Глава 6

— Кто я такая? — спросила я. Тихо. Почти спокойно. Как спрашивают после сна, в котором видели себя мёртвой, но проснулись живой. Голос хрипел. Воздух был острым. Кровь на руках ещё не до конца подсохла. Мстислав не обернулся сразу. Он сидел, как обычно, чуть в стороне, ближе к костру, но не в круге света. Как будто даже огонь не решался слишком к нему приближаться. — А кто ты такая? — отозвался он наконец. Не саркастично. Не с вызовом. Просто… по факту. Словно сам хотел бы узнать ответ. Я сглотнула. Горло саднило. Мышцы ныли, будто кто-то выжимал из меня остатки человека. Хотелось соврать. Захотелось выкрикнуть: «Ты знаешь! Ты всё знаешь!» Но соврать было бы бесполезно. Он бы услышал ложь раньше, чем я успела её выговорить. — Я не знаю, — призналась я впервые без позы и бравады. — Я проснулась в чужом теле. Помню другой мир, теннисный корт, больницу. Но вместе с этим во мне живут чужие рефлексы и обрывки чужой памяти. Я не понимаю, кто я теперь: Морозова, Медведская или обе сразу. Он помолчал. Повернулся наконец, и глаза у него блеснули не как у человека. Как у зверя, которому вдруг стало интересно: а что это за создание сидит рядом, вроде своё, но не совсем. — Значит, честно, — сказал он. — Удивительно. Обычно вы, княжны, врёте дольше. — Я не княжна, — сказала я. Упрямо. Слишком упрямо. Он прищурился. — Но кровь твоя рычит, когда её пытаются заковать. Ты не просто девка из леса. Ты что-то большее. Или — меньшее. Зависит, откуда смотреть. Я промолчала. Он встал. Медленно, лениво, как будто не ночь, а просто слишком долгая пауза в разговоре. — Знаешь, Варвара… — сказал он, подходя ближе. — Мне всё равно, откуда ты. Кто ты. Даже чьё тело носишь. Важно только одно: ты больше не можешь притворяться, что в тебе спит зверь. Он склонился ко мне, и в его голосе было то, от чего мурашки встали в затылке: — Потому что теперь ты — одна из нас. И никакая забытая жизнь тебя от этого не спасёт. Я смотрела на него и ждала. Не ответа — удара. Но он, как всегда, выбирал паузы лучше клинков. Молчал, как будто взвешивал, стоит ли потратить на меня лишние слова. Он сел рядом. Не близко. Но достаточно, чтобы я почувствовала запах его шкуры и что-то ещё — звериное, мускусное, как если бы лес выдохнул рядом с моим ухом. — Ты хочешь знать, кто ты, да? — спросил он наконец, медленно, с тем ленивым издевательским тоном, который у него, похоже, был встроен вместо сочувствия. — Громкое имя тебе не помогло, а память, как у пьяной ведьмы после шабаша. Ладно, слушай. Будешь смеяться. Я не ответила. Он продолжил, будто рассказывал сказку у костра — но такую, после которой дети потом писаются до старости. — Варвара Медведская. Наследница древнего, знатного, до безобразия гордого и до тошноты упрямого рода. Из тех, кто ещё при Рюрике умудрялся щёлкать по носу тем, кто носил корону. Ваш род — это смесь крови, проклятий, и гордыни, сваренной на медвежьем жире. Великая, грозная фамилия… пока не начали дохнуть один за другим, как мухи под веником. Он бросил в костёр щепку, и та с треском загорелась. — Твой отец, князь Ярополк, был из тех, кто думал, что если ты медведь, то тебя никто не сожрёт. Ошибся. Его подставили. Красиво, тихо, без брызг. Одни сказали, что он предал трон. Другие — что он слишком знал. Третьи просто ждали, когда начнут делить его земли. А пока ждали — его, знаешь ли, прирезали. Утонул в собственной крови, как приличный князь без свидетелей. — Кто? — спросила я хрипло. Голос был, как после крика — сорванный, пустой. — Все, — пожал плечами Мстислав. — Империя не любит сильных, если они не целуют перстень. А твой батюшка… он предпочитал рвать тому пальцы. Ну, и заодно язык. Так что рано или поздно, но… Он резко провёл большим пальцем по горлу и усмехнулся, будто вспоминал анекдот, закончившийся массовым убийством. — А ты, милая Варвара, была всего лишь последним кусочком. Последней, кого не успели сломать. Пока ты жила — род жил. Пока ты дышала — старый порядок ещё пыхтел. А теперь… теперь ты не