14

Незнакомый парень – кудрявый и симпатичный, плюхнулся на стул рядом со мной. Он начал доставать из рюкзака учебники и тетради, а я удивленно уставилась на него – кто это решил занять Борькино место?

– Привет! – сказал парень. – Говорят, ты вчера на конференции перед Западным ковеном выступала?

– Борька! – ахнула я, наконец-то узнав его. – Что это с тобой случилось? А где очки?!

– Поменял на линзы, – ответил он и весело пожал плечами.

Пока я ошалело смотрела на него, мимо проходила Зайцева – белобрысенькая, маленькая, и остановилась, хихикнув.

– Боря! Тебе идет! – похвалила она.

Анчуткин кивнул ей, и этот довольный, ленивый кивок поразил меня ещё больше. Так мог кивать… Царёв! В ответ на восхищение Машки Колокольчиковой!.. Но никак не ботаник-Борька!

– Так что с конференцией? – напомнил он.

– Вообще ничего интересного, – ответила я, думая о странности его преображения. Анчуткину в очках я сразу выложила бы о лебеде, но сейчас не смогла рассказать об этом. Что-то останавливало. – А с тобой что случилось? С чего вдруг линзы?

– Надоело, – он усмехнулся и открыл учебник.

Надоело… Я заерзала на стуле, будто села на кнопку.

– Боря, – позвала я тихо, и он вопросительно поднял брови, отрываясь от учебника, – а ты с бабушкой об отце поговорил?

По его лицу точно пробежала тень, и он снова уткнулся в книгу.

– Поговорил? – я схватила книгу за край, пытаясь отобрать.

– Да, поговорил…

– И что она сказала?

– Родители погибли. Отец точно погиб. В автокатастрофе. Ты ошиблась, Василиса. Не мешай, я повторяю параграф.

Не мешай… Ну-ну… Я отпустила учебник и напористо спросила:

– А петерсит?

– Но ты же слышала только про Намибию, – Анчуткин мотнул головой, и я разглядела, что глаза у него – карие, с янтарными пятнышками вокруг зрачка. Как будто в радужке плясали солнечные блики. – Мало ли каких диковинок в Намибии. Просто совпадение.

– Странное совпадение, – разозлилась я. Мне казалось, что Анчуткин прячет голову в песок, как страус. – Слушай, а почему бы нам не поговорить об этом с ректором? Сегодня вечером?

– Ты на интернате, – напомнил он. – А я сегодня вечером занят.

– Да оставь ты свою лабораторию хоть на вечер…

– Я в кино иду.

Если бы сейчас снова выполз умирающий лебедь, я была бы не так поражена.

– В какое это кино? – поинтересовалась я, полная дурных предчувствий. Сначала линзы… потом кино… – Ты же тоже на интернате!

– Меня на сегодня отпросила бабушка, – терпеливо пояснил он, избегая смотреть мне в глаза.

– А в кино ты с бабушкой собрался?

– Нет, – он вдруг решительно повернулся ко мне. – С Кариной.

– С Вольпиной? – зачем-то уточнила я, хотя других Карин в «Иве» не было.

– С ней, – он по-идиотски расплылся в улыбке и превратился в прежнего Анчуткина. – Я ее пригласил, и она согласилась. Представляешь?

– Хвостиком не завиляй от счастья, – сухо сказала я. – Как знаешь, Боря. Если тебе не интересно по отца, я сама спрошу Коша Невмертича.

– Ты домашку всю сделала? – Анчуткин прикинулся, что не услышал, и лихорадочно принялся листать тетрадь. – Я по последнему номеру сомневаюсь…

– Сомневайся дальше, – отрезала я и сама уткнулась в учебник, не видя ни одной строчки.

Вольпина! Поганка!

Я была уверена, что Борька ей совсем не интересен. Да она связалась с ним, чтобы лишний раз уколоть меня. И вызнать новых секретов. Ведь этот лопух всё расскажет!..

– Василиса, – робко потянул меня за рукав Анчуткин. – Ты как у ректора спросишь? Он сегодня в отгуле. Не спрашивай. Зачем тебе? Всё равно…

– А ты прямо всё знаешь о ректоре! – огрызнулась я. – Пусть в отгуле, я к нему домой загляну.

– Ты же на интернате! – переполошился он.

«И что? – хотела ответить я. – В первый раз что ли? Перелезу через ограду, поймаю такси – и на Гагаринскую».

