13

Конечно, само собой разумеется, абсолютно ясно, что понять этого ректора было невозможно без апельсинового сока с водкой.

Только вчера мы страстно целовались, и если бы не Ягушевская, всё бы поцелуями не ограничилось, а сегодня он проходит мимо меня, рассеянно кивнув. Будто я ему стенка какая-то!..

Мы встретились в коридоре, на секунду соприкоснулись взглядами – и вот уже Кош Невмертич уплывает дальше, как человек и пароход, а я стою и тупо пялюсь ему вслед.

Хоть бы оглянулся!..

– Краснова! – отвлекла меня от грустных мыслей Алёна Козлова, культмассовый сектор «Ивы». – Ты что встала столбом? Будешь участвовать в смотре? С перваками?

– А? – я с трудом вернулась к учебным реалиям. – Какого смотра?

– Ну вот, приехали, – фыркнула Алёна. Она была в спортивном костюме, как всегда энергичная, подтянутая, и помахивала волосами, забранными в высокий «хвост», как норовистая кобылка хвостом. – Смотр в конце года. Соревнование с «приматами».

– Точно, соревнование… – вспомнила я.

Наш институт против «ПриМы». В прошлом году ректор «ПриМы» такими громкими словами бросалась, поспорив с Кошем Невмертичем – мол, чьи ученики проиграют смотр, тот уходит с поста ректора. Победила «Ива», но что-то Марина Морелли с поста ректора не ушла.

Я поморщилась. Вот оно – слово волшебника. Одно враньё. Как и у господина ректора.

– Так ты будешь участвовать? – Козлова взяла меня за плечо и встряхнула. – Ау! Проснись!

– Что надо будет делать? – я даже встряхнула головой, чтобы сосредоточиться на Козловой и перестать думать о ректоре.

– Второгодки будут только в сопровождении, – деловито начала объяснять Алёна. – Ты играешь на свирели, Царёв на гуслях…

– Опять очконёт перед выступлением, – не удержалась я. – Лучше не брать его.

– Ну да, в прошлом году подвёл, – невозмутимо согласилась она. – Могли бы обойтись твоим оркестром-иллюзией, но на соревнованиях второгодкам запрещено показывать магические умения – только личные навыки. Оценивается лишь магия первогодок. Жаль, ты на второй курс перешла, – она посмотрела на меня с сожалением. – Но Царёв пообещал, что обязательно выступит.

– От втораков – только мы с Царёвым? – спросила я, еле сдержавшись, чтобы не скривиться презрительно от фразы «Царёв пообещал».

– И ещё Андрей, мой брат. Подыграет на ложках, – продолжала Козлова. – А с первого курса – Магометова, Тутумян, Цыцаренко и Вольпина.

– Вольпина? – переспросила я.

– Да, знаю, ты вроде с ней не ладишь, – Алёна открыла свой вечный блокнот, делая там какие-то пометки, – но это ваше личное дело, а на кону – престиж института. Так что, пожалуйста, разборки оставьте вне репетиций.

Она уже была уверена, что я соглашусь. И что это я не лажу с Вольпиной.

– А что показывать будут? – спросила я хмуро.

– Лебединое озеро.

– Мой номер?!

– Нет, они его переделали на восточный танец. Лебеди исполняют танец живота.

– Бредятина, – проворчала я.

– Репетиция в субботу, в семь вечера, – сказала Козлова приказным тоном. – Я тебе утром напомню, чтобы не забыла.

– Почему в субботу-то? – запоздало крикнула я, когда она уже трусцой убегала по коридору. – У меня в субботу кружковых занятий – выше крыши!

– В субботу! В семь! – повторила она и утрусила за угол.

На этом приглашения не закончились, и с занятий по истории магии меня забрала Барбара Збыславовна.

– Не волнуйся, – говорила она, уводя меня на второй этаж, где был театральный зал со сценой и партером, – сейчас тебе предстоит небольшое интервью. Пресс-конференция.

– Какое интервью?! – я остановилась, прижав к груди сумку. – Какая конференция? Не хочу никакого интервью! Зачем?

– Василиса, – сказала Ягушевская терпеливо и очень мягко. – Это надо сделать. Наши западные партнёры услышали про жар-птицу и попросили разрешения её увидеть. Это очень хорошо для рекламы института. Просто ответишь на вопросы, покажешь простейшую иллюзию – и всё. Идём, надо тебя подготовить.

