Глава 10

Она спит. Не как женщина — как раненый зверь. Свернувшись клубком, прижав колени к груди, будто пытается защитить что-то важное от мира, который слишком часто бьёт исподтишка. Дышит неровно, сквозь стиснутые зубы, и даже во сне её тело остается напряжённым, готовым к драке. На спине — царапины от моих когтей. На плече — синяк в форме моей ладони. Метки. Не нежности. Войны. Я смотрю на неё и понимаю: что-то сломалось. Во мне. В привычном ходе вещей. В том, как я привык думать о женщинах, о силе, о том, кого можно сломать, а кого — нет. Она не сломалась. Наоборот. Стала цельнее. Как металл после ковки — горячий, опасный, но именно таким, каким должен быть. Триста лет я знал, как это работает. Ты сильнее — значит, твоё. Ты опаснее — значит, тебя боятся. Ты умнее — значит, ты ведёшь. Простые правила, прозрачные, как утренний лёд. Но она... Она взяла эти правила и переписала их заново. Собственной кровью. Вчера, когда мы дрались, я ждал одного из двух исходов. Либо она сломается, как остальные, и тогда я выброшу её тело в болото и буду искать следующую. Либо зверь сожрёт её изнутри, и мне придётся добить то, что останется — из милосердия. Я не ждал третьего. Равного боя. Того, что она встанет, окровавленная, с переломанными рёбрами, и посмотрит на меня не как жертва на палача. А как хищник на хищника. И в этом взгляде было не поражение. Было признание. Не моей силы — того факта, что мы оба из одного теста. Тёмного. Жестокого. Того, из которого лепят не людей — судьбы. Она шевелится во сне, морщится от боли, и я вижу, как под закрытыми веками дёргаются зрачки. Ей снится бой. Снится кровь. Снится момент, когда она поняла: может убить и готова к этому. Не каждая женщина способна проснуться с таким знанием и не сойти с ума. Но она... Она словно родилась для этого. Как будто всю свою прежнюю жизнь только и делала, что готовилась к тому дню, когда сможет показать зубы. Я протягиваю руку и касаюсь её плеча. Осторожно. Не как хозяин касается вещи — как мужчина касается женщины, которая может его убить, если проснётся в плохом настроении. Кожа под пальцами тёплая, живая, и в ней пульсирует сила. Не та, показная, что кричит о себе. Настоящая. Спокойная. Уверенная в себе. Она открывает глаза. Сразу. Без этой сонной дымки, которая обычно висит между сном и явью. Смотрит прямо, ясно, опасно. И в первую секунду её взгляда я читаю готовность. Если я здесь не за тем — она убьёт меня. Здесь, сейчас, голыми руками. — Ты не спишь, — говорит она, и голос звучит хрипло, как будто она всю ночь рычала. — Не сплю, — соглашаюсь я. — Почему? — Думаю, — говорю вместо этого. — О чём? Я мог бы соврать. Сказать что-нибудь пустое, безопасное. Но ложь между нами теперь — как стеклянная стена. Красивая, но хрупкая. И зачем строить то, что она разобьёт одним взглядом? — О том, что ты не первая, — говорю честно. — Но можешь быть единственной. Она молчит. Долго. Изучает моё лицо, как карту, на которой ищет дорогу домой. А потом, неожиданно, улыбается. Не губами. Глазами. И в этой улыбке — понимание. — Сколько их было? — спрашивает она. — Много. — И что с ними стало? — Умерли. — Я не приукрашиваю. Нет смысла. — Одни — от зверя. Другие — от меня. Когда зверь их сожрал, а тела остались. Она кивает. Как будто я рассказал ей о погоде, а не о том, что у меня на руках кровь десятков женщин. — А я? — спрашивает она. — Чем отличаюсь? — Ты не боишься, — говорю я. — Не зверя. Не меня. Не того, кем можешь стать. — Может, просто ещё не поняла, чего бояться. — Нет. — Я качаю головой. — Ты поняла всё. И выбрала. Не безопасность. Не лёгкую жизнь. Силу. Даже если она убьёт тебя. Она поднимается на локте, морщится от боли в рёбрах, но не показывает слабости. Даже сейчас, когда между нами нет