19

После того, что случилось, я ждала очередного наказания – или яйца заставят чистить, или ещё что похуже, о чём думать не хотелось. Но перед началом второй пары появилась Ягушевская и сказала, что я могу вернуться к занятиям.

– Вот так просто? – не поверила я. – Обойдёмся даже без яиц?

– Насчёт яиц распоряжений не было, – ответила Барбара Збыславовна, – но комендантский час для вас лично установлен до девятнадцати часов. А теперь поторопитесь на занятия. Вы и так пропустили первую лекцию без уважительной причины.

– Беспредел какой-то, ещё и виновата осталась, – вздохнула я и отправилась на учёбу.

Сидеть за первым столом мне пришлось одной – все пересели на задние ряды, а Бориска на ленты не пришёл. Царёв появился только на третью пару – бледный, и в мою сторону даже не глядел.

Зато все остальные глядели. Я поняла, что и с первых рядов одногруппники сбежали от меня подальше. Ещё бы – сумасшедшая птица, которая направо и налево лупит магией. От такой безопаснее держаться на расстоянии.

Я постаралась не показать, как меня это задело, и ни с кем не разговаривала. Даже когда пришли студенты с четвертой группы и робко попросили объяснить принцип действия приёма Бразема, я ничего не ответила, а отвернулась и заткнула уши, начав вполголоса читать параграф по истории магии.

После занятий я отправилась на репетицию, и втайне порадовалась, когда Козлова деловито и энергично начала рассаживать нас, музыкантов, по местам, а танцовщицам велела выходить из-за правой кулисы и сразу занимать всё пространство сцены, а не тянуться гуськом. В отличие от Козлова и Царёва, которые старательно меня не замечали, Алёна ничем не показала, что боится или осуждает меня. Может, она была выше сплетен, и ей ещё не рассказали, что устроила страшная-страшная и ужасная жар-птица, а может, её не интересовало ничего, кроме успешного выступления на соревновании.

Впрочем, Вольпина тоже вела себя, как ни в чём не бывало. Она и остальные перваки были наряжены в штанишки-шаровары и разноцветные кофточки, завязанные узлом под грудью и открывающие живот. Как бы я ни злилась, но должна была признать, что выглядели девчонки настоящими конфетками – все смуглые, черноволосые, стройные.

– Обалдеть, – тихо сказал Козлов, а Царёв хмыкнул, подкручивая колки и настраивая гусли.

Я ждала Быкова, но он не появлялся. А ведь обещал прийти, приглядеть за Кариночкой. Верь после этого волшебникам…

Алёна сдерижировала, и мы начали играть. Под звуки музыки «лебеди» выскользнули на сцену, крутя бедрами, как восточные рабыни на приёме у султана, и я чуть не фыркнула, а Козлов и Царёв смотрели, словно завороженные.

Танец и в самом деле был неплох. Танцовщицы то томно извивались, то превращались в птиц и кружили над сценой, и Вольпина, действительно, была уткой-огарем – рыже-белая, ярко выделявшаяся на фоне остальных пернатых.

Царёв сфальшивил, потому что таращился на сцену, и это было реально глупо. Ладно, пусть себе крутят там хвостами, эти пташки-конфетки. Моё дело – сыграть и свалить. Я сосредоточилась на мелодии, и сама не заметила, как увлеклась. Музыка лилась серебром из-под пальцев Царёва, и играть с ним в дуэте было настоящим наслаждением. Я невольно представила озеро, по которому плывут белые, словно отлитые из светлого серебра, лебеди…

– Краснова! Ну что ты делаешь?! – недовольно сказала Алёна. – Убери иллюзию!

Я и не заметила, как мои мысли стали видимыми всем, и на сцене появилось озеро, луна, ивы и белые птицы. Я перестала играть, отпуская иллюзию, но в этот самый момент из зарослей камыша вылетела черная птица с красными, будто налитыми кровью глазами.