– Почему я должна им что-то показывать? – проворчала я, нехотя отправляясь за ней. – И как будете готовить?

– Во-первых, возьми тот кокошник, что подарил тебе Кош Невмертич…

Я сбилась с шага, подозрительно взглянув на неё. Она в курсе? Догадалась или ректор ей рассказал? Рассказал, что мне дарит? Он ей, вообще, всё рассказывает?

Ягушевская не заметила моего взгляда или сделала вид, что не заметила.

– Во-вторых, – продолжала она, – я объясню тебе, что надо говорить. Не торопись отвечать, когда услышишь вопрос. Я буду рядом, и если вопрос провокационный – отвечу сама. Если можно ответить тебе – скажу, чтобы ты ответила.

– А там ожидается провокация?

– Западный ковен никогда не относился к нам хорошо, – ответила Ягушевская. Она улыбалась, но я немедленно поняла, что разговор вполне серьезный. Вот бы Кош Невмертич так разговаривал со мной. – Они внешне доброжелательны, они вежливы, но на самом деле преследуют только свои интересы. И не всегда добиваются своих целей честными и гуманными путями. Иногда они просто пытаются нас убить.

– Ничего себе заявочки… – покрутила я головой. – А как их в «Иву» запустили? Если они могут убить?

– Не воспринимай всё слишком буквально, Василиса. Войны волшебников редко ведутся вот так – пришел и убил. Потому что справиться с волшебником в открытую – трудновато будет, – она насмешливо покосилась на меня. – Война волшебников сложнее, изощреннее. Здесь выигрывает тот, кто умеет просчитывать и использует сложные системы многоходовок.

– Кош Невмертич умеет? – уточнила я.

– Умеет.

– Он не против этой конференции?

– Нет. Он считает, что это прекрасный шанс заявить о себе. Твой первый год обучения был… не слишком спокойным. У многих сложилось впечатление о тебе, как о взбалмошной, неуправляемой девице. Теперь ты можешь всех переубедить.

Переубедить. Всех. Всех – это кого? Машку Колокольчикову и Ивлеву? Ха-ха. Трижды «ха-ха».

– А Кош Невмертич будет на конференции? – я затаила дыханье, дожидаясь ответа.

– Нет, у него другие дела.

Выдох. Разочарование. Злость.

Если так за меня переживает, мог бы поприсутствовать, а не Ягушевскую подсылать.

– Главное – не волнуйся, – подбодрила меня она. – У тебя всё получится.

– Даже не сомневаюсь, – сказала я себе под нос.

В зал мы вошли через боковую дверь, через которую весной я шла вместе с Еленой, и мы смеялись, когда парни из «Ивы» увидели нас вдвоём и завопили: «Красотки!». Теперь мы поднимались по ступенькам вместе с Барбарой Збыславовной, и я всё больше нервничала.

– Может, кокошник, всё-таки, не надо было надевать? – спросила я перед тем, как выйти на сцену.

– Нужно, – сказала она и поправила подвески у моего сине-красного кокошника. – Тебе очень идёт, и ты прекрасно выглядишь.

– Будто бы… – простонала я.

– Ты же выступала на сцене перед всеми, – напомнила Ягушевская. – Сейчас такое же выступление. С той лишь разницей, что ни петь, ни танцевать не надо.

– Танцевать гораздо легче, можете мне поверить.

– Охотно верю, – засмеялась она. – А теперь – идём.

Мы вышли на сцену – Ягушевская первая, я за ней, и я сразу увидела длинный стол и три стула. На одном сидел Слободан, и при нашем появлении вскочил предлагая мне сесть в середину. Они с Барбарой сели слева и справа от меня, и только тогда я посмотрела в зал.

Человек двадцать.

Всего лишь двадцать человек.

Мужчины, женщины, одни помоложе, другие постарше, кто-то одет официально, кто-то – как неформал из Рощи. Их объединяло только одно – они смотрели на меня, не отрываясь. Софиты были направлены в нашу сторону, но мне показалось, что глаза этих посетителей горят ярче софитов.

Конечно, в зале были и наши преподаватели, я успела заметить Трофима, который выглянул из дверей запасного выхода и снова скрылся.

