20

Ночь я провела, ворочаясь в постели и вздыхая, а когда засыпала, то постоянно видела во сне ректора, набрасывающегося на меня с поцелуями.

Интересно, он в самом деле не спал всю ночь, когда не нашел меня в палате? Может, он к Быкову приревновал? Увидела нас вместе – и заревновал… Отелло, блин. Чуть не убил меня там. Сначала чуть не прибил, а потом чуть не придушил… в объятиях…

И что за глупые правила, против романов преподавателей и студенток? Кто только их придумал, эти правила? Вообще, все правила ограничивают свободу, а жар-птицам нельзя ничем ограничиваться. Ну, или почти ничем. И почему мы с Кошем Невмертичем должны останавливаться? Мы – взрослые люди, имеем право на личную жизнь…

Всё воскресенье я проторчала у окна, надеясь, что ректор приедет в институт. Но ждала напрасно, как и понедельник, и вторник, и среду. Кош Невмертич решил снова играть в прятки, и оставалось только подосадовать.

В понедельник меня встретили на занятиях, как призрак отца Гамлета – смотрели с испугом и недоверием. Словно уже не ждали. Кроме Царёва, разумеется. Тот вёл себя, как ни в чём ни бывало, а болтал сейчас даже втрое больше, чем раньше. С чего-то он решил, что для меня очень важны подготовки к годовому соревнованию с «приматами», и каждый день подходил что-то «уточнить» по нашему аккомпанементу первакам.

Вольпина всё так же предводительствовала, водя за собой группу «конфеток» и прочих, из которых конфеток слепить не получилось. Она демонстративно не замечала меня, и я старалась лишний раз не смотреть в её сторону, потому что всякий раз возникало дикое желание проредить ей волосы и поставить по синяку под каждым глазом. Панда из неё получилась бы премиленькая.

К среде одногруппники немного оттаяли, и даже стали со мной заговаривать. Все, кроме Анчуткина. Он продолжал так же сидеть рядом, за одним столом, но на мои вопросы не отвечал, полностью игноря, а на перерывах между лекциями просиживал один, за учебниками. В лабораторию мы больше не ходили, и вкусными бутербродами меня он больше не кормил

С каждым днём романтики во мне оставалось всё меньше, а вот злости прибавлялось. К пятнице я уже кипела и огрызалась при каждом пустяшном поводе. Назвала Щукину её прозвищем (правда, потом извинилась), швырнула тетрадь в Сметанина, когда тот попросил списать (и не извинилась), сказала "отстаньте, а?" Быкову, когда он на очередной индивидуалке спросил, как прошло занятие с ректором в субботу (и не извинилась), и специально захлопнула дверь перед самым носом Анчуткина, когда он хотел зайти в аудиторию.

Захлопнув дверь, я понадеялась, что Анчуткину прилетело, но он вошел в аудиторию, даже не взглянув на меня. Как будто дверь перед ним закрыло сквознячком. И это взбесило меня ещё больше. Почти так же, как молчание ректора.

Все они тут лицемеры! Один притворяется, что ему наплевать на живого отца, второй – что это ерунда какая-то, поцеловать меня или раздеть в спортзале. И оба играют в молчанку. Как сговорились!

Вечером в пятницу я ушла в свою комнату сразу после лент, отказавшись от ужина, и просидела там, бездумно листая учебники и конспекты. Завтра мне предстояла очередная сумасшедшая суббота – пересдачи, досдачи, кружковые занятия плюс репетиции с Вольпиной. Она будет крутить попой на сцене, а я – тупо дуть в дудку. От этого заранее хотелось, чтобы землетрясение всё-таки произошло.

Я задремала, а когда проснулась – в комнате было уже темно. На кончиках стрелок настенных часов горели искорки, и я определила время – половина первого. Самое дурацкое ночное время, когда снится всякая чертовщина. Например, как Кош Невмертич валит меня на пол, стаскивая штаны.

