29. Куда ночь, туда и сон

Я снова дома, радость-то какая! Мой подъезд, лифт, дверь в квартиру распахивается всё равно что сама. Ура, я нормально помоюсь и нормально оденусь! И высплюсь на своей кровати! И выпью таблетку, а то голова что-то разболелась. Но что тут делают Кристинка, тётя Оксана и Кристинкин Петя? Кто их вообще сюда пустил?

Кристинка ходит по квартире и суёт свой нос везде.

– Вообще даже ремонт можно не делать, так въехать, – говорит она. – Петя, на субботу заказывай машину перевозить мебель.

– Куда её тут ставить-то, – бурчит Петя.

– Мы подумаем. Вот этот шкаф явно лишний, – она кивает на мои книги. – Его нужно продать вместе со всем содержимым.

– Кому сейчас книги-то нужны, подумай, – вступает тётя Оксана. – Никому ты их не продашь, только выбросить. Ну, может, какая библиотека возьмёт, здесь ещё от Миши неплохая подборка осталась.

Миша – это мой папа, он всю жизнь проработал в университете. И чего это они тут раскомандовались, и вообще разинули рты на чужое имущество? А не пошли был они… далеко?

– Ну вот сама займись, хорошо? И одежду Варину тоже нужно раздать. Хотя что там за одежда-то, но на благотворительность, наверное, возьмут, – морщит нос Кристина. – Еле нашли, в чём похоронить, чтоб не стыдно!

Я хочу орать, но не могу произнести ни слова, будто кто-то магически запретил мне говорить. Кого похоронить? Меня похоронить?

За Кристиной я следую в большую комнату, и там меня как магнитом притягивает документ на столе. Читаю: свидетельство о смерти. Лискина Варвара Михайловна, тысяча девятьсот восемьдесят первого горда рождения. И дата – тот день, когда мы поругались с Кристинкой и я пошла за хлебом…

Был бы голос – я б завыла. Но голоса нет, и я по-прежнему молча следую за двоюродной сестрой – а она ковыряется во всех шкафах, в моих любимых вещах, говорит о них как о ненужном балласте, от которого следует поскорее избавиться.

Лёгкая боль, сопровождавшая меня с первого же момента, как я вошла к себе домой, становится невыносимой. Меня рвёт на тысячу кусков, и я… прихожу в себя в каморке у Вороны.

Что? Я опять здесь? Только почему я и тут болтаюсь под потолком? А кто здесь ещё?

А ещё здесь Барбара – лежит и не может пошевелиться. Это она, несомненно, она. Я же смотрю во все глаза.

Темноту рассеивает свет магического шара, Барбару придавливает здоровенное мужское тело. Уж на что она не дюймовочка, но – мужик велик, сволочь такая. Он поднимается, отряхивается… и видит, что она смотрит на него, не сводит глаз. Во взгляде – лютая ненависть.

– Очнулась, стерва? Так вот, получи, – говорит он тихо-тихо. – Не всё тебе над людьми измываться, нужно и с тебя что-то поиметь, – он тянется к спущенным штанам, наверное – хочет надеть.

Барбара поднимает руку, очевидно собирается с силами и даёт ему пощёчину, да не простую, у него на щеке мгновенно появляются ожоги.

– Ах ты ж, – он бьёт её – тоже по щеке, а смотрящая сверху я забываю дышать.

Роется в сумке, достаёт какой-то флакон и разжимает ей зубы. В горло льётся вязкая жидкость, глаза Барбары закатываются.

Голова заваливается на бок, и она смотрит в стену невидящим взглядом. Мужик тоже смотрит… но вдруг меняется в лице, отшвыривает флакон и принимается хлестать её по щекам.

– Не смей умирать, ясно тебе? Живи и мучайся, поняла? Сейчас, так я и дал тебе подохнуть! Рано ещё!

Но голова мотается из стороны в сторону, дыхания не слышно, да его и нет.

Мужик, забыв про спущенные штаны, снова роется в сумке, и достаёт кристалл на цепочке. Начинает водить им над неподвижным лицом.

– Оживай… оживай, дрянь, ведьма, кому сказал…

Не происходит ничего. Тогда он добывает где-то в недрах одежды иглу и протыкает себе палец, и намазывает кровью поверхность кристалла. Тот начинает светиться и отбрасывать блики во все стороны. Светится, светится… луч достигает меня, так и смотрящей с потолка, и я ощущаю удар.

И больше не ощущаю ничего.

… Я проснулась в темноте. У меня болело всё – голова, сердце, что-то ещё внутри. Пустота подступала и хватала за горло. Я ревела.

– Эй, ты чего? – шёпот сбоку.

Точно, я ж не одна. Я ж с этим, как его, Лео.

– Сон… дурной… приснился, – говорю я.