– Дамы и господа! – звонко и весело сказал Слободан Будимирович. – Вот и наша огненная птица. Теперь можно начинать. Василиса, – он обернулся ко мне, – представьтесь, пожалуйста. В этом зале вас не все знают.

Он пододвинул ко мне микрофон, и я кашлянула, прежде чем заговорить.

– Всем добрый день, – произнесла я заученную фразу, надиктованную Ягушевской, – меня зовут Василиса Краснова, я студентка второго курса Института Волшебства и Архимагии, особь класс «Эс» в сущности жар-птицы.

Так, хорошо. Теперь пауза. И улыбнуться.

В зале залопотали переводчики. Я услышала и узнала только отдельные английские слова, но в английском я была не сильна, поэтому даже не пыталась понять.

Сидевшие в зале принялись рассматривать меня с ещё большим вниманием. Некоторые вставали, чтобы получше разглядеть. Я ожидала, что будут фотографировать, но ни у кого не было ни фотоаппаратов, ни сотовых телефонов. Вообще, отлично. Мне совсем не хотелось, чтобы меня увековечили в этой дурацкой короне на макушке. Пусть даже там драгоценных камней на миллионы. И пусть даже Ягушевская считает, что мне кокошник очень идет. Что-то сама она кокошник не надела…

– Спокойно, – шепнула мне Ягушевская, уловив, что я опять заволновалась.

– Можете задать несколько вопросов Василисе, – предложил тем временем Слободан. – Пресс-конференция ограничена пятнадцатью минутами, десять – на вопросы, пять – попросим жар-птицу продемонстрировать, чему она научилась в нашем институте.

Ой, ну прямо – научилась! Я чуть не фыркнула. Иллюзии у меня сразу хорошо получались, я и в учебник не заглядывала, когда сделала иллюзию.

– Да, номер пять, пожалуйста, – разрешил Слободан мужчине, который первым поднял табличку с цифрой пять.

Ну вот, вопросы… Тайком под столом я вытерла о юбку вспотевшие ладони. Барбара Збыславовна предупреждала, что будут выспрашивать о силе и возможностях. Надо отвечать уклончиво, односложно, если к месту – отшутиться… И как понять – к месту или нет?!.

Мужчина проговорил что-то на странном языке – вроде как до невозможности коверкал русский.

Тут же подскочил переводчик и озвучил вопрос на нормальном русском, пусть и с акцентом.

– Господин Джабраил спрашивает, кто ваши родители, и не прибегали ли они к какому-либо ритуалу или заклинанию, чтобы вы получили способности класса «Эс»?

Можно было выдохнуть. Этот вопрос мы проговаривали с Ягушевской, и я ответила так, как она мне подсказала:

– Мои родители – птичьи оборотни класса «А». Никаких ритуалов для моего рождения они не предпринимали. И использовали только одну, самую могущественную волшебную силу…

Тут я сделала эффектную паузу, и залюбовалась, как гости «Ивы» подались вперёд, чтобы не пропустить ни слова.

– Силу любви, разумеется, – закончила я.

– Да, разумеется… – пробормотал на чистом русском один из мужчин в первом ряду и криво усмехнулся.

Остальные тоже расслабились, кто-то даже засмеялся, поддерживая шутку. Барбара Збыславовна моргнула мне, показывая, что всё хорошо.

– Номер семь, пожалуйста, – попросил Слободан.

– Господин Ольманс, – представил переводчик того самого мужчину, который прокомментировал мой ответ на русском. – Господин Ольманс интересуется: если не проводились никакие ритуалы, то каким образом получается, что в течение последних трехсот лет в вашей стране рождается уже третья жар-птица, в то время как во всем мире не было выявлено ни одно особи?

Такой вопрос в список Ягушевской не входил, и я послушно уставилась в столешницу. Можно было не предупреждать, что я не должна отвечать на какие-то каверзные вопросы – что ответить про прежних жар-птиц, я понятия не имела. И ответ меня интересовал не меньше, чем господина Ольманса, который не пожелал задавать вопрос на русском, который явно знал. Хотя… может, он вопрос был слишком сложен, а его знания языка недостаточны…

– Вы такие нелепости говорите, господин Ольманс, – ответила Барбара Збыславлвна, а я навострила уши. – Вам прекрасно известно, что появление жар-птицы невозможно предугадать или спрогнозировать. Это всё равно, что угадывать, где в следующий раз заиграет радуга. Мы ещё не обладаем такими глубокими познаниями природы стихий. И в последние триста лет нам просто… везёт.

