Глава 8

Глава 8

АЛИХАН

Проснулся в шесть утра. Как всегда. Внутренние часы точнее любого будильника — привычка с детства, когда в горах вставали с первыми петухами. Хищник спит чутко, просыпается мгновенно.

Она спала рядом. Свернулась калачиком, отвернулась к стене. Спина голая, белая, с родинками. Плечи поднимаются и опускаются — дышит ровно. На простыне пятна — кровь и сперма. Доказательство. Метка.

Я взял её. Окончательно. Безвозвратно. Теперь она моя. Моя по факту. Каждой клеткой тела.

Поднялся тихо, чтобы не разбудить. Оделся. Смотрел на неё. Она даже во сне выглядит несчастной — брови сдвинуты, губы сжаты, лицо напряжённое. Плакала во сне или просто приснился хреновый сон.

Подошёл, присел на край кровати. Провёл рукой по её обнажённому плечу. Кожа холодная — одеяло сползло. Накрыл её, укутал. Поправил волосы с её лица. Провёл большим пальцем по щеке, стирая засохшую слезу.

Какого хрена я делаю?

Замер. Смотрю на свою руку, которая гладит её по волосам. Нежно. Осторожно. Как будто она из стекла.

Странно. Никогда не заботился о женщинах после секса. Кончил, встал, ушёл. Максимум — кинул деньги на тумбочку если шлюха. А здесь накрываю одеялом. Глажу по волосам. Слежу чтобы не замёрзла.

Убрал руку резко. Встал. Это просто... практичность. Да. Я берегу своё. Как берегут породистую лошадь или дорогую машину. Не из жалости. Из расчёта.

Но почему тогда в груди что-то сжимается когда смотрю на неё? Почему хочется остаться? Лечь обратно, обнять, согреть?

Ебать. Только этого не хватало.

Вышел из комнаты. Запер дверь снаружи. Спустился на кухню. Налил кофе, закурил на террасе. Рассвет разливался по небу — серый, холодный, московский. Октябрьское утро, осень въедается в кости.

Затянулся глубоко. Выдохнул дым в холодный воздух.

Вчера я сделал то, что планировал три недели. Взял её. Она сопротивлялась, плакала, молила. А потом кончила. Дважды. Кричала моё имя.

Так и должно быть. Всё нормально. Я просто хочу её. Физически. Сильно. Это объясняет всё.

Так почему эта ёбаная нежность в груди? Почему вспоминаю как она плакала — и хочется вернуться, утешить, сказать что всё будет хорошо?

Хуйня. Слабость. У меня три жены. Десятки шлюх на телефоне. Эта девчонка — просто новая. Ничего особенного.

Но если ничего особенного — почему западает в память так, что видишь её даже с закрытыми глазами? Почему сердце бьётся быстрее когда входишь в комнату? Почему хочется защищать, укрывать, беречь?

Что она сделала со мной, сука?

Допил кофе злым глотком. Выбросил сигарету. Зашёл внутрь.

Шакал сидел в гостиной с ноутбуком.

— Варвар. Дела.

— Говори.

— Партия из Сербии задерживается. Таможня копается, просят доплату. Ещё пятьсот тысяч.

— Плати. Быстрее.

— Есть. Второе — склад на Щёлковской. Проверка пожарников. Левая, но всё равно риск.

— Перевези товар на запасной склад. Временно.

— Понял. Третье — Зарема. Она просит разрешения уехать к родителям в аул. На неделю.

Зарема. Та сука что обожгла девчонку кипятком три недели назад. Я тогда её наказал — ударил, запретил выходить из комнаты неделю. Но этого мало. Надо было жёстче.

Стоп. Откуда эта злость? Я уже наказал Зарему. Справедливо. Вопрос закрыт. Почему опять закипает когда вспоминаю как Оля стояла с забинтованными руками?

— Нет. Никуда она не едет, — сказал я резко. — Пусть сидит здесь. Под присмотром.

Шакал удивлённо поднял бровь, но промолчал. Кивнул, записал. Посмотрел в свои бумаги.

— Ещё. Марьям докладывает — девчонка к завтраку не вышла.

В груди кольнуло. Не ест? Совсем? Может больно так что не может встать?

Стоп, стоп, стоп. Какого хрена? Это её проблемы. Должна была терпеть. Первый раз всегда больно.

Но почему тогда хочется подняться к ней прямо сейчас? Проверить? Принести еду? Убедиться что всё нормально?

— Скажи Марьям пусть отнесёт ей завтрак в комнату. И чай. Горячий. С сахаром.

Шакал кивнул, записал. Лицо непроницаемое — умный, не лезет куда не надо.

— Понял. Всё?

