Глава 7

Я выхожу из воды медленно. Не потому что так надо, а потому что иначе не получается. Озеро цепляется за кожу, как память, холод проникает в кости и шепчет, что человек здесь кончается, а начинается нечто древнее — то, что не боится промозглой темноты, что не знал теплоты ванн, но знал кровь в снегу и силу в лапах. Я поднимаюсь, как стихия, лениво и страшно — не из каприза, а по закону природы. Мокрая, злорадно злая, в волосах пряди водорослей и ярость, которая не остыла даже после ледяного погружения. Капли текут по коже, как исповедь — длинными, тяжёлыми, от шеи к животу, по ключицам, по спине, и всё это ощущается будто кто-то пальцами ведёт по каждой ошибке, по каждому проклятию, по каждой роли, в которую меня пытались впихнуть. Он стоит. Мстислав. Как вкопанный. Как будто увидел привидение, но вместо страха в глазах — то самое тупое, мужское изумление, когда лицо говорит: «я вроде всё знал, но, похоже, ничего не знал». Он не шевелится. Не моргает. Смотрит. На меня — ошалевшим взглядом. Смотрит, как на бурю. Как на непредсказуемое. На то, что может изменить карту мира, если дует не туда. А я без стыда. С чужими шрамами. С пятнами грязи, которые не смываются, потому что под ними — нечто большее, чем кожа. Что-то, что он не сможет понять. И не его вина. Просто это не о нём. Это обо мне. Обо мне настоящей. Без титула, без имени, без вранья. Та, что вышла из воды — не та, что в неё заходила. Эта — знает, что больше не спрячется. Что уже не получится быть «пленницей», «девчонкой», «спасаемой». Эта — сама чья-то гибель. И он стоит. Молчит. И в этом молчании — всё. Удивление. Желание. И слабое, глупое понимание, что теперь он тоже не выйдет отсюда прежним. Он открыл рот. Прямо как рыба, вытащенная на берег — раз, вдох, воздух не тот, слова не те. Только вот воды рядом не было, и удочки я ему в зубы не совала. А тишина — была. Напряжённая, как перед бурей, как между выстрелом и попаданием. Он хотел что-то сказать. Может быть. А может, и нет. Может, просто стоял, впитывая картину, которую не заказывал, но от которой теперь не мог отвести глаз. Я же, не торопясь, взяла свёрток с одеждой, прижала к себе — холодный, влажный, но знакомый. Это было что-то своё. Хоть и принесённое им. Я начала одеваться не спеша и не глядя на Мстислава. Всё было функционально: рубаха — чтобы не замёрзнуть, штаны — чтобы не ходить с голым задом. Ни капли кокетства. И именно это его, судя по напряжённой челюсти, бесило больше всего: я не устраивала представление для него. Потому что я знала. Он уже всё понял. Не по моим словам, не по взгляду. По моему существованию. Я была. И этого оказалось достаточно. Не покорной, не мягкой, не благодарной. Настоящей. Без платья, без стонов, без сложных причесок и лукавого взгляда. С холодной кожей, мокрыми волосами и зверем внутри, который смотрел на него через мою спину и не боялся. А он — боялся. Нет, не так. Этот никого не боится. Он чувствовал. Он чувствовал силу, которая не принадлежала ему. Силу, которую он не приручал, не воспитывал, не ждал. И от этого у него в глазах поселился голод. Не страсть, не вожделение, даже не желание победить. А именно голод — по власти, по пониманию, по влиянию. Ему хотелось заговорить, сказать, укусить, остановить. Но всё, что он мог — это стоять и смотреть, как я натягиваю штаны так, будто затягиваю петлю на чьей-то гордости. Он сжал кулаки. Я увидела это боковым зрением — не специально, не любуясь, а просто потому, что мой зверь уже чувствовал его суть. Он понимал: вот это тело хочет контролировать. А я? А я не собиралась покоряться. Я собиралась вытереться. Одеться. И уйти. Потому что выиграла ещё до того, как началась игра. И это была самая честная победа. Без слов. Без поцелуев. Без крови. Только я. Живая. Настоящая. И чёртовски недоступная. Я почти прошла мимо него — мимо тяжёлого взгляда, мимо попытки казаться вожаком и властителем, от голоса