за сутки. Крепко. Без снов.

Проснулся в два часа дня. Встал, оделся, вышел из комнаты. Зашёл к Шакалу в кабинет.

— Арсен?

— Всё сделано. Труп сожгли, пепел в Москву-реку. Семье деньги переведены. Жена в шоке, но молчит. Дети ничего не знают.

— Хорошо. — Сел напротив. — Следующий вопрос. Надо проверить девчонку. Узнать больше о ней. Что она любит, что читает, чем интересуется. Найди всё что можно.

— Кроме матери у неё никого не было. Мать умерла. Друзей нет — учёба занимала всё время. Парня никогда не было. Одиночка полная.

— Копай глубже. Учёба какая была? Хобби? Книги? Фильмы? Узнай всё.

— Понял.

Вышел из кабинета, спустился на первый этаж. Жёны сидели в гостиной — Зарема, Марьям, Луиза. Оли не было.

— Где девчонка? — спросил я.

— В своей комнате, — ответила Зарема холодно. — После завтрака ушла. Не ела толком. Сидела молча.

— Зарема. Ко мне. Сейчас.

Зарема подняла голову, удивлённо:

— Что?

— Я не повторяю. Встала и пошла за мной.

Она встала, медленно, нехотя. Луиза насторожилась, Марьям замерла с вязанием в руках. Они знали этот тон. Знали что он означает.

Зарема вышла в коридор, я закрыл за ней дверь гостиной. Повернулся к ней.

— Ты обожгла девчонку. Специально. Вчера мне было не до этого...Но сегодня мы будем усваивать урок и получать наказание.

Зарема побледнела, но попыталась улыбнуться:

— Это был несчастный случай... я случайно...

— Не ври мне. — Я шагнул к ней вплотную. — Ты вылила на неё чай специально. Обожгла руки. Ожог второй степени. Она будет неделю мазями лечиться.

— Алихан, я...

— Заткнись. — Я взял её за руку, крепко, до боли. — Ты думала что? Что я не узнаю? Что девчонка промолчит? Или тебе плевать?

— Мне просто... она... она новенькая, я хотела поставить её на место...

— Её место определяю я. Не ты. — Я сжал её запястье сильнее, она вскрикнула. — Она моя собственность. МОЯ. Никто не смеет её трогать без моего разрешения. Никто. Даже ты.

Развернулся, потащил её за собой на второй этаж. В мой кабинет. Открыл дверь, втолкнул внутрь.

— Алихан, пожалуйста... я больше не буду... прости...

Не слушал. Открыл шкаф, достал плётку. Кожаную, тяжёлую. Та что использую для непослушных.

Зарема увидела плётку, попятилась к двери:

— Нет... пожалуйста... не надо...

— Руку. Давай руку.

— Алихан...

— Я не повторяю!

Голос прозвучал как выстрел. Она вздрогнула, протянула руку. Дрожащую. Я взял её за запястье, поднял руку.

— Ты обожгла девчонке руку. Теперь я обожгу твою. Один удар плёткой за каждый день что она будет лечиться. Семь дней — семь ударов.

— Нет! Алихан! Больно же!

— Ей тоже было больно. — Я замахнулся.

Первый удар пришёлся по предплечью. Плётка свистнула, шлёпнулась по коже с мясистым звуком. Зарема взвизгнула, попыталась вырвать руку. Я держал крепко.

— Стой смирно.

Второй удар. Третий. Четвёртый. Она кричала, плакала, молила остановиться. Я не останавливался. Семь ударов, как обещал. Семь красных полос на её белой коже. Некоторые треснули, выступила кровь.

Седьмой удар. Отпустил её руку. Зарема упала на пол, прижала руку к груди, рыдала навзрыд.

— Встань.

Она не двигалась. Я повторил громче:

— Встань!

Она поднялась, шатаясь. Лицо мокрое от слёз, глаза красные.

— Слушай внимательно. — Я положил плётку на стол. — Девчонка моя. Я решаю что с ней делать. Не ты, не Луиза, не Марьям. Я. Если кто-то ещё раз её тронет без моего разрешения — получит вдвое больше. Понятно?

Зарема кивнула, всхлипывая.

— Понятно?

— Да... да, Алихан... понятно...

— Иди лечись. И передай остальным — девчонку не трогать. Это приказ.

Она выбежала из кабинета. Я слышал как она спотыкается на лестнице, как всхлипывает. Хорошо. Пусть все знают. Оля моя. И с рук никому ничего не сойдёт.

Вышел из кабинета, поднялся на третий этаж. Открыл дверь комнаты Оли. Она сидела на кровати, там где я велел. Посмотрела на меня испуганно.

— Я наказал Зарему. Плёткой. Семь ударов по руке — по одному за каждый день что ты будешь лечиться. — Я подошёл к ней. — Больше она тебя не тронет. И другие тоже. Потому что ты моя. И никто не смеет портить мою собственность. Понятно?

Она смотрела на меня широкими глазами. Кивнула молча.

— Если кто-то ещё раз попытается тебя обидеть — сразу говори мне. Не терпи. Говори. Я разберусь.

— Хорошо.

Провёл рукой по её щеке. Она не дёрнулась, не отвернулась. Стоит, терпит. Кожа нежная, тёплая под пальцами. Я провёл пальцами по губам по подбородку, вниз к ключицам. Она вздрогнула, но не отстранилась.

— Ты поняла урок?

— Да.

— Что поняла?

— Что я ваша собственность. Что у меня нет выбора. Что никто не смеет меня трогать кроме вас.

— Правильно. — Убрал руку. — Ты учишься. Это хорошо.

Развернулся к двери.

— Алихан, — её голос остановил меня.

Обернулся.

— Что?

Она смотрела в пол.

— Можно... можно мне книгу? Или что-нибудь почитать? Здесь скучно. Целый день одна. Я схожу с ума.

Я смотрел на неё. Молча. Долго. Просит милости. Покорность или игра?

— Хорошо. Марьям принесёт. Что-нибудь найдёт.

— Спасибо.

Вышел, закрыл дверь. Стоял в коридоре. Думал. Она смирилась. Или хочет, чтобы я так думал. Узнаю. Время покажет. А пока пусть привыкает. К клетке. К цепи. Ко мне.

Пошёл вниз. День продолжался, дела ждали. А она наверху, в своей клетке. Моя. Красивая. Упрямая. Но моя.

Рано или поздно она поймёт — сопротивление бесполезно. Она здесь навсегда. Она моя собственность. Моя женщина. И никуда от меня не денется.