В окно светила полная луна, и я встала, чтобы задёрнуть шторы. Взялась за неё – и застыла столбом. Во дворе стоял автомобиль ректора.

Неужели, Кош Невмертич в «Иве»?!

Я заметалась по комнате, распахнув шкаф и вытаскивая самое красивое бельё. Переоделась, не включив света, надела трикотажную кофту и юбку с запахом. Хотела надеть сапоги на каблуке, но передумала. Сейчас ночью только по коридору на каблуках цокать.

Выскочив из комнаты босиком, я бесшумно побежала к кабинету ректора.

Имею право поговорить с ним. Спрошу, что он себе позволяет, почему прячется. Скажу: вы взрослый мужчина или студент-первокурсник? Имейте смелость отвечать за свои поступки!

Да, вот прямо так и скажу.

Я на цыпочках подкралась к двери кабинета и прислушалась, прижавшись ухом. Изнутри доносилось какое-то бормотание, но разобрать ничего было нельзя. Я передумала открывать двери пинком. Вдруг там опять какая-нибудь красотка? Эта мысль ужалила, как оса, и я тихонько толкнула двери, приоткрывая её чуть-чуть.

– …а я считаю, что ты зря её выгораживаешь! – услышала я знакомый скрипучий голос. – Взрослая деваха, а ведёт себя, как первокурсница! Даже хуже – детский сад, штаны на лямках!

Отец Анчуткина… Я была убеждена, что скрипучий голос принадлежал отцу Анчуткина. Зачем он в «Иве»?

– Не начинай, пожалуйста, – ответил холодно Кош Невмертич. – И заявление отзови завтра же. Я еле договорился с попечительским советом, а ты всё портишь.

– Я порчу?! – возмутился скрипучий голос. – Борька три дня в лазарете лежал! Так не пойдет, Кошик, не для того я его с того света вытаскивал, чтобы теперь твоя бешеная девица ему все мозги отбила. Кстати, спроси, как ему мой подарок. Намекни, мол, из лаборатории интересуются. Если надо, я ещё опытных образцов подкину.

– Слушай, – раздраженно ответил ректор, – вот сам и скажи. Твой сын – ты и разбирайся. Мне с Красновой хватает мороки.

– Конечно, – съязвил скрипучий. – Знаю я эту мороку. Страдаешь от любовной лихорадки.

– Да, страдаю! – повысил голос Кош Невмертич, а я, стоя за дверью, задышала через раз. – Извёлся весь. Ночами не сплю. И отворотное зелье не помогает! Доволен?

В ответ раздался смех, больше похожий на кудахтанье, и скрипучий собеседник ехидно поинтересовался:

– И антэрос не помогает?

– Нет, – отрезал ректор.

– Значит, не можешь избавиться?

– Нет.

– Или не хочешь? – последовал очередной ехидный вопрос. – Брось, Кошик, это простая любовная магия. Ты нравишься девицам, и ей нравишься. Влияет она на тебя умышленно или нет – но это всего лишь магия птенчика неоперившегося. И ты мне втираешь, что не можешь с ней справиться? – он опять засмеялся.

Я стояла под дверью и от восторга и радости готова была сделать сальто без рук. Он не может справиться с моей магией любви! Даже зелья не помогают! Его тянет ко мне, но он сопротивляется. Зачем сопротивляться-то, глупый ректор?!

Противный смех развеял мечты. Он просто врывался в уши, как будто в голову гвозди заколачивали. Я поморщилась и, судя по всему, не мне одной противен этот смех.

– Не снесись, – мрачно посоветовал Кош Невмертич. – Раскудахтался.

Это рассмешило скрипучего ещё сильнее, и он смеялся, пока не закашлялся.

– Воды выпей, – услышала я голос ректора, а потом хрустальный звон стекла о стекло и журчание воды.

Значит, отец Анчуткина точно в «Иве»! Они не общаются по скайпу или через что там общаются колдуны? Ну да, явно не через хрустальное блюдечко…

– Тут полшколы, как в угаре, – нехотя произнёс Кош Невмертич. – Барбара замучилась лечить. Попробуем пережить этот год. На втором курсе, думаю, она сможет себя контролировать.

