Глава 18

Золото и багрянец…

Когда лето истаяло в жарком мареве и окончательно сдалось на милость осени, именно эти два цвета стали править на моем хуторе. Боги прошлись по воздуху наждачкой и заточили его до голубой прозрачности. Теперь он цеплялся за мои легкие северным холодком.

По утрам иней серебрил пожухлую траву у ручья да края деревянного колодца, — словно щедрый купец рассыпал мелочь на мою сельскую паперть.

Листья на березах горели червонным золотом и медью, отливая на солнце кровавым сиянием.

Я стоял на пороге своей новой кузницы, прислонившись плечом к косяку из толстенного дубового бревна, и вдыхал этот новый, преображенный мир.

Я, наконец-таки, чуял запах дыма ольховых поленьев, сладковатый дух опавшей, преющей листвы, терпкий аромат созревших где-то в саду поздних яблок… И, конечно же, неразбавленный букет СВОБОДЫ. Той самой, что я не выпросил, не вымолил, а выковал здесь своими руками, смешав с потом, кровью и железной волей.

Все мои парни — те самые, чьи раны я выжигал каленым железом и заливал хмельными отварами после кровавой бани у стен Гранборга, — давно уже оправились. Но никто не рвался обратно под тяжелое крыло Бьёрна…

Отмазывались, отнекивались, говорили, что погостят до тинга, «а там видно будет». Я лишь кивал и не спорил. Их верные топоры и крепкие спины были единственной реальной валютой, что удерживала границы моих владений от посягательств Сигурда и его шелудивого, ядовитого отпрыска.

За эти месяцы я не просто встал на ноги. Я вдавил этот хутор в землю так, что он стал ее продолжением — крепким, нерушимым, живым.

Но вернемся к кузнице…

Прошлую постройку я снес до основания. Новая же оказалась просторной светлой и сложенной из отборных смолистых бревен. Высокий потолок ловил удушливый дым и выплевывал его в широкую трубу. Настоящие окна пропускали дневной свет. Мягкий и рассеянный. Слюда заигрывала с ним в бирюзовом танце. Благо месторождение этого славного минерала находилось неподалеку.

Я полностью переделал меха — теперь это была продуманная система из двух сшитых кожаных полостей с деревянными клапанами. Она приводилась в действие ножной педалью. Я сам, по памяти, выложил горн из найденной в ручье огнеупорной глины. Ее я смешал с толченым камнем. Теперь я мог не просто орать «дай жару!», а контролировать его. Чуть приоткрыл заслонку — ровный жар для ковки, открыл на полную — белое каление для плавки. Точность — наше всё!

Именно в этой кузнице я и родился заново.

Первым делом я сделал инструменты: топоры, что не тупились и не зазубривались после трех ударов по сырому дереву; пилы с правильной, переменной разводкой зубьев; прочные и острые лемеха для сохи.

Потом перешел к оружию. Для себя. Не на продажу. Это была моя визитная карточка. Мой opus magnum.

Понятное дело, я не стал акцентировать внимание на кольчуге — ее бы пришлось плести целый год, да и защищала она слабовато. Я решил сделать пластинчатый панцирь, вроде тех, что носили римские легионеры, но он был адаптирован под местные реалии. Стальные пластины, тщательно откованные, отшлифованные, подогнанные друг к другу на прочных кожаных ремнях, блестели как кусочки зеркала на солнце. Нагрудник с ребром жесткости, наплечники, защита бедер — все это я вплел в единый замысел…

Легче кольчуги, повышенная подвижность, а защита — в разы лучше!

Шлем я выковал с откидной наносной пластиной и кольчужной бармицей, прикрывающей шею и плечи.

Дошло дело и до меча.

У меня получился полуторный клинок с утяжеленной рукоятью, чтобы можно было рубить и в одну, и в две руки. Не тяжеленный, неуклюжий брус, а изящная, сбалансированная, страшная полоса стали.