Поганка!..

Она метнулась ко мне черной тенью, и я вскрикнула от неожиданности, уронив авлос, и попыталась ударить утку приёмом Бразема, но птица будто ждала этого и ловко поднырнула, пропустив заклинание мимо. Она вытянула коротковатую шею, целясь тонким кривым клювом мне в глаза, и я успела только заслониться рукой, когда она налетела на меня, ударяя крыльями.

– Краснова! Ты что творишь?! – орала откуда-то издалека Алёна, но я не могла ей ответить, потому что отбивалась от взбесившейся птицы.

Раздался топот – будто стадо бизонов мчалось между рядами партера, и птица исчезла. Я стояла на коленях, закрывая лицо, и не осмеливалась убрать руки.

– Эй, что случилось? – услышала я голос Быкова, и только тогда осмелилась посмотреть сквозь пальцы.

Быков наклонился надо мной, а из-за его плеча выглядывал Царёв – бледный, как будто снова получил по шее.

– На меня напали, – я с опаской посмотрела по сторонам, но утки-поганки нигде не было видно, иллюзия рассеялась, а танцовщицы сбились в кучу, глядя на меня испуганно и настороженно.

Нет, Вольпина не выглядела испуганной. Наши взгляды встретились, и она улыбнулась. Злорадно, торжествующе…

– Ах ты, гадина, – я поднялась на ноги, отбрасывая назад растрепавшиеся волосы. – Это ты устроила…

Все оглянулись на Вольпину, и та немедленно вскинула брови и округлила губы, изображая невинную куколку.

– О-о… я? Что я устроила? – ища поддержки, она обернулась к остальным танцовщицам, и те ещё плотнее придвинулись к ней, словно ища защиты.

– У тебя кровь! – Быков схватил меня за руку, осматривая ладонь. – Тащите кто-нибудь аптечку!

Только сейчас я заметила, что на ладони левой руки были два пореза, как от ножа. Не смертельные раны, но выглядели ужасно, и кровь лилась, капая на сцену.

Кто-то из танцовщиц дико завизжал, Царёв бросился бежать, уронив гусли, и они жалобно дренькнули, свалившись на ногу Козлову.

– Это Вольпина! – я вцепилась здоровой рукой в Быкова. – Это она напала на меня!

– Да я с места не сходила! – возмутилась Вольпина. – Девочки, скажите!

Те робко закивали, и Алёна недовольно подтвердила:

– Она на сцене всё время была, передо мной. А что с тобой случилось?

Я не успела ответить, потому что вернулся Царёв с аптечкой, а следом за ним… появился Кош Невмертич. Все сразу притихли, и даже Быков с преувеличенным старанием обрабатывал мои порезы перекисью и забинтовывал ладонь, пока ректор наблюдал за ним, скрестив на груди руки.

Когда с перевязкой было покончено, отмалчиваться уже не получалось, и Быков сказал, смущенно ухмыляясь:

– Ерунда какая-то получается, Кош Невмертич. Вроде как Краснова создала иллюзию и поранилась…

– Краснова, что скажете? – спросил ректор холодно.

Я посмотрела на него и ничего не ответила, отвернувшись и, точно так же, как он, скрестив на груди руки.

– Краснова обвиняла Вольпину, что она напала на неё, – встряла Алёна. Она пристукивала носком кроссовка по сцене и всем своим видом показывала, что хочет продолжить репетицию. – Девочки, я же просила, чтобы вы ссорились где-нибудь в другом месте.

– Вольпина, подойдите, – велел Кош Невмертич, и Вольпина испуганно встрепенулась.

– Я ничего не делала, – заканючила она и заморгала, будто готовилась заплакать, но подошла – робко, мелкими шажками. – Василиса мне угрожала, – тянула она плаксиво, – говорила, что сделает так, что меня выгонят из института. Конечно, раз она жар-птица, то ей всё можно…

– Встаньте ровно и помолчите, – Кош Невмертич быстро и немного неловко ослабил узел галстука, и это подействовало на меня, как хороший пинок.