На втором курсе? Я чуть не хмыкнула. Что же это вы, господин ректор, позабыли, что я уже на втором курсе. Не первокурсница я!

– А блокировку на неё поставить? – живо поинтересовался скрипучий голос. – У меня пара амулетов для такого случая найдётся. Сам настраивал.

– Можно было поставить на девчонку блокировку, – возразил ректор, – но у нее девяносто восемь процентов, это очень много. Ограничение такой силы может навредить ей самой.

Девяносто восемь процентов?.. Я же не в процентах… я же – особенная, исключительная…

Только что меня переполняла радость, а сейчас я будто превратилась в камень – не могла двинуть ни рукой, ни ногой, и даже сердце застучало с трудом.

– Вот в этом твоя ошибка, – жёстко сказал скрипучий собеседник. – Прежде всего – общая безопасность. А безопасность отдельных индивидуумов – их проблемы. Ничего, походила бы твоя Вольпина в амулетах…

Он говорил ещё что-то, но я уже не могла понять смысл.

Вольпина.

Его Вольпина.

И это её чары тянут Коша Невмертича. Получается, он набросился на меня от отчаяния? Потому что она его довела? А я просто подвернулась под руку?

Я толкнула дверь и вошла, и сделала это, даже не подумав, что сейчас не время устраивать разборки с ректором.

Он стоял возле своего стола, спиной ко входу, и оглянулся резко и раздражённо, а увидев меня, отвернулся и вздохнул, как будто с обреченностью.

– Кто там? – проскрипел голос человека, невидимого за спиной Коша Невмертича.

– Я там, – дерзко сказала я и сделала шаг к столу, а потом потеряла дар речи и только стояла и таращилась на того, кто по-хозяйски сидел в кресле ректора.

В кресле находилось существо, больше похожее на экспонат из краеведческого музея. Сбежавшая мумия из Эрмитажа – вот как это выглядело. Страшный сморщенный гном – скелет, обтянутый коричневой глянцевой кожей… Тонкие ручки безвольно лежат на подлокотниках кресла, Лысая голова-череп свесилась на тощее плечо...

Только зубы – ровные, белые, насмешливо скалились в безгубом рту, и ярко горели глаза – почти как электрические фонарики…

Глаза…

Глаза – как у Анчуткина. Карие, с янтарными пятнышками вокруг зрачка. Как будто в глазах – солнечные блики.

– Краснова, когда вы прекратите… – устало начал ректор, но живой скелет перебил его.

– Не лезь. Видишь, девушка поражена моей неземной красотой. Так? – проскрипел он, подавшись вперёд и глядя на меня в упор.

– Вы – его отец? – заикаясь произнесла я. – Борин… отец?..

А как же тот кудрявый мужчина, который бежал к автомобилю? Значит, иллюзия воспоминаний и правда может давать сбои?..

Скелет смотрел насмешливо, а потом опять закудахтал, мелко трясясь от смеха.

Это привело меня в чувство – всегда бодрит, когда видишь, как над тобой потешается мумия.

– Почему вы не скажете ему, что живы? – спросила я обвиняюще.

Он перестал смеяться и откинулся на спинку кресла, поглядывая блестящими глазами из-под век без ресниц.

– Думаешь, мой сынуля будет рад такому папочке? – ответил он и спросил у Коша: – Ты почему дверь не запер?

– Запер, – сказал ректор, наливая в бокал воды и выпивая залпом. – Заклинанием.

– Замки поставь! – досадливо посоветовал Анчуткин-старший. – А ты, – он перевел взгляд на меня: – если скажешь Борьке хоть слово – считай место в Особой тюрьме тебе обеспечено.

Меня передёрнуло от такой откровенности, и я испуганно обернулась к Кошу Невмертичу. Только что я собиралась поговорить с ним сурово и жёстко, но стоило хохочущей мумии пригрозить – и вот, Василиса Опасная превратилась в Васечку Краснову и готова была бежать к сильному ректору, чтобы защитил. В очередной раз.