Я потратил неделю, просто подбирая состав, методом проб и ошибок, тычась в темноту… Закаливал не в воде, от которой сталь становилась хрупкой, а в растительном масле и тюленьем жиру — чтобы была твердой, но упругой. Потом долго правил лезвие на точильном камне, доводя его до бритвенной, злой остроты. Он лежал у меня на коленях по вечерам, пока я, уставший, сидел у огня и смотрел на танцующие языки пламени. Имя ему я пока не придумал. Он был просто Оружием. Продолжением моей воли.

Но хутор — это не только кузница и доспехи. Это еще и жизнь. Настоящая, бурлящая… Обустроенная!

Я запустил водяную мельницу на своем ручье. Проект был чертовски сложен. Пришлось мастерить редуктор из мореного дуба и бронзовых штырей, чтобы передать вращательное усилие с горизонтального вала на вертикальный, к жерновам.

Но она заработала!

Мощный, ровный гул, а не скрип и стоны ручных жерновов. Теперь не нужно было часами молоть зерно в ступах, стирая ладони в кровь. Мои поля, засеянные по системе трехполья дали урожай, какого в этих суровых краях и не снилось. Рожь колосилась густо, а крупное полновесное зерно звенело от живительной силы.

Я перемолол его на своей мельнице в муку. Не в ту серую, грубую труху с отрубями и шелухой, что была у всех. А в настоящую, мелкого помола…

Запах свежеиспеченного, пористого и румяного хлеба из моей новой печи сводил всех с ума в округе.

Не оставил я без внимания и свой скотный двор… Добавил к нему несколько выносливых коров и десяток овец с густой шерстью — породистых, сильных, не местных заморышей. Я выменял их на пару своих топоров и три кинжала у заезжих ботландских купцов.

Ко мне потянулись местные. Сначала робко, с опаской, косились на моих суровых друзей у ворот. Потом — все смелее, с надеждой.

— Рюрик, а нельзя ли нам зерно смолоть? Мы заплатим! Монетой или работой!

Я не отказывал. Брал недорого. Часто — просто за помощь в заготовке дров или в строительстве. Мой хутор быстро стал центром округи. Сюда несли зерно, здесь чинили инструмент, здесь спрашивали совета, как лучше сохранить урожай или вылечить хромую лошадь. Я невольно стал тем, кем должен был стать — просветителем. Избавителем от проблем. Точкой опоры.

Конечно, не все шло гладко…

Сигурд и Ульф не дремали. Их злоба клокотала подземным огнем — невидимым, но готовым прорваться наружу в любой момент. То ночью забор сломают, то корову испортят, подпустив ей какую-то дрянь в корм. Пару раз пытались поджечь амбар с зерном. Но мои парни — Эйвинд, суровый и надежный Хальвдан, молчаливый и сильный Гуннар и юркий, как ласка, Ивар — несли сторожевую службу, как на передовой.

Мы выставили скрытые посты, натянули веревки с глиняными колокольчиками по периметру. Всех «ночных гостей» мы либо тихо прогоняли, либо, если те лезли с оружием, отправляли к праотцам. Без лишнего шума. Трупы бесследно исчезали в топких болотах за хутором. Война была тихой, грязной, но я давал сдачи.

Также меня вызывали на хольмганг. Целых три раза. По самым надуманным и унизительным поводам: «не так посмотрел на мою жену», «спина твоя мне не понравилась», «дышишь слишком громко».

Я выходил.

Вся моя новая техника — причудливая, смертоносная смесь исторического фехтования, армейского рукопашного боя и дикой, животной ярости выживания — творила чудеса против грубой силы местных бойцов. Я никого не хотел убивать. Но и не церемонился. Двоих я ранил — одному сломал руку, другому рассек бедро — и забрал их оружие и доспехи как трофей по праву победителя. Но одного всё же пришлось зарубить…

Это был очередной подставной ублюдок от Сигурда. Он кинулся на меня с диким воплем. Но его участь была предрешена.

Чуть позже его отец, седой и побитый жизнью бонд, попросил у меня обратно затрофееный топор — это была их семейная реликвия. Мне было жаль старика, и я отдал оружие без каких-либо сомнений. Родители не должны жить дольше своих детей…

— Больше своих сыновей на убой не посылай. — сказал я ему тогда без эмоций. — В следующий раз топор не верну.