— Всё.

Собственность. Да. Правильное слово. Она моя собственность. Я просто слежу чтобы она была в хорошем состоянии. Как за машиной. Как за оружием.

Только оружие не вызывает этого странного тепла в груди. И машина не снится по ночам.

Поднялся на третий этаж. Остановился у её двери. Рука сама потянулась к ручке. Хочется зайти. Увидеть её. Убедиться что нормально.

Блять, я как влюблённый пацан. Только этого не хватало.

Отпер замок, вошёл.

Она сидела на кровати, прижав колени к груди, завернувшись в одеяло. Волосы растрепаны, лицо опухшее от слёз, глаза красные. Смотрит в окно, на меня даже не взглянула.

Что-то внутри сжалось. Больно. Острая боль под рёбрами.

Я сделал это. Довёл её до такого состояния. Сломал.

Должен радоваться. Она ломается. Смиряется. Всё по плану.

Почему тогда хочется подойти, обнять, сказать что всё будет хорошо? Что я защищу её?

Совсем ёбнулся.

— Доброе утро, — сказал я.

Молчание.

Подошёл, сел рядом. Она дёрнулась, попыталась отодвинуться. Я взял её за подбородок, заставил смотреть на меня.

— Я с тобой разговариваю.

— Доброе утро, — прошептала она хрипло.

Голос надломленный. Глаза пустые. Вчера ещё был огонь — злость, ненависть. Сегодня ничего. Пустота.

Не нравится мне эта пустота. Хочу вернуть огонь. Даже если он направлен на меня.

— Лучше. — Отпустил. — Как себя чувствуешь?

— Как думаете?

— Больно?

Она отвела взгляд. Кивнула.

— Это нормально. В первый раз всегда больно. Пройдёт через день-два. — Я провёл рукой по её щеке. Сама собой. Без команды мозга. Просто потянулась погладить. — Марьям принесёт тебе завтрак и чай. Поешь, отдохни. И мазь даст. Поможет.

Она смотрела на меня. Удивлённо. Недоверчиво.

Думает я издеваюсь? Что сначала делаю больно, потом лечу?

— Сегодня можешь не выходить из комнаты, — добавил я.

— Как великодушно с вашей стороны, — процедила она сквозь зубы.

Усмехнулся. Вот. Вот эта искра. Злость. Сопротивление. Вернулась. И почему-то стало легче. Нравится когда она огрызается. Когда не сдаётся.

Я ёбнутый. Ломаю её, но злюсь когда она ломается. Хочу чтобы смирилась, но нравится когда сопротивляется. Какого хрена со мной?

— Злишься? — спросил я. — Хорошо. Злость — это энергия. Лучше чем апатия.

— Я не злюсь. Я вас ненавижу.

— Знаю. — Я встал. — Но ты кончила вчера. Дважды. Кричала моё имя. Царапала мне спину. Что это говорит о твоей ненависти?

Она побледнела, губы задрожали. Новые слёзы потекли по щекам.

— Это... не я... я не хотела...

— Твое тело — это и есть ты. — Я наклонился к ней. — Твоё тело хочет меня. А я хочу твое тело...И твое нежную, но упрямую душу...

Хотел добавить что-то циничное. Жёсткое. Что рано или поздно и разум согласится. Но слова застряли в горле.

Потому что смотрел в её заплаканные глаза и видел боль. Настоящую. Глубокую. Ту, что я причинил.

И почему-то эта боль отдаётся во мне. Как будто я сам себе делаю больно.

— Никогда, — прошептала она.

— Посмотрим, — сказал я тише чем планировал. Ее "никогда" впилось адской занозой в то место, где должно быть сердце, которое я никогда не чувствовал...

Вышел. Закрыл дверь. Но не запер. Не знаю зачем. Просто... не запер.

Стоял в коридоре. Злился на себя. На эту слабость. На то что она забралась мне под кожу.

Три недели. Три ёбаные недели она здесь. И уже переворачивает мою жизнь с ног на голову. Думаю о ней постоянно. Вижу её когда закрываю глаза. Хочу защищать от всех — включая себя самого.

Спустился в кабинет. Работал. Пытался работать. Но мысли возвращались к ней. К тому как она сидела, обнимая колени. К слезам на щеках. К пустоте в глазах.

Не должно быть пустоты. Должен быть огонь. Даже если он меня жжёт.

В два часа не выдержал. Поднялся на третий этаж. Открыл дверь её комнаты без стука.

Она сидела за столом, ела. Медленно, через силу. Лицо всё такое же несчастное. Но ест. Это хорошо. Странно как это радует.

— Как завтрак?

Она вздрогнула, обернулась. Опустила глаза.