С чего это он разволновался рядом с Кариночкой?

Но ректор больше ничем не выказал волнения, развернул руку ладонью к Вольпиной, подержал на уровне её лица, а потом приказал подойти остальным танцовщицам и проделал с ними то же самое.

Та же процедура ожидала Козлову, парней и… Быкова.

– Обижаете, Кош Невмертич, – сказал Быков, но встал перед ректором. – Я бы никогда не напал на студентку.

Ректор даже бровью не повел и обследовал Быкова так же, как остальных.

Я следила за ним, затаив дыхание, но по его лицу невозможно было что-то понять.

– Ни на ком нет следов применения магии, – сказал ректор, и Быков отступил, пожав плечами. – Кто-то ещё был в зале?

– Никого, – ответил за всех Царёв. – А кто напал на Василису?

– Никто, – подала голос Вольпина. – Она сама это и подстроила. С её способностями раз плюнуть сделать себе такой порез.

– Врешь! – сказала я с ненавистью.

Остальные молчали, глядя то на меня, то на Вольпину, то на ректора.

Кош Невмертич встряхнул рукой, словно что-то сбрасывая с ладони, и сказал:

– Козлова и Царёв, проводите Краснову в медчасть.

– Да со мной всё в порядке… – начала я.

– В медчасть, – оборвал меня Кош Невмертич тоном, не терпящим возражений.

– Я сам провожу, – вызвался Быков, но ректор резко обернулся к нему, будто впервые заметил.

– Козлова и Царёв, – повторил он. – А вы что делали на репетиции? Решили поучаствовать в самодеятельности вместе со студентами?

– Нет, что вы, – Быков хохотнул, но под взглядом ректора заметно смутился и кашлянул в кулак.

Он явно не собирался меня выдавать, но Кош Невмертич смотрел всё холоднее, и я произнесла с вызовом:

– Это я пригласила Ивана Родионовича. Посмотреть номер. Запрещено?

Ректор перевел взгляд на меня, и казалось, с трудом сдержался, чтобы сразу же не объяснить, что в «Иве» разрешено, а что запрещено.

– Идите в медчасть, – сказал он раздельно. – Ужин вам принесут.

– Я принесу, – Царёв потянул меня за рукав, но я вырвалась и, не глядя ни на кого, пошла вон со сцены.

Невозможно было поверить, что из-за пустякового пореза на ладони меня заперли в медчасти на две недели.

Две недели!..

Я рвалась найти виновного, который ударил моим приёмом Анчуткина и Царёва, хотела серьезно поговорить с Вольпиной (возможно, поддать ей – тайком, без свидетелей), а приходилось сидеть в больничной палате, принимать какие-то витамины, терпеть ненужную перевязку два раза в день (ну да, два шва мне всё-таки наложили), и… изнывать от безделья.

Ещё мне хотелось поговорить с Анчуткиным и объяснить, что я ни при чём в происшествии у доски объявлений, но он не приходил меня навестить. Зато приходил Царёв – каждый день, дотошно рассказывая, что мы прошли, забирая у меня тетради с домашним заданием и пытаясь развеселить меня – как правило, какими-нибудь совершенно не смешными шутками.

Я спрашивала про Анчуткина, но Царёв всегда отвечал уклончиво – ходит на занятия, как обычно, ни с кем не общается, только с Вольпиной.

С Вольпиной!.. Я чуть не застонала от отчаяния. Ну и лопух Борька! Точно – лопух!.. Вставил линзы, а видеть лучше не стал! Я просто обязана ещё раз его предупредить, разложить всё по полочкам, если он сам не может сплюсовать два и два.

На пятый день заточения я догадалась написать Борьке записку – она получилась большой, на два тетрадных листа, и попросила Царёва передать её. Царёв покрутил в руке листы, свёрнутые трубочкой, и положил их на тумбочку перед моей кроватью.