– Он пугает, – успокоил меня Кош Невмертич. – Но вам и в самом деле лучше не вмешиваться в чужие семейные дела, Краснова. Идите спать. Сколько раз я просил не подслушивать под дверями. Это может быть опасно. Для вас.

Я угрюмо молчала, потому что ответить и в самом деле было нечего, а потом развернулась и пошла на выход. Здесь я точно была лишняя.

– Подожди, – окликнул меня скрипучий голос.

Я не собиралась ему подчиняться, но меня словно какой-то невидимой развернуло вокруг своей оси, и ноги сами поднесли обратно к столу.

– Зачем ты ударила Борьку? – проскрипел Анчуткин-старший. – Он к тебе с душой, а ты ему так врезала…

– Это не я, – в который раз ответила я. Ответила уже безразлично, всё равно не поверит.

– А кто? – требовательно спросил он.

– Вольпина.

– Василиса, это не она, – Кош Невмертич поставил пустой бокал. – Пусть она идёт. Что ты прицепился к девчонке?

– К девчонке? – хихикнул Анчуткин-мумия. – Знаю я, какая она девчонка. И ещё мне кажется, что в этом есть смысл.

– В чём? – спросили мы одновременно с ректором.

– В Вольпиной.

– Это не она, я проверял, – сказал Кош Невмертич.

– Но если признать, что это она, – продолжал Анчуткин, – тогда понятно, почему она так поступает.

– Почему? – я уставилась на него. Неужели хоть кто-то мне по-настоящему поверил?!

– Она ревнует, – заявил мумия. – Она ведь пери – непревзойдённая красота. А тут такая соперница. По-моему, у тебя тут скоро нешуточная война начнётся.

– Вы меня слышите оба? Вольпина ни при чём, – ректор кивком указал мне на дверь. – Так что, Краснова, отправляйтесь на боковую. Нарушать режим института вам никто не разрешал.

Но как я могла уйти, если тут говорили про Вольпину!

– Она – пери? – теперь я разговаривала с Анчуткиным. Всё равно Кош Невмертич ничего толком не объяснит. – И что это значит?

– Что слышала, – скелет показал на удивление молодые и ровные зубы. – Она – пери, пайрики. Были такие ведьмы в древней Персии, но тебе это вряд ли что-то скажет.

– Знаю про Персию, – обиделась я. – А Вольпина – древняя ведьма? Как джанара? – я тут же понадеялась, что Вольпину, как и донну Луну, запрут в яйцо, в Особую тюрьму.

– До древней ведьмы ей далеко, конечно, – хохотнул Анчуткин-старший. – Но гены пери-пайрики у неё есть, несомненно. Говорят, пери были невероятными красавицами – внушали страсть одним взглядом, и пахли, как розы. Ваша Вольпина, несомненно, с геномом пери. Я тут кое-какие справки навёл. Её бабка была прелюбопытнейшей особой, и не самой приятной, кстати. Она была одной из сильнейших колдуний на Кавказе, и утверждала, что происходит из особого рода. Мол, это про её праматерь было написано в «Книге деда Коркуда» – как однажды некий пастух увидел двух дев-пери, которые летали, сплетясь крыльями. Пастух поймал одну из них, не смог побороть охватившей его пламенной любви, – тут он лукаво покосился на Коша Невмертича, – и от этой парочки родились дети с геномом пери. Но у самой уважаемой Тухцам что-то никто не замечал ни особого обаяния, ни особой красоты, и запаха роз она не распространяла.

– От Вольпиной постоянно пахнет розами, – сказала я. – И что ещё умеют эти пери?

– О них мало известно, – сказал Анчуткин. – Но они усиливают чувственные страсти. Играют на низменных инстинктах, оперируют низкими вибрациями.