просто княжна. Ты символ. Легенда. Знамя на шесте. А знамёна, как ты знаешь, всегда ставят выше всего — чтобы было удобно прицелиться. Он замолчал, глядя прямо в меня. И в глазах у него — никакой жалости. Только насмешка, уставшая, старая, как будто он знал уже сотню таких историй, и каждая заканчивалась одинаково. — Поэтому за тобой идут. Не из-за красоты. Не потому что ты зверь. А потому что ты — последняя. А последнюю кровь пьют до капли. Особенно, если она умеет рычать. Я сидела молча. И только сердце стучало — с ритмом, которому уже не нужен был метроном. Потому что он был прав. Потому что я знала: если я — знамя, то пусть дрожат те, кто держит древко. И тут чужая память впервые ударила не обрывком, а целой сценой: горящий дом, мужская ладонь, закрывающая мне глаза, и голос, называющий меня дочерью. Я знала, что никогда не жила этого в мире кортов и больничных палат. Но боль была моей. Меч из музея не вселил меня в случайную женщину. Он вернул меня к жизни, которую у меня когда-то отняли, спрятав одну половину души в другом мире. Морозова дала мне волю спортсменки и привычку бороться до конца; Медведская — кровь, память и право требовать ответа. Я всё ещё не понимала, как это возможно. Но впервые вопрос «кто я?» перестал иметь два взаимоисключающих ответа. Я была обеими Варварами — и отвечать за дальнейший выбор предстояло мне. Я шла через лес, спотыкаясь о корни, как о чужие жизни. Меня шатало. Не от боли — от наполненности. Зверь внутри не рычал. Он мурчал. Не нежно — самодовольно. Как кот, обожравшийся живого. Тепло в животе, муть в голове, кровь под ногтями. И одна мерзкая мысль: это было хорошо. Это было правильно. Это было моё. И вот тогда, когда всё уже улеглось внутри, когда мои сапоги захлюпали болотом, а тишина стала почти терпимой — нахлынуло. Глупое, людское, абсолютно неуместное сожаление. Я вдруг чётко, до боли в зубах, до пульса в висках вспомнила горячую ванну. Настоящую. С пеной, пахнущей клубникой и розовым самообманом. С полотенцем — мягким, белым, не как эти лохмотья из конского волоса. С мылом. Не пеплом. Не корой. А мылом, чёрт его дери, с ароматом грейпфрута и заботы о коже. И ещё — кофе. Настоящий. Густой, как грех. Чёрный, как чья-то совесть. Горячий. А не это всё — кислая похлёбка из трав и упрёков. И ещё — люди. Нет, не родные. Но… узнаваемые. Простые. Шумные. Пахнущие парфюмом, потом и метро. С тупыми разговорами. С понятными реакциями. С «привет» и «пошла ты». Не с «здрав будь, княжна» и не с заговорёнными кинжалами под рубахой. Я скинула с себя одежду — мокрую, грязную, пропитанную потом, смертью и чем-то ещё, что, возможно, пахло славой, но я бы предпочла запах стирального порошка. И вошла в озеро. Холодно было так, что даже зверь внутри поджал лапы. Зато честно. Зато без компромиссов. Без намёков. Холод — он не врёт. Он обнуляет. Смывает. То, что можно. Я стояла по грудь в воде, мыла руки, как будто от них можно было отмыть то, что они сделали. Ногтями отскребала засохшую кровь, и всё это было жестом отчаяния, замаскированным под уход за собой. Позади треснула ветка. Я не обернулась. — Не подходи, — предупредила я, прикрыв грудь скрещёнными руками. — Я с добром, — лениво отозвался Мстислав. — Чистые вещи принёс. — Молодец. Складывай и уходи. — Варя… — Пошёл вон отсюда. Молчание. А потом — шаг. Я услышала, как он положил свёрток на камень. Не уходил. Ждал. Конечно ждал. Когда ты хищник, ты всегда ждёшь. — Чего я там не видел? — пробормотал он наконец, с тем самым тоном, от которого хочется бить по лицу, даже если это лицо красиво и брутально воняет властью. Я повернула голову ровно настолько, чтобы он уловил взгляд. — Чего бы ты там ни видел — второй раз точно не увидишь. Он сплюнул в траву. Не зло. Просто — поставил метку. — Посмотрим. Моя ты, Варвара. — Да щаз, — фыркнула я. — Я сама не знаю, чья я. Но точно не твоя, князь. — Разберемся чья… — сказал он. — Вначале выжить надо. И ушёл. Конечно ушёл. Чтобы вернуться. Ночь — это не тьма. Ночь — это