– Лучше не надо, – сказал он сдержанно.

– Почему это? – удивилась я и сразу же разозлилась: – Не хочешь – так и скажи! Я попрошу кого-нибудь другого. Мы с Борькой – друзья, я должна этого идиота убедить…

– Не надо, – повторил Царёв, и в голосе были такие же стальные нотки, как в голосе ректора.

Я замолчала, соображая, а потом потребовала:

– А ну, рассказывай. Чего я не знаю?

Царёв отмалчивался долго, но когда я пригрозила, что если он не заговорит – точно сбегу из лазарета, раскололся.

– Отец объявил внеочередное собрание попечительского совета, – рассказал он, упорно глядя в пол, а не на меня. – Поставил на голосование вопрос – не лучше ли изолировать тебя от остальных студентов…

– В Особую тюрьму, что ли?! – воскликнула я.

– Нет-нет, – торопливо заверил он меня, – просто убрать из «Ивы», – помялся и закончил: – Отец сказал, что пусть ты и супер, но отрабатывать боевые приёмы на студентах – это слишком. Только Кош Невмертич сказал, что твоей вины здесь нет, и ты сама пострадала, а Морелли сказала, что у особей с высоким уровнем бывают неконтролируемые всплески волшебных сил и изоляция здесь не поможет, необходимы коллективные усилия педагогов и вращение особи в среде себе подобных.

– Морелли? – переспросила я озадаченно. – Марина Морелли приходила на совет попечителей? Да кто её туда пустил?

– Кош Невмертич привёл. Она ведь один из лучших специалистов по воспитанию особей с высоким процентом волшебства. У нее даже опыт работы с особью в девяносто девять процентов был.

Некоторое время я переваривала информацию, а потом подозрительно спросила:

– А ты откуда это всё знаешь?

– Нас с Анчуткиным и Вольпиной вызывали. Заслушивали.

– И что вы там наговорили? – заволновалась я.

– Анчуткин сказал, что ничего не помнит – его, мол, так ударило, что до сих пор в голове звенит. Я тоже хотел так сказать…

– Но не сказал?

– Кош Невмертич попросил не врать. Потому что могли магическое внушение применить, чтобы проверить – говорим ли правду.

– И что? Проверяли?!

– Анчуткина проверяли, – кивнул Царёв. – Правда, не врал – ничего не помнит.

– А Вольпина? – я как выплюнула её фамилию.

Ванечка понурился и покраснел, как помидор, и сразу всё стало ясно.

– Значит, её точно магией не проверяли, – свирепо сказала я. – Вот поганка!

– Поэтому ты пока тихо посиди, – попросил Царёв. – По тебе ещё ничего не решили, Кош Невмертич сказал, что тебе лучше оставаться здесь. Ты же здесь по уважительной причине.

– Он тебе сказал? – делано изумилась я. – А мне почему не сказал? Не судьба?

Но Царёв прикинулся, что ничего не услышал и начал, как всегда, расспрашивать о здоровье:

– Как рука, швы сняли?

– Нормально, сняли, – я даже вспоминать не хотела про свою руку. Разве это сейчас важно?! Теперь я окончательно уверилась, что Кариночка решила прикопать меня и камешек сверху положить, чтобы не вылезла. Но зачем? Что такого я ей сделала, за что надо мстить? Если за этим стоит Марина Морелли, то почему она высказалась на попечительском совете в мою пользу? Надеется, что я проникнусь и переведусь к ней в «ПриМу»? Ага, прямо полетела.

– Ладно, поздно уже, – Царёв поднялся, приглаживая волосы. – Завтра приду. Учи историю магии, Облачар грозился в начале следующего месяца тестами вдарить. Двенадцать вариантов, по всему курсу.

– Да, – отозвалась я машинально, думая о своём.