Но вместо этого я сказала, помолчав:

– Точно, я же на интернате. Совсем забыла. Значит, буду ждать, когда Кош Невмертич появится на работе.

– Правильно! – Борька даже вздохнул с облегчением.

«Лопух, – подумала я злорадно. – Меньше знаешь – меньше знает Вольпина. Развлекайтесь там, в кино. А у меня свои дела».

Конечно, вопрос о том, жив отец Анчуткина или нет, волновал меня постольку-поскольку. Зачем волноваться, если самому Анчуткину это было по барабану? Но как предлог – сойдет. Значит, Кошенька взял отгул? Если опять для того, чтобы позажигать в розовом слонике с какой-нибудь лисичкой, то вечер томным не будет. Василиса Опасная обещает.

После занятий я неторопливо и с удовольствием поужинала – тем более, что Вольпиной не было в столовой, и её «конфетки» вели себя смирнее овечек, предпочитая даже не смотреть в мою сторону, а потом пошла в комнату общежития, но отдыхать не собиралась.

Толстовки у меня больше не было, хотя сейчас она очень бы пригодилась, но вместо неё я надела спортивную куртку. Джинсы, кроссовки, памятная бейсболка, которую мне вернул Кош Невмертич – и вот уже из зеркала на меня смотрит прежняя Васька Опасная. Я шмыгнула носом, входя в образ, и улыбнулась. Пусть с виду я – прежний сорванец, но если ректору вздумается снова расстегнуть мою рубашку…

Нет, экстравагантным розовым бельем я не обзавелась – кто бы пустил меня прогуляться по магазинам? Но теперь никаких незабудочек и розочек. Белые кружева – очень неплохо. Можно сказать – классика. Кош Невмертич всегда так строго и со вкусом одевается, должен оценить.

Тут я одёрнула себя, напомнив, что официальная версия моего побега – вызнать про отца Анчуткина. Помочь другу выяснить правду! И если Кош Невмертич решит и дальше разыгрывать из себя статую – ну и ладно. Не очень-то и хотелось.

Я воинственно вздернула подбородок, но сразу понурилась. В том-то и дело, что хотелось. Очень хотелось. И вспоминая о поцелуях в ректорском кабинете, я улетала куда-то очень далеко – не в иллюзию, а в какую-то неведомую страну, где всё было золотым и серебряным, и бриллиантовым, притом.

Ладно, Вася. Хватит лирики, пора переходить в наступление.

Выскользнув из комнаты, я добралась до заднего двора «Ивы» боковыми коридорами и лестницами, которыми почти не пользовались студенты. Небо хмурилось, и ветер шевелил кусты бузины, безжалостно играя ветками. Я натянула бейсболку поглубже на уши, чтобы не слетела, и в два счета перелезла через забор.

На мостике видала я их оградительные щиты и запирающие заклятия! Сами говорили, дорогие преподы, что жар-птицу нельзя удерживать. Вот жар-птица и вылетела из гнездышка. Расправить пёрышки.

Только тут я подумала – а почему бы не полететь? Зачем брать такси, плестись по ночному городу, если можно превратиться в птичку и добраться до Гагаринской минут за десять? Эх, Вася, Вася! Далеко тебе до волшебника.

Конечно, в этом году мы ещё не практиковали превращения, но даже Анчуткин справлялся, а я уже не та Вася-квася, которая чувствовала себя лягушкой. Так… заглянуть в своё сердце, окунуться в душу и грянуться оземь… Я уже собиралась кувыркнуться, но тут заметила внушительную фигуру, топавшему к зданию института со стороны парковки.

Быков!..

Я успела юркнуть за угол ограды и присела, прячась за кустами. Пусть зайдет в институт, чтобы не спалил…

Но Быков не торопился заходить во двор, а встал перед калиткой и задумчиво смотрел на неё.

Чего это он?! Может, увидел, что я нарушила оградительные заклинания?.. Пока я раздумывала, что делать – попытаться сбежать или отсидеться, из института вышел профессор Облачар. Быков помахал ему рукой, и Облачар суетливо сбежал по ступеням, засеменив к калитке.

Ага, понятно. Быков ждет профессора. Вот уж – друзья, как медведь и свинья.

Я тут же поругала себя за неуважение к Облачару – всё-таки, он неплохой дядька, тем более, превращается в призрачного волка, а не в свинью…

Облачар открыл калитку, перекинулся с Быковым парой слов, и направился к метро, а Быков… зашёл во двор. Я хихикнула – так это забавно выглядело. Как Быков стоял возле калитки, дожидаясь, пока профессор её перед ним распахнет. Этих волшебников точно без поллитры не понять.