Он ушел, не поднимая глаз. И больше его сыновья ко мне не приходили.

Слухи обо мне гадюками ползли по Гранборгу и окрестностям. Что я колдую с железом. Что продал душу темным альвам за урожай. Что моя мельница крутится силой проклятых душ. Ульф усердно сеял эту плесень, шепчась по кабакам и на посиделках со своей дружиной.

Но была и другая молва. Тихая, но упрямая. О том, что я справедлив. Что я делюсь хлебом. Что я вылечил сына бонда Йормунда от лихорадки, от которой отходили все местные знахари. Что отдал последний мешок зерна голодающей семье, у которой Сигурд вытребовал последнее в счет вейцлы. Гранборг и вся округа раскололись надвое. Одни — за Сигурда, старую, проверенную, пусть и тяжелую мощь. Другие — за меня, новую, странную, пугающую, но дающую реальную надежду силу.

Пару раз меня навещал Асгейр. Он передавал весточки от Астрид. Короткие… На бересте… С неровными, торопливыми буквами: «жду»; «верю в тебя»; «скучаю по твоим песням». Я хранил их в кожаной ладанке на груди, рядом с обсидиановым камнем.

Отвечал тем же.

Через рыжего хитрого старика до меня также доходили скупые вести от Бьёрна.

Конунг был, вроде бы, доволен моими успехами — больше зерна, больше железа, крепкий тыл. Но в его посланиях сквозила злость на мой самовольный поход к землям Ульрика Старого.

Я, через Асгейра, осторожно нащупывал почву: а что, если я смогу заключить с Ульриком союз? Не войной, а миром? Добрым словом и выгодой? Бьёрн в ответ молчал. Как могильный камень. Может, он сам метил на его земли? Считал их своей законной добычей? Я не знал. Эта неизвестность, эта каменная стена молчания со стороны моего конунга тяготила меня больше, чем открытая злоба Сигурда.

А большой тинг тем временем приближался. И мне нужно было к нему хорошенько подготовиться. Игра шла на повышение. И ставкой в ней была вся моя новая жизнь.

Вечер выдался тихим и холодным. Воздух звенел от свежести. Мы сидели у меня в горнице — я, Эйвинд, Хальвдан, Гуннар и Ивар. Дом я отстроил капитально — не лачугу, а настоящую, на совесть срубленную избу с большой печью-каменкой, с грамотно сложенным дымоходом (моя особая гордость!), с крепкими, окованными железом дверьми. На столе стоял глиняный кувшин с яблочным сидром собственного приготовления. Рядом с ним в деревянной плошке дымились румяные лепешки из моей муки.

— Тинг — дело нешуточное, Рюрик. — хмуро произнес Эйвинд. Он щедро плеснул себе сидра в кубок и сделал глоток. — Это вам не на мельнице зерно молоть. Сигурд и Ульф выступят единым фронтом. Будут давить. Авторитетом, традицией, ложью. Что ты им противопоставишь?

— Правду, — пожал я плечами, отламывая кусок лепешки. — То, что я сделал здесь… Видят все.

Хальвдан фыркнул. Его лицо, изуродованное старым шрамом от уха до подбородка, исказилось в подобии усмешки.

— Правду на тинге покупают серебром и железом. Или силой родичей. У Сигурда и того, и другого — воз и маленькая тележка. А у тебя — доброе имя да дюжина крепких воинов. Немало, но… маловато будет. Против ярла-то…

— Не совсем так, — встрял Ивар, вертя в руках деревянную чашку. Его цепкие, быстрые глаза блестели в свете огня. — У Сигурда власть держится на страхе. А у нашего Рюрика… уважение. Многие бонды, даже те, кто его побаивается, ему должны. Кому с молотьбой подсобил, кому инструментом помог, кому — советом. Надо это использовать. Превратить долги в поддержку.

Гуннар, будучи вечно мрачным великаном, просто кивнул. Он нарезал вяленое мясо тонкими ломтиками с каким-то садистским упоением.