шелест. Шепот. Скрип зубов в тревожной тишине. Это когда у костров сидят не люди, а подозрения, завернутые в шкуры и кости. Лес затаился, но лагерь — нет. Он бурлит, как ведьмин котёл на поминках. Шёпоты в нём — как комары в болоте: раздражают, жалят, но никто не решается хлопнуть ладонью. Я сижу у своего костра, не греясь, не думая, просто вдыхаю запах дыма, земли и немытой подлости, которая витает над этими людьми. Потому что сегодня — не просто тревожно. Сегодня кто-то принёс новость. И, судя по взглядам, этот кто-то не просто проболтался, он швырнул в огонь порох и теперь ждёт, когда всё рванёт. Кто-то услышал от гонца, пересекавшего границу без языка — в прямом смысле, язык ему отрезали, но глаза у него бегали, как мыши в амбаре, а пальцы складывались в знаки, от которых мороз шёл по спине. Кто-то утверждает, что ему это шепнул лесной дух — правда, дух был пьяный, вонял болотом и бился головой о дерево, как будто пытался выгнать из себя мысли. Кто-то поклялся, что бабка во сне пришла и сказала: "Император кость твою ищет, внученька. Не будь дурой — беги." А кто-то просто знал. Потому что такие вещи не остаются в тени. Они пахнут. Как гниющая власть. Как страх в поте. Император — вонючий паук в золотом тереме — объявил Варвару Медведскую вне закона. Меня. Поздравляю. Кто ж ещё. Пора бы привыкнуть, что я теперь хождение в смертный приговор. Только вот формулировка забавная: Как на базаре. Как на откормленного кабана. Сколько стоит моя голова? Столько-то монет. А если с глазами? Ещё пятак. А если с руками? Да на органы пойдут. За мной идут не просто враги. Идут все. Кому скучно. Кому надоело жить честно. Старые кланы, выродки с гербами и гнилыми душами, князья, мечтающие о славе, охотники, для которых человек — это просто зверь с неудачным рылом, бывшие союзники, у которых совесть умерла в младенчестве, и новые шавки трона, воспитанные в духе "кровь за хлеб, честь за чин". Лес больше не мой. Он больше не шепчет, не укрывает, не держит. Он слышал указ. Он помнит кровь. А я, как оказалось, не та, кого можно прятать. Я — огонь. А огонь нельзя засунуть под мох и сделать вид, что он — искра. Я сижу, и весь лагерь шепчет. Говорят — обо мне. Думают — о себе. Кто-то прикидывает, сколько стоит моя смерть. Кто-то уже решил, что шепнёт, если его спросят. Кто-то надеется, что я уйду сама. И никто не говорит вслух. Потому что шёпот — последняя вежливость, которую мне готовы оказать перед тем, как продать. И я слушаю. Слушаю — и чувствую, как во мне шевелится что-то древнее. Как шерсть под кожей встаёт дыбом. Как зверь, проснувшийся во мне, расправляет плечи. Не от страха. От раздражения. Потому что охота открыта. Только все эти идиоты думают, что охотятся они. А может, стоит напомнить, кто здесь на самом деле — хищник. У костра запах не дыма — подозрения. Он вяжет горло, щиплет глаза, оседает на коже, как мелкая зола недоверия. Костёр трещит, языки пламени пляшут, а вокруг — не люди, а волки на задних лапах, с рожами, замазанными грязью, в которых вдруг зажглось что-то новое. Не уважение, нет. Расчёт. Простой, мясной, безэмоциональный, как у мясника перед весами: сколько в ней мяса, сколько крови, сколько золота принесёт её шея, аккуратно отделённая от тела и в мешочке с гербом доставленная в ближайший пост Империи. Я чувствую, как на мне висят взгляды. Не прямые, нет, хитрые, угловатые. Как нож, спрятанный в рукаве. Никто не говорит вслух, но все считают. Я — не человек. Я — лот. Я чувствую, как меня прикидывают на зуб. Кто-то прикидывает: хватит ли сил, чтобы убить. Кто-то — достаточно ли хитрости, чтобы сдать живой. Один вообще достаёт флягу, отпивает, и, не глядя на меня, спрашивает у соседа: "А ты бы рискнул?" Ответа не слышу. Да и не нужно. Я уже не гость у костра. Я — груз. И чем дольше сижу, тем больше шансов, что кто-то захочет облегчить ношу. А Мстислав? Он, как всегда, лёд. Не лёд из сказок, не прозрачный и звонкий. Лёд из болот. Холодный, вязкий, без отражения. Он не смотрит — взвешивает. Его