которого у остальных подкашиваются ноги. У меня подкашивалось только отмороженное после озера колено, а зверь внутри требовательно скрёбся, как голодный кот. Я прошла мимо, будто Мстислав был просто деревом: суровым, кривым, с занозами и дурным характером. Не укрытием и не угрозой — частью пейзажа. И вот в этот момент — когда я прошла, когда не остановилась, не бросила взгляд, не сделала реверанс его эго — он сорвался. Не как мужчина. Как зверь, которому внезапно показали, что его клетку забыли закрыть. Хватка — резкая, жёсткая, неосознанная, почти… жалкая в своей внезапности. За руку ли, за плечо — уже неважно. Я даже не поняла сразу, что именно он держит. Просто ощутила, как мир сжался, как давление упало, как пространство между «я — свободна» и «я — вещь» сократилось до его пальцев на моей коже. Он не тянул. Не рычал. Не просил. Его хватка — не про «остановись». А про «не пройди мимо». Не ты. Не сейчас. Не так. Это не был захват. Это был акт власти. Как будто одним жестом он пытался напомнить, что он — главный. Что всё, что рядом — его территория. Его мир. Его правила. И вот ты, Варвара, идёшь сквозь него, как через воздух? Нет уж. Прекрати это безобразие. И в этот момент — в этом касании, в этой попытке — я поняла: он боится. Не меня. Не зверя во мне. Потери. Той самой, которую ещё не получил. Той, которой ещё не владеет, но уже считает своей. В его хватке было отчаяние, спрятанное под бронёй доминантного мудака. Не «я тебе запрещаю», а «не исчезай, потому что я не знаю, как жить с этим пустым местом после». А я? А я остановилась. На один вдох. Почувствовала пальцы на коже — горячие, твёрдые, живые. И — обернулась не телом, а внутренне. Глянула прямо в ту часть себя, где звенела ярость, и сказала: "Ну что, зверь, смотрим, как он сейчас взвоет?" Дернул к себе, губы почти возле моих. Я бью не как дама. Не как героиня. Не как княжна, вырванная из родового терема с вышиванками и комплексом неполноценности. Я бью как тело, которое знает, куда, когда и с какой силой. Коленом. Прямо, резко, в точку, которую природа создала явно не для борьбы, а для уязвимости. И попадаю. Так, что аж в суставах звенит. Так, что кровь в ушах перестаёт стучать — уступает место тишине. Той самой, где всё замирает, как перед бурей. Или после. Он сгибается. Не пафосно, не красиво — без героизма и драматизма. Просто резко оседает, как волк, которому наступили на лапу, и тот ещё не понял, кто посмел. А я — выпрямляюсь. Без дрожи. Без отыгрыша. Просто поднимаюсь, как выстрелившая пружина. И стою. Без сожаления. Без извинения. Без театра. Это не поступок. Это рефлекс. Ровно такой, как у женщины, которая уже поняла, что уважение не выпрашивают. Его вышибают. Особенно из тех, кто привык хватать без спроса и командовать по наитию. Он был уверен, что может тронуть, остановить, обуздать. Как с лошадью. Только я — не лошадь. И не вещь. Я — живое. И последнее, что во мне поддаётся власти — это кожа под чужими пальцами. Я ухожу. Просто иду. Мимо его согнувшейся спины, мимо напряжённого лагеря, мимо всего, что пыталось сделать меня удобной. Он остаётся там, держась за пах, шипя воздух сквозь зубы. И сдавленно — почти со злобной нежностью — бросает мне в спину: — Сука. А я — останавливаюсь. Поворачиваю голову чуть-чуть, ровно настолько, чтобы он понял: я услышала. Поднимаю руку. Медленно. Выдержано. Без пафоса. Просто поднимаю средний палец. Фак. Он замирает. Не потому что обиделся. Потому что… не понял. Взгляд его — как у зверя, которому показали заклинание на латыни: он чувствует, что его послали, но не может определить — как далеко. Он не знает, что это значит, и от этого становится только… смешнее. И чуть страшнее. Я улыбнулась хищно и по-настоящему. Он не понял, а я поняла: на коже всё ещё горели следы его пальцев, но я не стала его собственностью. Зверь внутри довольно шевельнулся, и я мысленно ответила ему: «Пусть только попробует».