— Нужно устроить большой пир. Прямо здесь. Пригласить всех, кто колеблется. Кто смотрит и на Сигурда, и на тебя. Угостить их так, как не умеет никто в этой округе! Напоить так, чтобы они забыли, как зовут их отцов. Сделать их своими друзьями! Чтобы им стало стыдно голосовать против тебя.

— И отправить гонцов, — добавил Эйвинд, хлопнув ладонью по столу. — Быстрых, как ветер. На Буян. К Асгейру. К Торгриму-кузнецу. К самой Астрид, пусть она пробьется к дядьке. К другим дружинникам, что были с нами в походе и относятся к тебе хорошо. Пусть знают, что тут творится. Пусть Бьёрн знает, как его наместник хозяйничает. Нужны люди, которые встанут там, на тинге, и скажут за тебя слово, если возникнет нужда. Иначе Сигурд просто задавит тебя одним своим видом и голосом. Авторитет старого ярла — страшная сила.

Я слушал их, и кусок хлеба застревал у меня в горле. Они говорили о вещах, к которым я еще не успел привыкнуть. Я думал об урожае, о качестве стали, о КПД мельницы. Они думали о людях. О связях. О политике. Это была другая война…

— Хорошо, — сказал я, делая глоток сидра. На вкус он был терпким и кислым. — Мы подготовим пир. Самый большой пир, что видела эта долина. Чтобы его вспоминали следующие десять зим!

Ивар усмехнулся.

— А чем поить будем, предводитель? Этим кислым сидром? Или детским элем, что у всех есть? Поверь, слава о медоварах Сигурда гремит по всему Буяну уже многие годы. Это настоящие трактирные мастера, способные уложить каждого из нас одной каплей! Нужно что-то… особенное. Что-то, что пошатнет их репутацию.

У меня была идея. Рискованная, почти безумная. Но другого выхода не было. Нужно было ошеломить. Поразить.

— Поить будем моим напитком. Таким, какого здесь еще не пили. Чистым огнем. И называется он «самогоном».

Наступило задумчивое молчание. Все четверо уставились на меня.

— Это какое-то колдовство? — осторожно спросил Хальвдан, и его рука непроизвольно потянулась к амулету на шее.

— Нет, — я улыбнулся, чувствуя, как во мне просыпается азарт экспериментатора, берущегося за сложную задачу. — Никакой магии. Только тепло, пар и холодная вода. Ловкость рук, брат. Просто ловкость рук и душа викинга!

Самогонный аппарат…

Как его собрать здесь и сейчас, имея под рукой лишь примитивные инструменты и обрывки знаний из далекого будущего? Это была непростая задача.

Я взял большой медный бак — когда-то в нем солили мясо, потом он валялся в развалинах на окраине хутора. Невероятное расточительство бывших хозяев! Я вычистил его до блеска и нарек перегонным кубом.

Крышку к нему я выковал сам из листовой меди, тщательно подогнав по краям, чтобы пар не уходил впустую. В центре проделал отверстие и впаял в него длинную медную трубку — будущий змеевик. Пайку пришлось делать оловом, это было слабое место, но иного выхода не было.

Змеевик я согнул плотной спиралью и поместил в бочонок, который должен был постоянно охлаждаться проточной водой из ручья. Для этого я проделал в бочке два отверстия — для входа и выхода воды, врезав в них деревянные патрубки.

Второй конец змеевика я вывел наружу — это был носик, откуда должен был капать готовый, очищенный продукт.

Все соединения, все щели я промазал густым тестом из ржаной муки — это был единственный доступный герметик, который мог хоть как-то держать высокое давление пара.

Готовое изобретение выглядело как порождение безумного алхимика или сумасшедшего инженера. Мои парни обходили его стороной, с суеверным страхом.

— Уверен, что это не колдовство? — не унимался Хальвдан, пялясь на медные трубки.

— Видишь руны? Слышишь заклинания? — отмахнулся я. — Это всего лишь медь, огонь и вода. Никакой магии.

В бак я залил брагу — забродивший ячменный солод с водой, в которую добавил немного дрожжей, выведенных из хмеля. Разжег под ним ровный, сильный огонь. Все замерли в ожидании.