Дождавшись, когда Быков скроется в здании, я выбралась из укрытия и сосредоточилась на превращении. Заглянуть в сердце… и кувыркнуться…

Всё получилось – так же легко, как на соревновании с «приматами». Я взмыла в небо, шалея от свободы и лёгкости, которую получила в новом, птичьем теле. Позабыв, куда собралась лететь, я какое-то время бестолково носилась над городом, наслаждаясь упругим ветром в лицо.

Но уже через четверть часа в мышцах появилась тяжесть, и я поняла, что летать – ничуть не легче, чем танцевать. Пожалуй, сделать тройное сальто проще, чем махать крыльями, как мельница. Тем более – с непривычки. Я попробовала планировать, чтобы хоть немного дать мышцам отдохнуть, но получалось плохо – меня сразу тянуло вниз, кирпичиком.

В конце концов, злая и раздосадованная, я приземлилась в парке и, кувыркнувшись в зарослях сирени, снова стала человеком.

Фу ты! Сколько времени зря потеряла. Лучше бы сразу взяла такси.

До Гагаринской я добралась уже в сумерках, но до дома не доехала, потому что у машины спустило колесо. Таксист по-честному взял с меня меньше, чем просил сначала, и я отправилась к дому ректора через дворы, решив срезать путь.

Сунув руки в карманы, я шла, глядя под ноги, и раздумывала, что скажу, когда появлюсь перед Кошем Невмертичем. Самое главное – не вести себя, как влюблённая соплюшка. Сначала позвонить – никаких взломов! Ну, или постучать – как получится. А потом всё чётко и по делу. Так и так, отец Анчуткина жив, вы что-то скрываете, Борька имеет право знать…

Но чем ближе я подходила к дому со стеклянным куполом, тем больше таяла моя решимость. Я начала дрожать, как осиновый листочек, и всё чаще вспоминала, как горели глаза ректора, когда он целовал меня, и как стучало его сердце под моей ладонью…

Я не услышала ни шагов, ни шороха, ни подозрительных голосов, но вдруг что-то словно стукнуло в мозг – опасность! Мне приходилось ходить по ночным городским улицам, и я всегда нормально ладила со шпаной, а если случалось нарваться на кого-то посерьезнее – храбро улепётывала, и никто меня ни разу не догнал. Но сейчас было что-то другое. Будто я шла не по дворам мимо жилых домов, а по тоненькой веревочке, натянутой между небоскребами. Все любовные переживания разом отошли на задний план, и я сделала вид, что поправляю бейсболку, а сама быстро оглянулась, обшарив двор взглядом.

Никого.

Только одинокий фонарь тускло горел на другой стороне двора.

Чудится мне, что ли?

Но тревожный колокольчик звенел всё громче и громче, и я ускорила шаг, потому что до дома Коша Невмертича оставалось всего метров тридцать…

Чёрная тень налетела на меня сбоку и сверху, сразу повалив на землю. Звонко лопнул фонарь, и двор погрузился в темноту – будто меня с головой сунули в мешок.

Кто-то вцепился мне в горло, всё сильнее сжимая пальцы. Лёгкие болезненно загорелись, я широко открывала рот, но в меня вцепились железной хваткой и душили – жестоко и… намертво!..

В панике я попыталась разжать руки нападавшего, но только бестолково зацепилась за что-то холодное и колючее, порезав палец.

Несколько секунд мы бешено боролись, и я поняла, как мне повезло, что напавший оказался маленьким и щуплым. С горем пополам, мне удалось дотянуться и схватить его за волосы, и он ослабил хватку.

Быков!..

С чего-то мне припомнился Быков, и я ударила нападавшего колдовской силой, метя в мозжечок.

Чёрная тень всхлипнула и улетела куда-то на детскую площадку, к качелям. Кашляя и пытаясь вздохнуть, я бросилась прочь сначала на четвереньках, а потом вскочила на ноги и помчалась через арку.

Пулей я пробежала оставшееся до дома ректора расстояние, взлетела на крыльцо и вломилась в дверь, позабыв про звонок и «постучать». И только тут силы оставили меня, и я упала на колени, раскашлявшись так, что казалось лёгкие вывалятся наружу.

На втором этаже хлопнула дверь, кто-то промчался по коридору, перемахнул через перила, минуя ступеньки, и вот уже ректор «Ивы» подхватывает меня на руки – всё в лучших традициях голливудских мелодрам.