И тут до меня доходит, что я сказала – как сон приснился? Сон про Кристинку и мою квартиру? И о том, что я умерла? И потом ещё о том, что умерла Барбара?

Я сидела на постели и ревела в три ручья. В это невозможно поверить, но кажется, придётся. Никакой это не сон, это явь, это теперь у меня такая явь. Я свернула себе шею на той лестнице, меня похоронили. Дома у меня больше нет, там хозяйничают Кристинка с семьёй. И меня больше нет. И Барбары больше нет, потому что вместо неё – теперь я. Она умерла от передозировки сонного зелья, а я заняла её тело. Куда делась её душа – я предпочитала не думать.

И я не забыла свою жизнь, я всё отлично помню. О себе. А о Барбаре – нет. Но уже и не важно, кажется, потому что её – нет, я – здесь, а дом мой – там, да и его тоже нет. Ничего нет, совсем ничего.

– Так, птичка Барбара, тебя ведь Барбарой зовут? – разделивший со мной постель поклонник сел рядом и обнял меня. – Чего ревёшь? Что там было, в том сне?

– Конец… всему. Всей моей жизни. Я думала… сплю, а всё по правде, – бормотала я невразумительное.

– Конечно, по правде, куда уж правдивее, – соглашался он. – Но твоя жизнь продолжается. Кем бы ни были твои враги – они не сильнее, чем мы. Мы все, кто здесь есть. А ты прекрасна, я не зря говорю, что ты прекраснейшая из известных мне дев, слышишь?

Он усадил меня на колени, и гладил по голове, а потом ещё и целовал. Целовал, как самый что ни на есть восхищённый мужчина.

– Танцевать ли, убивать – ты прекрасна и смертоносна. Второй такой нет, веришь, Барбара?

– Меня зовут Варя, – всхлипнула я.

– Можно и так, – улыбнулся он.

Одной рукой гладил спину под сорочкой, второй – легко касался виска, провёл пальцем по скуле, обвёл линию губ.

– Ты просто невероятно прекрасна, знаешь это? И твоя жизнь продолжается, определённо продолжается. И я готов доказать тебе этот неоспоримый факт хоть сейчас.

Мне так плохо, как не было никогда – о нет, боль физическая ушла, а вот душу рвёт на кусочки. Но ему нет дела до моей души и её терзаний, он просто ласкает и уговаривает. И я… даю себя уговорить.

Потому что он живой и горячий. Потому что он… он добр и хорош, возможно – не ко всем и не со всеми, но со мной сегодня – определённо. Потому что если завтра мне предстоит жить среди мужчин и наравне с ними, то точно будет не до ласк, и не до объятий, и не до утешений.

А он ласков и горяч, и очень хочет меня, как я понимаю. И я… кажется, я тоже его хочу, прямо сейчас. Кажется, это называется так. Кажется, я всё-таки живу дальше.

Вари Лискиной больше нет – ни танцора, ни преподавателя, ни просто человека. И Барбары Ливарио тоже нет. Есть я – имя и тело одной, мозги и душа второй. А что такое эта я – мне ещё только предстоит узнать.

* * *

Варвара и Лео спали, обнявшись, до зари, и не слышали, как вернулся со стражи мальчишка-Стриж, как пробудилась чёрная стражеская крепость, как звали в трапезную, и как в рассветных сумерках во внутреннем дворе начиналась тренировка. Но после ночных приключений иначе не вышло.

Они не знали, и знать не могли, как вопила Сибилла, найдя в своей спальне перед рассветом остывшее тело, как она срочно, забыв обо всех договорённостях, отправляла гонца к мастеру Звездочёту. И как он явился сам, осмотрел тело, нашёл запутавшиеся в складках ткани цветочки гиацинта и ничего не понял. Потребовал позвать ему Барбару – но её и след простыл. Джемма рыдала и уверяла, что знать не знает, куда та делась. Ночью была у себя. А сейчас – нет, и только та одежда, в которой она вчера танцевала, на постели лежит. И нет, никто не видел, чтобы уходила. И охранники на входе не видели. Да, вроде бы Ночной страж к ней вчера приходил, но он ушёл один, и коня своего сам забрал, и никого с ним не было, и всё тут.

Мастер Звездочёт выслушал всё это, воздел руки к небесам и рассказал Творцу, какие безнадёжные глупцы окружают его, и выразил надежду, что Творец вразумит их когда-нибудь, ибо нет сил уже терпеть человеческую глупость. Затем нашёл некроманта и заплатил ему – чтоб расспросил тело и молчал обо всём, что узнает во время расспросов. Рассказ убитого поверг Звездочёта в глубокие раздумья, он велел избавиться от тела и отправился размышлять – в каком месте в его стройный план вкралась ошибка.

А Мастер Кракен не велел будить ни брата Лео, ни пришелицу, что он привёл ночью. Пусть спят, от отдохнувших будет больше толку.