Через какое-то время бак начал шипеть, от соединений пошел сладковатый, хлебный запах. Потом из носика покапала мутная и гадко смердящая жидкость — «голова». Её я аккуратно слил в отдельную миску — она была ядовитой. Потом, наконец, пошла основная фракция — прозрачная, как горный хрусталь, жидкая, с едва уловимым запахом. Капля за каплей. Я подставил под нее чистый глиняный кувшин.

Резкий и обжигающий запах разнесся по всей кузнице, вытесняя привычные ароматы угля и металла.

Я обмакнул палец и лизнул. Огонь! Чистый, обжигающий, стремительный, с хлебным послевкусием. Тот самый. Крепость — под пятьдесят градусов, не меньше.

— Ну, что? Попробуете? — строго глянул я на своих первых дегустаторов.

Они с опаской, как звери, принюхались, потом сделали маленькие глотки. Эйвинд аж поперхнулся, его могучий, раскатистый кашель огласил двор. Хальвдан вытаращил единственный глаз, второй прикрывал шрам. Ивар просто покраснел, сел на землю и замотал головой.

— Что… что это за штука? — прохрипел Эйвинд, вытирая слезы. — Яд какой-то?

— Вода огненная, — сказал я, с наслаждением делая еще один глоток. Голова сразу стала легкой и ясной. — Самогон. Сила зерна, освобожденная огнем! Но главное — не увлекаться!

В тот же день двое самых быстрых и незаметных моих парней — Ивар и еще один юнец по имени Свейн — отправились в Буянборгс подарками и с вестью ко всем, кого мы помнили и кому доверяли. К Асгейру. К Торгриму-кузнецу, моему старому союзнику. К другим дружинникам, что хорошо ко мне относились. Также я вручил друзьям маленькую, тщательно свернутую бересту — для Астрид. Там было всего три слова: «Скоро. Жди. Люблю». А большего и не надо…

И мы начали готовиться к пиру.

Пригласили всех. Не только друзей и соседей. В первую очередь — тех, кто колебался. Кто смотрел и на Сигурда, и на меня, не зная, куда склониться.

Многие пришли с опаской, любопытством и недоверием. Мои парни встретили их у ворот как радушные хозяева. Улыбки, шутки, хлопки по плечу. Я вышел к ним в простой льняной рубахе, подпоясанной ремнем, без оружия. Свой в доску…

Пир удался на славу. Я зажарил на вертелах двух откормленных баранов — шашлык по-рюриковски, в маринаде из дикого чеснока, горчицы и лесных ягод с терпким, кислым вкусом. Накрыли длинные столы прямо во дворе, под чистыми осенними звездами. Было шумно, тесно, весело. Люди, сначала скованные, понемногу расслаблялись.

Но главным, конечно, был самогон. Я наливал его небольшими порциями в маленькие деревянные чарки.

Реакция была предсказуемой и одинаковой. Сначала — шок, глаза на лоб. Потом — всеобщий кашель, слезы и удивленные возгласы. Потом — дикий, неподдельный восторг. Этот напиток срабатывал лучше любого дипломата. Он растворял льды недоверия, смывал наносную вражду. Стеснение испарялось вместе с алкогольными парами. Разговоры становились громче, смех — искреннее, а песни — задушевнее. Я не жалел «огненной воды». Подливал всем, кто просил.

Сначала мои парни затянули боевые, суровые саги о подвигах предков. Потом местные бонды подхватили свои деревенские протяжные и меланхоличные. Потом все смешалось в веселом и пьяном хаосе. Девушки из соседних хуторов, пришедшие с отцами и братьями, смотрели на меня с явным и нескрываемым интересом. Я улыбался всем, шутил, но держался в стороне. Мое сердце было далеко, и оно было занято одной рыжеволосой красавицей.

За полночь половина гостей спала богатырским сном прямо на свежей соломе, расстеленной в стороне. Другая половина, шатаясь, клялась мне в вечной дружбе и верности.

— Придешь на тинг, Рюрик, — говорил мне толстый, раскрасневшийся бонд Йормунд, — мы за тебя слово замолвим, если что не так пойдет! Все, как один! Сигурд нас уже достал своими поборами и спесью!