– Значит, дело в везении? – уточнил кто-то из зала.

– Вопрос внеочередной, но я отвечу, – Ягушевская ослепительно улыбнулась. – Все знают, что жар-птица – существо свободолюбивое, не терпящее никаких ограничений. Возможно, многим также известно – а если нет, то я напомню – что пытаться поймать жар-птицу – безнадежное и гибельное дело. Поймать не получится, но жар-птица сразу улетит. И счастье покинет тот край, откуда она улетела. Возможно, жар-птице лучше в наших краях, потому что мы прикладываем все усилия, чтобы уберечь эту редкую особь от малейшего давления, и здесь ей ни чего не угрожает.

– Намекаете, что мы сами виноваты в том, что жар-птица не хочет появляться нигде, кроме вашей страны? – с сарказмом спросил господин Ольманс.

– Если вы проследите историю рождения огненных птиц во всем мире, – спокойно парировала Ягушевская, – то без труда увидите, что почти в каждом случае власти пытались поймать жар-птицу, чтобы использовать в своих интересах. Вспомним вашу страну, господин Ольманс. 1221 год. Страшнейший пожар при попытке схватить особь сущности «жар-птица». Попытка, напомню, успехом не увенчалась.

Господин Ольманс посмотрел угрюмо, а Ягушевская продолжала:

– А теперь посмотрите на нашу жар-птицу, – она повела рукой в мою сторону. – Девушка ничем не ограничена, не изолирована от общества, обучается вместе с обычными студентами, в том числе и класса «Це». Она прекрасно себя чувствует, изучает свой дар, а мы помогаем ей в этом. Методы нашего института идеально подходят даже для таких исключительных случаев. Терпение, изучение личности студента, постепенное и углубленное развитие дара – вот наш девиз. Хотя, может быть, нам просто везёт, – пошутила она, и несколько секунд в зале стоял взволнованный шепоток.

– Номер тринадцать, прошу вас, – тем временем разрешил очередной вопрос Слободан Будимирович.

– Разрешите уточнить кое-что, госпожа Ягушевская, – из зала поднялась яркая блондинистая дама с кроваво-красными губами. – Вы говорите о свободе, которую предоставляете жар-птицам. А как же история с предшественницей госпожи Красновой? Вы отправили особь класса «Эс» в особую тюрьму.

Я почувствовала, как по виску поползла капля пота. Значит, это правда – то, что говорил Царёв. Предыдущую жар-птицу отправили в Особую тюрьму. Что же такого она натворила?.. Надеюсь, не подожгла пару кабаков?..

– Закон один для всех, – парировала Ягушевская. – При нарушении закона наступает заслуженное наказание. Невзирая на личности. Это – принцип демократического общества.

– Тогда как вам удалось поймать и удерживать столько времени существо, которое разрушает все преграды и отпирает все самые хитрые замки? – последовал новый вопрос от дамы-блондинки.

– Вы нарушаете регламент, госпожа Атталь, – спокойно ответила Барбара Збыславовна. – Но я отвечу. Мы располагаем особыми волшебными приёмами и артефактами, позволяющими влиять даже на суперособей. Это является тайной, охраняемой государством, и я надеюсь, вы простите меня, если я попрошу больше не возвращаться к данному вопросу, так как не смогу дать на него нужного вам ответа.

– Принято, – согласилась белокурая дама и села, что-то быстро застрочив в блокноте.

– Ещё вопросы, пожалуйста, – предложил Слободан. – У нас шесть минут, обратите внимание.

Теперь вопросы посыпались, как горох, но они были простыми, совсем не каверзными. Что ест жар-птица? Чем любит заниматься в свободное время? Легко ли идет учеба? Что кажется самым сложным?

Я отвечала, не особенно задумываясь: учеба идет, хотя каникулы приятнее, нравится заниматься танцами, но сейчас на них остается мало времени, люблю яблоки – всегда любила.

Это заявление вызвало добродушный смех, и Слободан Будимирович тут же вспомнил случай, когда в 1341 году одна из жар-птиц была застигнута царевичем Иваном с поличным. Она залезла в сад на Рузе и воровала там яблоки.

