Глава 8

Приходить к нему было всё равно что идти к волку и просить его научить не быть мясом. Унизительно? Безусловно. Бессмысленно? Возможно. Но других вариантов у меня не было, если, конечно, не считать самоубийство через неконтролируемое превращение в кровожадную медведицу посреди лагеря, в компании полутрезвых разбойников и одного вечно спокойного хищника, которому, кажется, всё в этом мире было либо скучно, либо забавно. Иногда — одновременно. Я долго собиралась. Успела трижды передумать, однажды мысленно его прибить и уговорить себя, будто справлюсь со зверем, если просто полежу. Не помогло: пульс бил, как барабан на обряде, а медведица внутри раздражённо требовала перестать трусить. Пришла я не ночью и не днём, а как раз в тот проклятый полусвет, в который ходят ведьмы, перебежчики и те, кто решил, что сегодня не боятся последствий. Сумерки — лучший момент для сделок с сомнительными людьми. И с собой. Лагерь в этот час замирал. Кто-то ещё ел, кто-то уже пил, костры горели, но не плясали. Только тлели. Вот и я — не шла. Тлела. Он сидел, конечно же, как обычно — будто его спина вросла в брёвна, будто весь лес ему должен за присутствие. Мстислав. Князь. Угроза с глазами цвета перепревшей стали. Улыбка у него была не для утешения, а для демонстрации клыков. Смотрел он, как всегда, будто знал всё заранее. Даже мои слова. Я долго собиралась. Настолько долго, что успела трижды передумать, однажды мысленно его прибить и уговорить себя, будто справлюсь со зверем, если просто полежу. Не помогло: пульс бил, как барабан на обряде, а медведица внутри раздражённо требовала перестать трусить. Он не отреагировал сразу. Только продолжал вращать в пальцах нож, короткий, с костяной рукоятью. И казалось, он играет им не потому, что боится меня — а чтобы не зевать. — Ты должен мне помощь, — повторила я, и теперь голос был не твёрдый, а опасный. Потому что в нём уже слышался зверь. Он усмехнулся. Медленно. Беззвучно. Как кот, которому пообещали, что миска будет только через неделю. — Нет, княгиня, — сказал он наконец. — Это ты мне должна. Простой ответ. Но в нём — всё. Приговор. Диагноз. Предложение сделки, завёрнутое в издевку. И я поняла: в этот момент я проиграла. Потому что пришла сама. Потому что произнесла вслух. Потому что — нуждаюсь. А он? Он просто ждал, когда я пойму, насколько теперь всё изменилось. Он не потянулся к кинжалу. Не повысил голос. Не подался вперёд, не продемонстрировал хищное превосходство — ничего из того, что делают мужчины, когда хотят запугать, продавить, прижать к стене взглядом. Он просто сидел. Спокойный. Весь в этом своём зверином безразличии, где под кожей — сила, а на поверхности — скука. Но когда он заговорил, я почувствовала, как воздух встал стеной. — Я тебе не учитель, Варвара, — сказал он, не глядя прямо, как будто обсуждал погоду. — И не спаситель. Я — тот, кто удерживает зверей. И если ты хочешь научиться... ты станешь моей. Он не улыбался. Даже не дёрнул бровью. Только его голос чуть потемнел, как лес после грозы. Тот голос, которым объявляют не решения — приговоры. «Станешь моей». В этих словах не было романтики. Не было тепла. Только владение. Как берут вожжи. Как метят. Как вбивают кольцо в древо рода. В этом «моей» не было ничего про «мы». Только про «мне». Я не глупая. Я слышала за этими словами всё: контроль, клеймо, власть. А под ними — похоть, та, что идёт не от тела, а от желания сломать, сделать своей частью, вылепить из дикого — ручное. И владеть не телом. Сущностью. Он перевёл взгляд на меня. Мягко. Медленно. Как волк на запах крови. — Или, — сказал он, — твой зверь выйдет из-под контроля. И знаешь, кто будет рядом, когда это случится? Кто-то чужой. Кто-то, кто захочет приручить. Кто не даст выбора. Он снова замолчал. А я стояла, будто мне на плечи навалили не его слова, а чугунную плиту. Подозреваю, он это тоже увидел — как я выпрямилась, как скользнуло по коже нечто горячее, нет, не стыд. Бешенство. Бешенство, потому что он был прав. Потому что я не знала, как удержать зверя. Потому что я не могла учиться без него. — Ты же не хочешь быть инструментом в чужих руках, да, Варя? — спросил он уже тише, почти ласково. Но в голосе — нож, завернутый в шелк. — А ведь ты сейчас ровно это и есть. Инструмент. Лезвие без рукояти. Острый, красивый, бесполезный... пока не научишься выбирать, кого резать. Я хотела плюнуть. Ударить. Сказать, что не стану ничьей. Но горло сжалось. Потому что он говорил не с человеком. С медведицей. Со мной. Настоящей. И хуже всего — она слушала. Я стояла перед ним, как перед пропастью, выложенной из собственных зубов: красиво, жутко и с обещанием боли. Всё во мне кричало: «Не соглашайся. Уйди». Всё, кроме зверя. Он дышал глубоко и явно ждал моего согласия, будто эта сделка была не шагом назад, а прыжком в самую сердцевину моей новой сущности. Я не опустила глаз. Это было бы признанием, а я — не признаю власть без боя. Не склонилась. Не встала на колени. Не произнесла ни клятвы, ни обещания. Внутри дрожало — да. Глубоко. На уровне костей. Как если бы что-то зреющее било в позвоночник, говоря: Но снаружи — ничего. Только взгляд. Ровный. Холодный. Острый, как игла, воткнутая в сердце — чтоб не забывала, как оно бьётся. — Научишь, — сказала я. Медленно. Без надрыва. — Но ты не мой хозяин. А я — не твоя тень. Слова вышли как нож из ножен. Без лязга, без бравады. Просто факт. Я не его. И не буду. Ни на миг, ни на ночь, ни за дар управления зверем. Учитель — да. Узел на шее — нет. Даже если он из золота. Он смотрел долго. Дольше, чем я могла вынести, но я — выдержала. Его глаза были без улыбки. Без тепла. Как лёд под ногами в первые заморозки — ещё не трескается, но уже предательски хрустит под сапогом. Не приговор, не восторг — оценка. Он будто искал, что во мне хрупкое. Где нажать. Где хрустнет. — С тобой будет сложно, — сказал он наконец. Не как мужчина женщине. А как зверь зверю. Как мастер клинку, который выковался сам, без его рук. — Значит… будет интересно. И в этих словах я впервые услышала: он меня не сломает. Но попытается. И я — не подчинюсь. Но научусь. И, может, однажды, когда лёд его глаз начнёт трескаться, я решу, сломать ли его в ответ.