Другие кивали, поддакивали. И я видел в их глазах не пьяный блеск, а настоящую благодарность.

Я победил и приобрел сторонников… Как и задумывал.

На следующий день, когда мы с тяжелого похмелья разбирали последствия грандиозного пира, к хутору подъехал Сигурд.

И не один. А с двадцатью своими хускарлами. В полном боевом облачении, с щитами, в кольчугах, с топорами на плечах. Солнце, поднявшееся над лесом, злобно поблескивало на стальных наконечниках их копий. Они остановились у ворот, как мрачная, молчаливая туча.

Мои парни, несмотря на вчерашнее веселье, мгновенно схватились за оружие, заняв позиции у забора. Я вышел вперед, нарочито медленно, отставив в сторону свой топор.

Сигурд окинул взглядом мой хутор — крепкие, новые постройки, дым из кузницы, полные, туго набитые амбары, ухоженные поля. Он видел, что я значительно преуспел с последней нашей встречи. И ненавидел меня за это лютой, слепой ненавистью.

— Рюрик, — раздраженно буркнул он. — Я пришел за вейцлой. Пора платить подать своему ярлу. За весну и лето.

Он назвал сумму. Завышенную. Втрое, если не впятеро против обычного. Это был открытый, демонстративный грабеж. И проверка на прочность.

Эйвинд, стоявший за моей спиной, яростно, по-звериному прошипел. Я слышал, как его пальцы с бешеной силой сжали рукоять топора.

Я посмотрел на Сигурда. На его воинов — сытых, злых, уверенных в своей силе. Драться сейчас — значило погубить все, что я построил. Это не входило в мои планы…

— Как скажешь, ярл, — сказал я спокойно. — Твоя воля, твой закон. Ты защищаешь эти земли, мы — кормим. Такова договоренность.

Я повернулся к своим. Их лица были искажены немой яростью.

— Эйвинд, Хальвдан. Сходите в амбар. Отсчитайте ровно столько, сколько просит ярл Сигурд. Ни зерном меньше. И положите ему отборное, с верхних закромов. Пусть другие парни помогут вам. Буду очень благодарен.

Они посмотрели на меня с предательской обидой. Но я был их другом. И за ними числились долги ценою в жизнь. Так что они послушались. Молча, сжимая зубы до хруста.

Мы молча, под присмотром холодных глаз хускарлов, грузили на подводы Сигурда тяжелые мешки с отборным зерном, вязанки с вяленой олениной, бурдюки с медом и моим сидром. Его воины смотрели на это с плохо скрываемой жадностью и злорадством.

Сигурд наблюдал, скрестив мощные руки на груди. Он ждал, что я взорвусь. Взбешусь. Обзову его грабителем. Дам хоть малейший повод для расправы.

А вот шиш тебе! Я был спокоен, как вода в глухом лесном озере. Внутри все кипело, но лицо я держал не хуже византийского дипломата.

Когда дань была погружена, Сигурд разочаровано фыркнул.

— До тинга, выскочка, — бросил он мне на прощание и развернул своего вороного жеребца в сторону Бранборга.

Ульф, сидевший рядом на гнедом коне, поглядывал на меня совсем иным взглядом. В нем злость в равной степени мешалась с испугом. Он понял, что я не лезу на рожон. Что я не поддаюсь на провокации. Что я играю в какую-то другую, непонятную ему игру, где главное — не сила удара, а выдержка и терпение. И это пугало его больше, чем любая ярость.

Они уехали, поднимая тучи рыжей осенней пыли.

Эйвинд подошел ко мне. Его лицо было багровым, жилы на шее вздулись.