– Что это значит? – спросила я, усиленно пытаясь припомнить, что в прошлом году ректор говорил мне про тонкие вибрации и про вибрации наоборот.

– Это значит, что Вольпина зачаровала тут всех, – закудахтал скелет. – И наш чудо-ректор тоже попал под власть колдовских чар.

– Не говори бред, – заметил Кош Невмертич.

– Ну почему же – бред? – у меня в голове, наконец-то, сложилась эта мозаика, оказавшаяся совсем несложной, но от этого не менее противной. – Так вот почему у вас внезапные всплески любви и страсти?

– Краснова… – предостерегающе начал ректор, а Анчуткин-старший оживился и закрутил лысой головой, хихикая и только что не потирая сухонькие ручонки.

Но меня уже понесло, как по волнам. Значит, я думала, что он борется с любовью ко мне, а это у него от Вольпиной заиграло? Чудесно. Вот пусть свою Вольпину по матам и валяет. Пери несравненную. Которая у него ни в чём не виновата.

– Чо сразу – Краснова? – спросила я грубо, чтобы задеть эстетические чувства ректора. Он и правда чуть заметно поморщился, и я внутренне порадовалась, как будто кнопку ему на стул подложила. – Не я же к вам приставала.

Кош Невмертич вскинул голову, взглянув на меня, Анчуткин-старший от хохота повалился на подлокотник кресла, а я вдруг припомнила, как в прошлом году пыталась соблазнить кое-кого. И тоже под воздействием магии, между прочим.

– Жжошь, Краснова! – подбодрил меня Анчуткин. – Так его, чтобы не нападал на молоденьких невинных студенточек!

– Очень смешно, – проворчал ректор. – Вам спать пора, Василиса. Идите к себе.

– Я и собиралась, вы сами меня задержали, – я исподлобья посмотрела на скелета, сидевшего в кресле. – А что ещё может пери?

Он ждал моего вопроса, потому что глаза у него так и загорелись:

– По легендам, они могли летать и становиться невидимыми.

– Это антинаучно, – сказал Кош Невмертич.

Но я уже услышала главное.

– Невидимыми? – я перевела взгляд на Коша Невмертича, но тот стоял с самым каменным видом. – Может так Вольпина тогда спряталась от ваших видеокамер?

– Я уже сто раз ответил вам про Вольпину, – ректор говорил очень спокойно, но что-то подсказывало мне, что он вовсе не спокоен. И еле сдерживается, потому что я задаю невероятно глупые вопросы. Или потому, что Вольпина влияет на него, и теперь крышу сносит от страсти. – Невидимость живого существа – это то же самое, что играть на скрипке на Луне.

– А, ну конечно, – сказала я, тоже стараясь хотя бы выглядеть спокойно. – Действительно, какая нелепость.

– Идите, – в очередной раз послал меня ректор.

– Можно, да? – обратилась я к скелету, паясничая напропалую.

Как же они надоели со своими тайнами, со своей уверенностью, что всё знают лучше остальных, и со своим недоверием ко мне.

– Можно, да, – разрешил Анчуткин-старший, похихикивая. – Но Борьку чтобы за километр обходила. И чтобы молчала. Понятно?

Я от души хлопнула дверью, чтобы хоть так выпустить пар. Больше всего хотелось что-нибудь разнести вдрызг, но тогда точно изолируют. В какое-нибудь драгоценное яйцо. А там должна сидеть Вольпина. Пери недоделанная!..

Вернувшись в комнату, я выудила из сумки учебник по истории магии и перелистала, отыскивая хоть что-нибудь об этих пайрики. Но это, наверное, мы должны были проходить на следующих курсах, потому что я ничего не нашла ни про Древнюю Персию, ни про деда Коркуда. Возможно, об этом знает Борька, но вряд ли теперь он будет со мной разговаривать… Обиделся, осёл недоверчивый…

Борька знает всё. Эта мысль была последней, перед тем, как я задремала. Во сне мне снилась Вольпина, которая летала надо мной бабочкой и смеялась, словно курица кудахтала.