глаза — не как у человека. Не ищут моего лица, не читают эмоций. Он смотрит так, будто внутри меня открылся люк, и он туда — заглядывает. Не для сочувствия. Для понимания конструкции. Сколько ещё выдержит. Где хрустнет. Где полезет наружу зверь. Он не говорит ни слова, пока остальные пускают слухи, вздыхают, плюются в траву и делают вид, что им вообще всё равно. А потом, когда тишина повисает, как канат перед удавкой, он поворачивает голову, смотрит на меня чуть дольше, чем нужно, и говорит: — Ты слишком упрямая, чтобы сдохнуть по-человечески. Вот и всё. Ни обещаний. Ни прикрытия. Ни даже "держись". Просто констатация факта. Как "вода мокрая", "нож режет", "Варвара не сдастся, пока не сломается пополам, и то, возможно, встанет". И в этой фразе — всё, что мне надо знать. Он не собирается меня спасать. Он не вяжет себя узами долга или чести. Он — не герой. Он зверь. Такой же, как тот, что шевелится у меня под кожей. И он ждёт. Не предательства. Не триумфа. Он просто хочет знать — выдержу ли я. Или разлетюсь. Потому что здесь, у этого костра, инструкций не выдают. Только смотрят, кто встанет на лапы, когда всё закончится. И кто после этого не станет человеком. Болота, как и всякое предательство, начинают с тишины. Не с выстрела, не с вопля, не с громкого «стой, кто идёт». А с вязкого молчания, когда комары замирают, лягушки сдерживают дыхание, и даже тростник, казалось бы, не шевелится. И ты идёшь, по щиколотку в чавкающем предчувствии, и всё внутри скребёт: что-то не так. Мы шли вчетвером. Я, двое Мстиславовых людей, да он сам — как всегда, тенью, не рядом, не сзади, а будто бы рядом с миром, но не в нём. Я привыкла, что он молчит. Но когда молчит и остальной лес — это уже не характер. Это подготовка. Первое, что я увидела — не лица. Образовались они из воздуха, как мхи из болотного пара: люди в мундироподобных накидках, словно вырезанные из ночи. Без разговоров. Без рыков. Просто — есть. Слева, справа, спереди. Сзади. Они не нападали. Они ждали. А значит, знали, кто, когда и откуда. Значит, кто-то сдал. Подробно. Чётко. Без грамма совести, но с разборчивой каллиграфией. Мой мозг, в лучших традициях проклятых дворянских кровей, ещё пытался всё объяснить. Может, ошибка. Может, засада не для нас. Может, они не по душу последней из Медведских. Но они смотрели на меня. Не на Мстислава, не на его людей, не на оружие — на меня. И в их взглядах была не злоба, не зависть, даже не страх. Трофейность. Как будто я — чаша, уцелевшая в пожаре. Как будто не живая — а уже вырезанная из мрамора и поставленная на пьедестал, просто пьедестал пока в пути. Один сделал шаг вперёд, тонкий, как кинжал, и сказал: — Не надо умирать. Живой ты ценнее. Императору нужна не кровь. Императору нужно имя. Ах, да. Имя. Медведская. Варвара. Последняя. Род вырезан, а я — приправка. Кольца. Цепи. Корона, как крысиный капкан: золотая, красивая и насмерть. Царский зверинец ждёт. Им нужна не я. Им нужна легенда, которую можно держать на цепи и показывать по большим праздникам. Сердце моё отбило один, другой удар — и я поняла, что это не моё сердце. Оно било в такт другому ритму, глубже, глуше, как если бы кто-то внутри меня бил в барабан из костей и жил. Паника подступила, как холодная волна по позвоночнику: хочется бежать, хочется орать, хочется ударить первым, хоть бы и в пустоту. Зрение дрожит. Но не от слёз. И не от страха. От перемены. Как если бы глаза менялись. Как будто за зрачками появились другие — глубже, древнее, жаднее. Руки — ноют, пульсируют. Под ногтями — зуд. Не как от грязи. Как от клыков. Кожа тянется. Лопается где-то в глубине, хрустит кость. В висках — гул, в животе — пустота, в горле — не крик, а рык, зарождающийся в груди, как дым перед пожаром. Я знаю, что сейчас что-то выйдет. Не наружу — наоборот, встанет внутри. Как если бы меня с кем-то слили. Кто-то зовёт. Или командует. И голос не мужской, не бабкин, не Мстислава — мой. Но другой. И этот голос рычит: — Бей. И всё остальное становится неважным.