Мне удалось вздохнуть нормально, но в объятиях Коша Невмертича дышать нормально совсем не хотелось, и я томно – как девушка агента 007 – упала ректору на грудь, изобразив обморок. Сейчас он унесет меня в спальню, уложит в кровать, а там…

– Краснова! Не притворяйтесь!

В его голосе совсем не было сочувствия или волнения, и я угрюмо отстранилась, потирая ноющую шею.

Кош Невмертич стоял передо мной почти голый – не считая «боксёров». На этот раз они были не чёрные, а синие, с красными лампасиками. Я втайне этому порадовалась – ещё одного «розового слоника» я точно бы не пережила. Хватит слоников, дорогой Кош Невмертич, потому что никто вам…

– Что случилось, Краснова? – ректор схватил меня за подбородок, заставляя поднять голову, и коснулся моей шеи. – Это что такое?!

– Напали, – пожаловалась я, но вместо привычного голоса услышала какой-то невообразимый хрип и снова раскашлялась.

– Кто? Где? – Кош Невмертич встряхнул меня для верности. – Быстро! Кто и где?

– Там, во дворе… – просипела я с трудом, – кто-то маленький… чёрный…

– Сиди здесь! – ректор указал в сторону кухни, и я только заметила, как мелькнул пятнистый кошачий хвост.

Всё-таки гепард… Я села прямо на пол, прислонившись спиной к стене, и неожиданно заплакала. То ли от запоздалого страха, то ли оттого, что ректор бросил меня. То ли оттого, что все намерения пропали впустую. Собралась быть взрослой и деловитой, а опять повела себя, как подросток с проблемами. А ведь я уже давно не подросток… Только с проблемами…

Никто не мог меня увидеть или услышать, но я сдерживала рыдания и давила ладонью на глаза, будто пытаясь заставить слёзы убраться обратно. Что-то царапнуло щеку, и я с удивлением посмотрела на свои руки. За манжету куртки зацепилась какая-то цепочка с подвесками из розовых бусинок. А это что такое?..

Я с удивлением разглядывала странную вещицу, а потом меня словно обожгло – Вольпина!.. Такой же браслетик я видела у нее!.. Розовые бусины – точно, никаких сомнений!.. Наверное, я сорвала с нее браслет, когда мы боролись… вот и порез на пальце…

Дверь распахнулась, и ввалился ректор – уже в человеческом облике, голая грудь в капельках пота, волосы взъерошены, в руке – моя бейсболка, которую я потеряла во время драки, а взгляд – мама дорогая…

Невольно втянув голову в плечи, я спросила – вернее, прохрипела:

– Догнали?

– Не догнал, – ответил он зло, пристраивая мою бейсболку на вешалку, где красовалось его безумно элегантное полупальто – черное, с крохотным серебряным черепом на отвороте воротника. – Но то, что там был кто-то из волшебников – без сомнений. Там следы магии везде. Вокруг двора – заградительное поле, чтобы кроме тебя никто не вошел, фонарь разбили… Узнала кто это был?

– А я и так знаю, – сказала я, протянув ему цепочку с бусинами на ладони. – Это браслет Вольпиной. Вот, а вы мне не верили.

– Какой браслет? – спросил Кош Невмертич.

– Вот этот! – я указала на свою ладонь и замолчала, вытаращив глаза и открыв рот. В моей руке вместо обрывка браслета лежало серое, с черными прожилками перышко.

– Чудесный браслет, – кивнул Кош Невмертич и поднял меня на ноги, подхватив под мышки. – И боевое ранение, как я вижу. Пошли в кухню и всё мне расскажешь. Заодно, рану твою обработаем.

– Да что рассказывать?! – возмутилась я, пока он перекисью водорода смазывал ранку на моем пальце. – Это была Вольпина! И браслет её! Просто сейчас он… превратился почему-то…

– Садись.

Я вскарабкалась на высокий стул, а ректор открыл холодильник, достал бутылку с водой, снял с подвесной подставки два стеклянных бокала и наполнил их до краев.

– Пей, – приказал Кош Невмертич, и сам залпом осушил один из бокалов.

Мне не хотелось пить, но я послушно сделала пару глотков, а потом не заметила, как выпила всё. Дышать сразу стало легче, боль в горле отступила, зато сердце болезненно заныло.

– Вы в отгуле? – спросила я, стараясь говорить небрежно.