– Как вы смотрите на предложение учебы по обмену? – спросила бойкая черноглазая женщина, и я поняла её вопрос раньше, чем переводчик произнес его по-русски.

– Нет, спасибо, – ответила я заученной фразой, – при любом варианте я предпочла бы продолжить обучение в «Иве». Мне нравится здесь, у меня много друзей, а путешествовать я люблю к бабушке в деревню. Дальние страны меня пока не манят.

– О! Вы знаете итальянский? – восхитилась черноглазая дама. – Этому вас тоже обучили в институте?

Я посмотрела на Ягушевскую, не зная, что ответить. В самом деле – я и не заметила, как заговорила по-итальянски. Знание языка осталось после общения с джанарой… Но как рассказать об этом? И надо ли?..

Ягушевская не допустила и секундной заминки.

– Василиса изучила итальянский вне институтской программы, – пояснила она даме. – Самостоятельно. И, как можете заметить, очень в этом преуспела.

– Талантливый волшебник талантлив во всем! – восхитилась черноглазая и поаплодировала мне.

Знала бы она, что я даже английский по школьной программе не освоила, где уж было изучить самостоятельно итальянский…

– Осталась минута, – напомнил Слободан. – Последний вопрос. Номер девять, прошу вас.

– Последний вопрос, – шепнула мне Ягушевская, прикрыв микрофон рукой. – Всё хорошо, ты умница.

– Разрешите обратиться к госпоже Красновой, – в зале поднялся щуплый остроносый мужчина.

Я вдруг узнала его – он был на соревновании нашего института и «ПриМы», и закричал «это невероятно!» во время моего выступления. Потом он же задавал вопросы ректору… Какие-то неприятные вопросы…

– Госпожа Краснова, – вперил в меня колючие водянистые глазки остроносый. – Вы говорите, что не желаете покидать страну, а в частности – менять место обучения, потому что вас всё устраивает, у вас друзья и так далее. Но разве истинная причина, что вы выбрали этот институт, не в вашем романе с господином Невмертичем? Скандал в прошлом году…

У остроносого господина вырвали микрофон быстрее, чем он закончил фразу, и быстрее, чем я успела осознать, что, вообще, было сказано.

В следующую минуту упирающегося гостя потащили под ручки. Он что-то выкрикивал, пытаясь сопротивляться, но его выпроводили и закрыли двери. Только тут до меня дошел смысл происходящего, и я медленно и мучительно покраснела, боялась пошевелиться и поднять глаза. Мне казалось, все смотрят на меня, и все уже знают мою тайну…

– Дамы и господа, – произнес Слободан громко и грозно, – попрошу всех соблюдать нормы приличия. Мы здесь для того, чтобы представить вам нашу ученицу. Мы не намерены выслушивать необоснованные оскорбления. Конференция закончена. Благодарю всех.

В зале зашумели, кто-то требовал еще тридцать секунд на вопрос, но Ягушевская подняла руку, призывая всех замолчать.

– Вопросов больше не будет, – сказала она в абсолютной тишине. – Но мы обещали показательное выступление жар-птицы, поэтому прошу внимания. Сейчас Василиса создаст для вас маленькое чудо.

Поехали, теперь надо показать иллюзию, сильно не напрягаясь.

Именно так выразилась Ягушевская, когда инструктировала меня перед встречей с представителями Западного ковена. Не напрягаться…

Я вышла из-за стола, встала на краю сцены и вообразила самое легкое – яблоневый сад. Он всегда удавался мне легко, стоило лишь подумать о Коше Невмертиче…

Вот и сейчас я почти сразу почувствовала аромат цветущих яблонь и дуновение свежего, утреннего ветра.

– Вы видите то, что вижу я? – спросила дама-итальянка, заворожено глядя на яблоневый сад, появившийся на сцене.

– Мы все видим то, что создает своим воображением жар-птица, – прокомментировала Барбара Збыславовна. – Весна, цветущие деревья, утро… Слышно, как поют птицы, на траве – роса, и ветер срывает яблоневые лепестки.

Будто в подтверждение ее слов, ветерок забросил несколько бело-розовых лепестков в зал, и гости принялись торопливо их ловить. Наверное, каждому хотелось убедиться, что лепестки – совсем как настоящие, их можно ощутить ладонью, понюхать и даже попробовать на вкус.