Значит, ректор решил спрятать меня. Если на собрание таскали студентов, то меня точно привели бы. Ну, привели, я бы рассказала всё, как есть, если бы мне не поверили, то пусть магией проверяют – вру или нет. Ах, блин! На жар-птицу магия не подействует! Просто вилка какая-то! Куда ни повернись – всё равно тыкнут!

– До завтра, – сказал Царёв, наклонился и вдруг поцеловал меня.

Поцеловал в щёку – у нас многие такое практиковали, но я не любила облизываться по любому поводу, и шарахнулась от Царёва, чуть не слетев с койки.

– Ты чего это? – спросила я грозно.

– До завтра, – повторил он, как будто не заметив моей реакции, и вышел из палаты.

Я вытерла щёку тыльной стороной ладони, злясь то ли на Царёва, который лезет, куда не просили, то ли на себя, что повела себя, как девочка-первоклассница. Подумаешь, в щёчку поцеловал! Вот ректор… Повалившись на подушку, я размечталась. Взял бы и пришёл. Навестил, рассказал, зачем позвал Морелли. Но не пришёл ведь ни разу! И свою бывшую притащил на собрание. И новогодний бал решил у неё отмечать. Может, хочет с ней помириться?

Вскочив, я забегала по палате, потому что не могла сидеть спокойно. Да что же это получается! Пока я тут сижу, как в тюрьме, он там с Маринкой?..

Сбежать, что ли?..

Я с тоской подошла к окну и посмотрела на улицу.

Сбежишь тут, как же. Или придушат, или найдут, или обвинят, что нарочно сбежала, чтобы не отвечать за побои.

В дверь постучали, и я обернулась, ожидая увидеть Коша Невмертича, и сердце застучало быстро-быстро…

Но это оказался не ректор, а Быков. Он бочком протиснулся в палату, огляделся, кивнул и положил на тумбочку два красных яблока.

– Ну что, Василиса Опасная, – спросил он. – Жива-здорова?

– Нормально всё, – буркнула я разочаровано.

– Чего так смотришь? – Быков улыбнулся. – Кого-то другого ждала? Царёв уже убежал. И так задержался. Из-за тебя, между прочим.

– Нужен мне ваш Царёв, – сердито ответила я. – Как там Кариночка? Говорят, настучала на меня на собрании?

– Настучала, – признал Быков. – Но ты не переживай. Кош Невмертич всё разрулит, через недельку выйдешь на учёбу.

– Жду не дождусь, – сказала я с угрозой.

– Только без глупостей, – предупредил Быков. – Покажи руку.

Они все сговорились, наверное. Без глупостей, без глупостей… Вздохнув, я размотала бинты и показала ладонь. Швы сняли, и раны выглядели вполне себе прилично.

– Отличненько, – обрадовался Быков. – Пошли, – и он направился к двери.

– Куда – пошли?

– На тренировку, – он оглянулся через плечо. – Ты две недели пропустила. Это после того, как тебя чуть не придушили, да ещё зарезать хотели. Нет, тянуть больше нельзя. Поправилась – и айда заниматься.

– Никуда я не пойду, – я смотрела на него как на сумасшедшего. – Меня ректор после этого точно яйцами закидает.

– Ничего он не скажет, – Быков подмигнул и поманил меня за собой. – Пошли, спортзал свободен и полностью в нашем распоряжении.

– Я в пижаме, вообще-то, – напомнила я, растянув полы своей фланелевой пижамы в цветочек.

– И кто тебя там увидит? А меня пижамой не испугаешь, я таких чудищ видел, что тебе и в кошмарных снах не снились. Ну? Не трусь, жар-птица!

Поколебавшись немного, я пошла за ним. И правда, зачем терять время? Тем более что в лазарете сижу только для вида. Ночью меня никто не заметит, почему бы и не потренироваться?