— Зачем, Рюрик? Мы бы их… мы бы их…

— Мы бы их порубили, — холодно перебил я его. — Половину, может, и уложили бы. А потом приехали бы еще. И еще. Со всего удела. И стерли бы нас с этой земли, как говно с подошвы. Нет. Лучше заплатить. Сейчас. Спокойно. С улыбкой. Чтобы потом, на тинге, когда он будет кричать о моем неповиновении, я мог встать и сказать: «Я отдал тебе все, что ты просил. Больше, чем кто-либо. А теперь послушаем, чего ты достиг для этой земли, кроме поборов?». Весь Гранборг видел, какую непосильную дань он с меня содрал. Это оружие против него. Терпение, Эйвинд. Терпение и холодная голова — вот залог победы. Ярость — удел слабых.

Он смотрел на меня, и в его глазах боролись злость и смутное уважение. Но потом, тяжело вздохнув, Эйвинд кивнул. С неохотой. Но он все же согласился с моими словами.

Через пару дней мы собрались в путь. До тинга оставалось меньше недели.

Я оставил хутор на своих вольных работников — Торбьёрна и Эйнара. Я пообещал им свободу и долю в будущем урожае, если все будет в порядке. Кроме того, соседи — Йормунд и другие бонды, что стали моими сторонниками, — поклялись честью, что их родичи проследят за моим хозяйством.

Мы плыли на двух драккарах. На одном — Сигурд со своей дружиной и верными ему бондами. Они плыли мрачно, замкнуто, молча. Как на похороны. На другом — я, мои друзья и те, кто решил плыть со мной в качестве поддержки. Наш драккар на их фоне смотрелся более живым что ли… Люди смеялись, пели песни, перекрикивались.

Плавание давалось мне теперь легче. Я уже привык к качке и к соленому ветру, что бил в лицо и заставлял щуриться.

Когда мы стали приближаться к боргу Бьёрна, я уже стоял на носу в своем новом, отполированном до зеркального блеска доспехе. Я смотрел на приближающийся, знакомый до боли берег. Сердце билось часто и гулко, как барабан перед битвой.

Знакомые, пропитанные соленой водой причалы, крепкие дома, дым очагов, смешивающийся с осенним туманом. Все это грело душу.

Толпа на берегу радостно гудела. Среди встречающих особенно четко выделялся Бьёрн. Он щеголял в роскошном доспехе, с медвежьей шкурой на плечах, с массивной золотой гривной на шее. Рядом с ним стояла его жена Ингвильд, важная и невозмутимая. Они были взяты в кольцо отборных воинов. Их кольчуги и топоры ярко блестели на солнце.

А чуть в стороне, на огромном валуне над всеми возвышалась Астрид.

Она стояла, вцепившись длинными пальцами в складки своего простого шерстяного платья, и смотрела на подходящие корабли. Вглядывалась, искала меня глазами. И нашла.

Наши взгляды встретились через туманную водную взвесь. Она улыбнулась. Ослепительно, как самое яркое осеннее солнце, пробивающееся сквозь свинцовую пелену туч. Вся усталость, все тревоги, вся грязь, боль и кровь последних месяцев — все это ушло куда-то в один миг… Растворилось. Осталась только она. И ее свет.

Я почувствовал, что теперь смогу все. Перевернуть этот мир. Одолеть любого врага. Сдвинуть гору. Лишь ради одной этой улыбки.

Я подмигнул ей по-мальчишески. Она покраснела, смущенно опустила глаза, но счастливая сдержанная улыбка не сошла с ее прекрасного лица.

В этот самый момент я лопатками почувствовал неприятный взгляд, как укол иглы в спину. Обернулся.

И увидел Ульфа. Он стоял у самого борта своего драккара и сверлил меня многообещающим взглядом. Его обычно бледное лицо было перекошено настоящей, взрослой, лютейшей ненавистью. Он видел наш молчаливый разговор с Астрид. Видел мой новый интересный доспех. Видел моих преданных, боевых друзей. Видел, что я приплыл на тинг не как жалкий проситель, не как бывший раб, а как новая сила, с которой теперь придется считаться.

Он оскалился, обнажив мелкие острые зубы, и не сказал ни слова. Но я без труда прочитал на его бледных губах проклятие.

Я лишь коротко усмехнулся в ответ и повернулся к берегу. К Бьёрну. К Астрид. К моему будущему.

Лодка коснулась килем песчаного дна, и я с нетерпением спрыгнул на берег.