— Нормально. Спасибо.

Спасибо. Она сказала спасибо. Почему от этого тепло в груди?

— Молодец. — Подошёл, встал за её спиной. Положил руки ей на плечи.

Она окаменела под моими руками.

— Расслабься. Я не собираюсь тебя сейчас трахать.

Она вздрогнула от грубого слова.

— Хотя, — продолжил я, наклоняясь к её уху, — ты выглядишь очень соблазнительно. Растрепанная, в одной рубашке, с моими следами на шее.

Она дёрнулась, попыталась встать. Я прижал её к стулу. Не сильно. Мягче чем обычно.

Что за нежность? Раньше держал бы жёстко. А сейчас боюсь сделать больно.

— Сиди. Доедай.

— Я не могу есть когда вы... когда вы так стоите...

— Привыкай. — Я массировал её плечи, чувствовал как она дрожит.

Хотел сказать что буду приходить каждую ночь. Брать её. Снова и снова. Жёстко. Грубо.

Но вместо этого почувствовал как пальцы сами гладят её шею. Нежно. Успокаивающе.

Блять. Перебираю прядки на затылке, они шелковистые, мягкие, за розовым ушком родинка. Наклонилсчя поцеловал, она сжалась еще сильнее. Полоснуло по нервам бритвой. Убрал руки, отстранился.

— Сегодня вечером иди на ужин. К жёнам, — сказал я. — Нормально оденься, причешись, держи лицо. Пора привыкать. Завтра дети приедут. Познакомишься.

Она кивнула, не глядя на меня.

— Хорошо. Жду тебя в семь.

Вышел.

Привыкание. Да. Она привыкает ко мне. Я приручаю её. Правильно. План работает.

Тогда почему чувствую что это не я её приручаю? Что это она приручает меня? Медленно. Незаметно. Одной слезой. Одним взглядом. Одним тихим «спасибо».

Опасная игра. Очень опасная. Потому что когда приручаешь кого-то — сам становишься прирученным.

Вечер наступил быстро. В семь спустился в столовую. Жёны уже сидели — Зарема холодная как лёд, Марьям тихая, Луиза нервная.

Оля вошла последней. В чёрном платье, волосы собраны, лицо бледное но спокойное. Идёт медленно, осторожно. Между ног больно. Видно по походке.

Должен чувствовать удовлетворение. Власть. Контроль.

Вместо этого чувствую вину. Ёбаную вину. Хочется подойти, взять на руки, отнести обратно в постель. Позаботиться.

Я сделал ей больно. Я — причина этой боли. Но от этого заводит еще сильнее. Раздвинуть эти ножки, и языком зализать все ранки, чтоб извивалась подо мной, терлась своим маленьким острым клитором о мой язык. Бляяядь, да у меня уже стояк.

Что за хуйня со мной творится?

Села на своё место, в конце стола. Опустила глаза.

Зарема смотрела на Олю с презрением:

— Ой, а кто это к нам вернулся? Думала будешь прятаться в комнате неделю.

Я посмотрел на Зарему. Холодно. Она замолчала сразу. Знает этот взгляд.

Луиза хихикнула:

— А что с походкой? На лошади прокатилась?

Оля не ответила. Сжала кулаки на коленях. Побелела. Губы дрожат.

Хватит. Достаточно.

— Луиза, заткнись, — сказал я ровно.

Она замолчала.

Зарема не унималась:

— Это наше дело! Ты привёл в дом шлюху, таскаешься к ней каждую ночь, а мы должны молчать?

Я встал. Медленно. Взглянул на Зарему. Она побледнела. Взмах руки и она от пощечины отлетела со стула на пол. Все замерли.

— Запомни раз и навсегда. — Голос тихий, ледяной. — Что я делаю, с кем сплю, кого привожу — не твое гребаное дело? Еще раз что-то ляпнешь своим языком - вылетишь обратно в аул к своим родственникам. Ясно? И сидеть там будешь, одна, без дочерей!

Защищаю её. Публично. От своих жён. Раньше бы плевать было. Пусть грызутся между собой. А сейчас... сейчас не могу слышать как её оскорбляют.

Тишина. Гнетущая.

— Ясно, — прошептала Зарема.

— Хорошо. — Сел обратно. — Едим.

Ужин прошёл в полной тишине. Только стук приборов, только тихое жевание. Оля ела медленно, почти не поднимая глаз. Я видел как дрожат её руки. Как она старается держаться.

Сильная. Очень сильная. Сломанная, но не сдавшаяся. Именно это и цепляет.

После ужина Марьям повела Олю наверх. Я остался с жёнами.