Ректор посмотрел на меня, а потом усмехнулся:

– Я один, если тебя это интересует.

– С чего вы взяли? – сварливо сказала я, со стуком поставив бокал. – Один – не один, ваше дело. Лучше бы поинтересовались, как я себя чувствую,

– Зачем спрашивать? Я вижу, что с тобой всё чудесно, – ответил Кош Невмертич, – актерские способности на высоте.

– Вы мне не верите?! – вспыхнула я. – На меня в самом деле напали!

– Я про обморок, – вежливо подсказал он. – А вот нападение… – он бросил на меня колючий взгляд, плеснул в бокалы ещё воды и жадно напился. – Так кто позволил тебе покидать «Иву»? Что замолчала?

Отмалчиваться было глупо, и я рассказала историю своего побега.

– Красота! – похвалил Кош Невмертич. – Значит, ты развлекалась полетом на незащищенном пространстве и без присмотра преподавателя? И что теперь с тобой делать? На цепь посадить, чтобы не искала приключений на свой хвостик? Ты хоть понимаешь, что чудом осталась жива?

– Жар-птицу нельзя ограничивать, – торопливо сказала я, боясь поднять голову и посмотреть ему в лицо. Было отчаянно стыдно. Идиотская история про глупую маленькую студентку. То есть по годам-то она – взрослая, а по мозгам – малолетка. Только ремня не хватает.

– Как мы заговорили! – восхитился ректор. – Что ж, придется наказать не тебя, а весь персонал, кто сегодня дежурил в «Иве». Студентка сбежала – и никто не заметил. Каждому будет выговор, лишение премии и занесение в личное дело. В пятую графу.

– А что там в пятой графе? – спросила я виновато.

– Копилочка.

– Какая ещё копилочка?

– Для Особой тюрьмы.

С перепугу я уронила бокал, он жалобно звякнул о край стола и разлетелся на мельчайшие осколки.

Кош Невмертич вздохнул, махнул рукой, и осколки привычным мне путем смелись к стене.

– За что же в Особую тюрьму? – проблеяла я. – Это не такое уж нарушение…

– Дай сюда перо, – ректор протянул руку, и я торопливо передала ему серое пёрышко. – Явно птичий оборотень, – задумчиво сказал он, покрутив перо в пальцах. – Отправим на экспертизу, чтобы определить вид. Но мне кажется, это – утка.

– Это Вольпина!

– Я проверю, – сказал он, внимательно посмотрев на меня. – Но как по моему мнению, в голове Красновой слишком много Вольпиной.

Он мне не верил, хотя и говорил обратное. Я опять закипела злостью и обидой и сказала язвительно:

– А в вашей голове – слишком много кого? Что это было, тогда в кабинете?

Ректор задумчиво гонял в бокале капельку воды, и я догадалась, что не услышу ответа.

– Наверное, мне всё приснилось, – проворчала я. – Но почему тогда вы постоянно от меня убегаете?

Он невесело усмехнулся, положил серое перышко на блюдце и прикрыл бокалом, перевернув его ножкой вверх.

– Увы, Краснова, от вас мне точно не убежать.

– Увы?! Значит, жалеете? – больше всего меня расстроило, что он опять начал мне «выкать». Да что это такое! Шаг вперёд и два назад!

– Вы хотели поговорить об этом? – взгляд ректора стал таким холодным, что у меня заломило зубы. – Пришли ко мне ночью, чтобы упрекнуть, пристыдить?

– Вообще-то, я пришла из-за Анчуткина, – раздраженно сказала я. – Вернее, из-за его отца. Ведь он жив?

– Совать нос в чужую семью – дело неблагодарное, – предостерег меня Кош Невмертич. – Я посоветовал бы вам остановиться.

– Борька имеет право знать!..

– Советую остановиться, – произнес ректор тихо.

Надо было предполагать, что ничего из этого не получится. Разговаривать с ним – всё равно, что пытаться рисовать на воде. Без толку. И получается, всё зря – мой побег, то, что я летела к нему, что меня чуть не придушили...

– А если не остановлюсь, то что?! – я вскочила, неловко толкнув стол, и второй бокал чуть не отправился на пол вслед за первым, но Кош Невмертич успел его поймать. – Что будет? – повторила я с вызовом. – Посадите в Особую тюрьму, как прошлую жар-птицу?

Ректор тоже встал, отодвигая стул, и прищелкнул пальцами. Я почти ждала, что сейчас появятся двое из ларца и скрутят меня за милую душу, но вместо этого в кухню вплыл полосатый халат, и Кош Невмертич надел его, туго затянув пояс.