враждебности, она остается настороже. Хищник не расслабляется. Никогда. — И что теперь? — спрашивает она. — Теперь ты учишься жить с тем, что в тебе есть, — говорю я. — А я учусь жить с тем, что ты — не моя. Она смотрит на меня долго, внимательно, и в её глазах мелькает что-то похожее на удивление. — Не твоя? — переспрашивает она. — А вчера ты говорил... — Вчера я думал, что могу тебя взять. Как берут вещь. Как ставят клеймо. — Я усмехаюсь, но без радости. — Сегодня понимаю: тебя можно только заслужить. Она садится, скрестив ноги, и я вижу, как игра света и тени превращает её тело в карту сражений. Каждый шрам — это история. Каждый синяк — это урок. Она не прячется. Не стыдится. Она — результат своих битв. И в этом есть красота, страшная и честная, как обнажённый клинок. — Заслужить, — повторяет она задумчиво. — И как ты собираешься это делать? — Не знаю. — Я пожимаю плечами. — Впервые в жизни не знаю. Раньше всё было просто: увидел, захотел, взял. А с тобой... С тобой придётся выяснять. Она смеётся. Тихо, но искренне, и звук её смеха похож на звон стали о сталь. Опасный, но завораживающий. — Выяснять, — соглашается она. — Мне это нравится. А потом она наклоняется ко мне. Медленно. Осторожно. Как кошка, которая ещё не решила — играть с добычей или убить сразу. Её лицо в дюйме от моего, и я чувствую тепло её дыхания на губах. Запах её кожи — не духов, не мыла. Её. Настоящей. Живой. Опасной. — Но помни, — шепчет она, и голос её становится совсем тихим, почти нежным, — я тоже выясняю. И если мне не понравится то, что я узнаю... я тебя убью. Я целую её. Не как мужчина целует женщину, которую хочет покорить. А как равный целует равного. С уважением. С осторожностью. С пониманием того, что это может быть последний поцелуй в моей жизни. Она отвечает. Не покорно. Не страстно. Честно. Её губы твёрдые, как её характер. Её язык — острый, как её ум. А руки, которые скользят по моей спине, оставляют царапины. Не нарочно. Просто потому, что она не умеет быть мягкой. И не хочет учиться. Мы целуемся долго, жадно, как будто пытаемся высосать друг из друга всю силу, всю ярость, всё то, что делает нас теми, кто мы есть. И в этом поцелуе нет любви. Есть что-то большее. Признание. Двух хищников, которые наконец нашли достойного противника. Когда мы отрываемся друг от друга, я вижу в её глазах огонь. Не страсти — войны. И понимаю: то, что происходит между нами, это не роман. Это дуэль. На всю жизнь. — Ты опасная, — говорю я, и в голосе моём слышится восхищение. — А ты — ещё опаснее, — отвечает она. — И мне это нравится. Она ложится рядом, прижимается ко мне, и я чувствую, как её тело расслабляется. Не полностью. Хищники не расслабляются полностью. Но достаточно, чтобы понять: сейчас я ей не враг. — Мстислав, — говорит она в темноту. — Да? — Если ты попытаешься меня предать... если решишь, что я стала слишком опасной... если захочешь избавиться от меня, как от остальных... — Что тогда? Она поворачивается ко мне, и в свете луны её глаза кажутся серебряными. Холодными. Смертельными. — Тогда посмотрим, кто из нас действительно сильнее. Я знаю, что она не шутит. Знаю, что если я её предам, она убьёт меня. Медленно. Болезненно. С удовольствием. И знаю, что это меня не пугает. Наоборот. Впервые в жизни рядом со мной женщина, которая может постоять за себя. Которая не нуждается в защите. Которая сама — защита. — Договорились, — говорю я и целую её в висок. Она улыбается, закрывает глаза, и через несколько минут её дыхание становится ровным. Но я не сплю. Не могу. Потому что понимаю: моя жизнь разделилась на "до" и "после". До Варвары я был хищником. Опасным, одиноким, не знающим поражений. А теперь я — мужчина, который влюбился в свою смерть. И самое страшное — мне это нравится.