— Слушайте внимательно, — сказал я. — Девчонка моя. Я решаю что с ней делать. Если кто-то из вас ещё раз попытается её обидеть словом или делом — вылетите из этого дома. Без денег, без вещей, без крыши над головой. Вопросы?

Молчание.

— Отлично. Свободны.

Они ушли. Зарема — с ненавистью в глазах. Марьям — понуро. Луиза — испуганно.

Я выбрал её. Пошел против всех. Против жён. Против здравого смысла. Выбрал девчонку, которая меня ненавидит.

Поднялся на третий этаж в полночь. Открыл дверь её комнаты.

Она не спала. Сидела на кровати, обнимала подушку. Когда я вошёл, сжалась, как животное перед ударом.

— Пожалуйста... не сегодня... больно ещё...

Что-то внутри сжалось. Больно. Она просит. Молит. Боится.

И я причина этого страха.

— Знаю. — Я разделся, лёг рядом. — Сегодня не буду. Просто спать.

Она смотрела на меня недоверчиво.

— Ложись, — велел я мягче чем планировал.

Она легла, отвернулась к стене. Я обнял её со спины, прижал к себе. Она окоченела в моих руках.

— Расслабься. Спи.

— Как я могу спать когда вы...

— Можешь. И будешь. — Я поцеловал её в плечо. Нежно. Сам удивился этой нежности. — Привыкай. Теперь я буду спать здесь каждую ночь.

— Зачем? У вас есть... жёны... своя комната...

— Потому что хочу.

Потому что без тебя не могу уснуть. Потому что нужно чувствовать тебя рядом. Потому что ты забралась в мою голову и не уходишь оттуда.

Но это не скажу. Нельзя. Слабость.

Я притянул её ближе, уткнулся носом в её волосы. Пахнет шампунем и страхом. И ещё чем-то. Чем-то своим. Что-то что действует на меня как наркотик.

Она задрожала. Беззвучно плакала, я чувствовал как вздрагивают её плечи.

— Не плачь.

— Не могу... не могу перестать...

— Поплачь тогда. — Я гладил её волосы, её руку. Успокаивал. Как будто она не пленница. Как будто она... моя. По-настоящему моя. — Выплачь всё. Завтра будет легче.

Вру. Не будет легче. Ни ей, ни мне. Потому что я запутался. Хотел приручить её — запутался сам. Хотел сломать — ломаюсь я.

Она уснула первая. Рыдая, всхлипывая, но уснула. В моих руках. Прижавшись ко мне спиной. Доверив мне свой сон.

Я лежал, смотрел в темноту. Думал.

О том, как она смотрела на меня сегодня. С недоверием. Со страхом. Но и с чем-то ещё. Надеждой? На что она надеется?

Может на то что я не монстр? Что во мне есть что-то человеческое?

Есть. Я чувствую это. Эта ёбаная нежность в груди когда смотрю на неё. Желание защищать. Оберегать. Делать так чтобы ей было хорошо.

Но я же монстр. Я купил её. Взял против воли. Причинил боль. Что это за нежность? Откуда?

Не знаю. Не понимаю. Злюсь на себя за эту слабость. Но не могу остановить.

Потому что она... особенная. Не как другие. Не как жёны, которых взял по расчёту. Не как шлюхи, которых использую и забываю.

Она... западает. Глубоко. Под кожу. В кровь. В мозг.

Опасно. Очень опасно. Влюбиться в свою пленницу — худшее что может случиться. Потому что тогда она получает власть. Настоящую власть. Не физическую. Эмоциональную.

Но разве я влюблён? Нет. Просто хочу её. Физически. Сильно. Это объясняет всё.

Тогда почему хочется просто лежать и обнимать? Без секса? Просто держать? Просто чувствовать? Затылок ее целовать, нюхать кожу, прижимать к себе, гладить ее плечо.

Закрыл глаза. Обнял её крепче. Вдохнул запах её волос.

Засыпал с мыслью что завтра разберусь. Пойму что со мной происходит. Верну контроль.

Вру себе. Контроль уже потерян. В тот момент когда она кончила под моими руками, крича моё имя — я потерял контроль. Над ней. Над собой. Над этой ситуацией.

Но признавать это страшно. Потому что если я потерял контроль — значит я уязвим. А хищник не может быть уязвим.

Хищник должен быть сильным. Безжалостным. Холодным.

А я лежу и глажу по волосам девчонку, которая меня ненавидит. И чувствую себя... счастливым.

Уснул, сжимая её в объятиях. Как будто боюсь что она исчезнет. Как будто она не пленница. Как будто она самое дорогое что у меня есть.

И где-то в глубине сознания понимал — это уже не игра в приручение.

Это что-то другое.

Что-то опасное.

Что-то необратимое.