Какая скромность! Я хмуро посмотрела и отвернулась. То сидел тут передо мной в одних трусах, от которых сплошной эротический шок, а то решил прикрыться.

Ректор прищелкнул пальцами во второй раз и я, помимо воли, уставилась на дверь – что сейчас прилетит? Может, тапочки?

Крохотная черная коробочка впорхнула в кухню и опустилась в ладонь Кошу Невмертичу. Он открыл овальную выпуклую крышку, и я вытянула шею, пытаясь рассмотреть, что внутри. В черном бархате лежали два кольца – простых, серебристых.

– Дай руку, – ректор подошел ко мне и, не дожидаясь, сам взял меня за руку, за правую. Поставил коробочку и достал одно из колец. – Если окажешься в беде, – он надел кольцо на мой безымянный палец, – перекинь кольцо с руки на руку, вот так, – он снял кольцо и теперь надел его на безымянный палец моей левой руки.

Я замерла, наблюдая за всем этим. Опять разговаривает со мной по-человечески… Надел кольцо… будто невесте…

– Вы знаете, кто мне угрожает? – спросила я тихо.

– Не знаю. Всем нам что-то угрожает, – ответил Кош Невмертич и сам надел второе кольцо. – Но ты – Жар-птица. На тебя может найтись много охотников. А я не всегда буду рядом. Хотя и попытаюсь.

– Зачем им на меня нападать? – искренне удивилась я. – Ведь все знают, что жар-птицу нельзя поймать…

– Это лишь одна из легенд, – задумчиво произнес он. – Но есть другие… глупые сказки. И есть те, кто в них верит, – и он закончил совсем другим, бодрым и немного насмешливым тоном: – Никто, Краснова, не обещал, что будет легко.

Эти самые слова он говорил Царёву. Что же случилось у Царёва, если Ректор утешает нас одинаково? Тоже кто-то напал?

– За что посадили в Особую тюрьму прежнюю жар-птицу? – спросила я. – Вы можете сказать? Это важно для меня.

Некоторое время Кош Невмертич смотрел на свое кольцо, крутя его вокруг пальца, а потом сказал:

– Все особи, чьей сущностью является магия огня, очень эмоциональны. Они вспыльчивы, импульсивны, отважны, но слишком порывисты. Та жар-птица проявила излишнюю горячность. За что и пострадала.

– Она кого-то убила? Что-то подожгла?

– Она не справилась со своими эмоциями. Это то, что тебе надо знать.

– Но когда-нибудь ее выпустят?

– Из Особой тюрьмы никого никогда не выпускают, – отчеканил ректор. – Запомни это раз и навсегда.

Я погрузилась в невеселые размышления. Значит, вот почему все вокруг твердят, что мне надо успокоиться. Та жар-птица, видимо, была той ещё бомбочкой, и всем доставалось от её огненного характера. Наверное, и преступление она совершила слишком ужасное – поэтому ректор и не хочет об этом говорить.

– Как я жалею о своей прежней жизни, – вырвалось у меня.

– Жалей, – отозвался Кош Невмертич, отходя к окну и раздвигая пластины жалюзи. – Только жалеть и остаётся. Потому что та жизнь навсегда закончилась.

– И теперь я понимаю, почему родители меня прятали.

– А вот это зря, – ректор повернулся ко мне, скрестив на груди руки. Кольцо серебристо сверкнуло на безымянном пальце. – Прятки ещё ничем хорошим не заканчивались. Трофим подъехал. Езжайте в институт, Краснова. И очень прошу – давайте дальше без глупостей.

Серый «Лексус» вёз меня по ночному городу, я смотрела на улицы, освещенные оранжевыми пятнами фонарей, на гулявшие парочки, на неформалов, дурачившихся у фонтана и пытавшихся перетанцевать друг друга, и думала, что Анчуткин, скорее всего, рассуждал верно. В дела волшебников лучше не совать нос, иначе можешь расплатиться жизнью. Потрогав шею, которая до сих пор болезненно ныла, я поморщилась и поймала в зеркале заднего вида пристальный взгляд маленьких косящих глазок Трофима.

Помощник Коша Невмертича сразу же уставился на дорогу, но это был ещё один показатель, что теперь за мной станут присматривать с особым вниманием.

И неизвестно, что страшнее – попасть в Особую тюрьму без права на помилование или погибнуть. Быстро, как упавшая с неба звезда.