Вылазки с Быковым оказались делом интересным и полезным. Никто из медперсонала не знал, что каждый вечер часа два или три мы посвящали тренировкам по ближнему магическому бою. Днём я успевала прекрасно отоспаться, а вечером уже сама дожидалась, когда придёт Быков и похитит меня в обход бдительной медсестры. Пока он заговаривал ей зубы, я, пригнувшись, пробегала мимо и пулей вылетала в коридор, никем не замеченная.

Быков объяснял всё толково и очень увлекательно, и совсем не гонял меня, как грозился сначала. Узнав, что кроме приёмов Менезиш и Базема я ничем магическим особо и не владею, он начал занятия с изучения самбо.

– Изучишь азы физического боя – и потом останется просто накладывать на них магию, – рассказывал он. – Ты молодец, в хорошей форме. Я сначала тебя увидел, подумал – ещё одна фифа, кукла, которая ничего тяжелее бутерброда не поднимала. А ты – железная кнопка!

– Если бы железная, – вздохнула я. – Сколько ни говорю себе, что надо ко всему относиться хладнокровно, всё равно не получается. Особенно с Вольпиной. Вы заметили в ней что-нибудь странное?

– Нет, – покачал головой Быков. – Но почему-то мне кажется, что она и в самом деле замешана.

– И Морелли замешана, – мы сели отдохнуть, вытянув ноги и прислонившись к стопке матов. – Хотелось бы мне знать, как ректор уговорил её сказать хоть что-то в мою пользу.

– Ну, Кош этого точно не расскажет, – хохотнул Быков. – Если молчит – из него клещами ничего не вытянуть.

– Вы с ним давно знакомы? – подкинула я вопросик.

– Давно, но встречались редко, – Быков был очень разговорчивым, не в пример ректору. – Он – человек ученый, аристократ среди волшебников, а я больше практикой занимался. По особым поручениям, – он подмигнул мне.

– Почему – аристократ?

– Птичьи оборотни – они, вроде как, элита. Все остальные им не ровня.

– А вы тоже оборотень? В кого превращаетесь?

– В быка. Не слишком изящно, да?

– Зато сильно, – поддержала я его. – Опять какая-то элита. Почему обязательно надо всех разбивать на классы? Какая разница – сколько в тебе волшебства? Был бы человек хороший.

– Это точно, – согласился Быков. – Ну что? Отдохнула? Продолжаем.

Прошла ещё неделя, и я уже серьезно подозревала, что сидеть мне в лазарете до конца учебного года. Царёв исправно таскал мне ужин и домашние задания, а один раз принес гусли и флейту, чтобы порепетировать. Но я старалась избавиться от него побыстрее. Каким бы хорошеньким Царёв ни старался показаться, я помнила его прошлогоднюю подставу. И издевательства над «корешками» тоже.

В пятницу, когда большая часть студентов отбыла домой, на выходные. Мы с Быковым снова сбежали в спортзал, и там принялись отрабатывать магический щит – вернее, я должна была пробить магический щит, которым окружил себя Быков.

– Ищи слабинку, – учил меня Иван Родионович. – У каждого есть слабое место. Не пытайся отыскать его как-то научно – просто положись на внутреннее чутьё.

Но если у Быкова и была слабинка, то я её упорно не чувствовала. Сначала я осторожно и не в полную силу посылала в Быкова магические заряды приёма Базема, но он отбивал их шутя и подзадоривал бить сильнее – иначе я и муравья прибить не смогу.

Постепенно я осмелела и начала долбить уже в полную силу, но такого фокуса, как в первый раз, с Быковым уже не получилось. Он только похохатывал, отбивая мою магию. После двадцатого захода я свалилась без сил. Мы привычно сели возле стопки матов, оперевшись на них спинами, и Быков принялся рассказывать, почему у меня не получается найти слабое место противника.