Я перехватила одобрительный взгляд Ягушевской, и осталась очень собой довольна. Пусть этот противный остроносый тощак вынюхивает про меня и Коша Невмертича дальше. Никого не касается, что происходит между нами…

Дверь в зал открылась медленно, словно нехотя, но никто не вошел – по крайней мере, так мне показалось сначала.

А потом я заметила черное пятно на красной ковровой дорожке. Это пятно ползло, странно дергаясь и двигаясь рывками. Потом из пятна высунулась черная птичья голова с красным клювом…

Лебедь! Чёрный лебедь!.. Но откуда он? Я ведь не создавала иллюзию лебединого озера…

Удивительно нелепый, неуклюжий, черный лебедь ковылял от входа к сцене, вытягивая коротковатую шею и почти прижимая голову к полу. Птица разевала клюв, но это не походило на беззвучный смех, как в моём сне в кабинете Ягушевской. Лебедь вдруг тяжело завалился на бок, загребая крылом, дёрнулась ещё пару раз, и из клюва хлынула чёрная кровь, пятная ковровую дорожку.

Я замерла, с ужасом глядя на издыхающую птицу, попятилась и невольно вскрикнула, но не услышала своего крика. Зато созданная мною иллюзия колыхнулась, и визгливо дёрнулись птичьи голоса – будто диджей крутанул пластинку.

Ягушевская оказалась рядом со мной и приобняла за плечи.

– Всё хорошо, – услышала я её спокойный голос, – всё хорошо, убирай иллюзию постепенно. Дамы и господа, встреча окончена! – сказала она громко, уводя меня со сцены. – Всего доброго!

– Там птица… – забормотала я, цепляясь за Ягушевскую и не позволяя себя увести. – Там умирающий лебедь…

– Василиса, – Барбара Збыславовна остановилась и легонько встряхнула меня за плечи. – Какой умирающий лебедь?

Я указала на ковровую дорожку, и Ягушевская посмотрела в ту сторону.

– Ничего не понимаю, – сказала она. – Какой лебедь?

На дорожке и правда никого и ничего не было. Даже пятен крови. Мне почудилось?.. Я перехватила хитрый и пристальный взгляд блондинистой дамы, и уже сама удрала за кулисы.

– Расскажите же толком, что произошло! – начала сердиться Ягушевская.

К нам подошел Слободан и присел передо мной на корточки, заглядывая в лицо.

– Эй, Краснова, – позвал он. – Что за неполадки с иллюзией в самом конце? На вас это не похоже.

Сбиваясь и глотая слова, я рассказала им про чёрную птицу, и преподаватели выслушали меня внимательно и серьезно.

– И вы испугались? – спросила Ягушевская.

– Да, – ответила я озадаченно. Странно, почему я так испугалась какой-то птицы? Подумаешь, птица… Пусть и издыхающая…

– Опять чёрный лебедь? – удивился Слободан. – Если не ошибаюсь, вы видели его у меня на уроке?

– Наверное, – промямлила я, понимая, как глупо выглядела, и как глупо было бояться какой-то там иллюзии.

– Я всё проверю, – сказала Ягушевская. – Возможно, имело место вмешательство в иллюзию. А возможно… вы опять кого-нибудь притянули в свои мечты.

– Никого я не притягивала, – краснея возмутилась я. – Но там правда был лебедь. Чёрный.

– Я сам проверю, – сказал Слободан Будимирович и умчался, как на крыльях.

– Не ходите сегодня на занятия, Краснова, – Ягушевская поправила подвески на моём кокошнике и подтолкнула меня к выходу со сцены. – Отдохните. Вам нужен отдых.

Сделав два шага, я оглянулась и спросила:

– А чем занят Кош Невмертич, что не пришел на пресс-конференцию?

Ягушевская смерила меня задумчивым взглядом и ответила, вздохнув:

– По-моему, вам надо поменьше думать о Коше Невмертиче. И побольше – об учебе. Идите уже.

– Иду, – ответила я с раздражением. Вот зачем она тоже заговорила о ректоре с намёками? Кому какое дело, вообще?!

Уже подходя к своей комнате, в корпусе общежития, я вспомнила черного лебедя и сообразила, что меня так испугало. Глаза. Птица смотрела на меня вполне осмысленно, по-человечески. Со злобой и ненавистью.