– Это даже особи класса «Бэ» могут, – говорил он уверенно. – Ты тем более сможешь. Но по-моему, ты просто не хочешь. С жар-птицами всегда так – если они чего-то не хотят, то и не полу…– он замолчал на полуслове, глядя мимо меня.

В ожидании всего самого наихудшего я медленно обернулась и увидела, что в дверном проёме спортзала стоит Кош Невмертич. И лицо у него было…

– А мы вот с Красновой решили немного попрактиковаться, – первым обрёл дар речи Быков. – Я хотел вам доложить, Кош Невмертич, но…

Ректор с оглушительным грохотом захлопнул двери, и в спортзале стало тихо-тихо. Мы с Быковым переглянулись, и он смущенно хмыкнул.

– Вам влетит? – спросила я.

– Ерунда, – отмахнулся он, но я-то понимала, что никакая это не ерунда.

– Лучше вернёмся, – я вскочила, отряхивая пижаму. – А ректору я скажу, что сама сбежала и встретила вас только в спортзале. Меня всё равно всерьёз никто наказывать не станет. Я ведь жар-птица – краса и гордость института, таких берегут, – невесело усмехнувшись, я побрела к выходу.

И с чего ректору вздумалось бродить по институту вечером в пятницу?! А я как раз в бегах и в дурацкой пижамке…

– Подожди, – Быков догнал меня и придержал за плечо. – Не надо врать, ничего он мне не сделает. Вали всё на меня, мол, я тебе сказал, что разрешение от ректора на индивидуальные занятия есть.

– Пятая графа, – напомнила я.

– Что – пятая графа? – переспросил он.

– Получите пополнение досье в пятую графу. Копилочка для особистов. Наполните копилочку – и попадёте в Особую тюрьму.

– Мне ещё много копить, – он засмеялся и потрепал меня по голове, взъерошив волосы. – Так что не дрейфь, Краснова! Прорвёмся!

Ничего и правда не случилось, ночь я провела относительно спокойно, хотя стоило задремать, как мне виделось, что Кош Невмертич врывается в мою палату. Я открывала глаза и видела только пятно от светильника на двери. И никакого ректора, разумеется.

Зато в субботу медсестра торжественно объявила, что меня выписывают.

– Точно? – не поверила я.

– Приказ ректора, – подтвердила она. – Переодевайся, давай я последний раз померяю тебе температуру и давление – и марш на занятия.

– Какие занятия?! – изумилась я. – Сегодня суббота, у всех только допки и индивидуалки.

– Вот и у тебя сегодня именно они, – отрезала медсестра, протянув мне листок за подписью-закорюкой и печатью, где было обозначено расписание Красновой Василисы на субботу.

Я глазам не поверила – дополнительные занятия по каждому предмету! Кружковые занятия по песнопениям и артефакторике! А вечером, после ужина – индивидуальные занятия по ближнему бою.

– У меня комендантский час с девятнадцати! – возмутилась я, перечитывая расписание в десятый раз, но там ничего не изменилось. – Какие индивидуальные занятия в восемь вечера?!

– Значит, отменили твой комендантский, – сказала медсестра. – Всё, ты здорова, можешь отбывать.

И я отбыла.

К началу кружковых занятий мне уже хотелось обратно в лазарет. Но пришлось просидеть полтора часа у Слободана, названивая на гуслях, а потом ещё полтора часа составлять зелье, химический состав которого позволит предметам летать. Мои гвозди так и не полетели, и это было очень плохо, потому что я сразу получила приглашение на дополнительное занятие в будущий вторник.

Ужин я благополучно проспала, и вскочила, как встрёпанная, когда на часах было без пяти восемь. Переодевшись в спортивные штаны и футболку, я помчалась в спортзал и опоздала всего на две минуты.

– Простите, Иван Родионович… – завопила я с порога и замолчала, потому что меня ожидал ещё один сюрприз.

Вместо Быкова в спортзале стоял Кош Невмертич, собственной персоной. В элегантном черном костюмчике, с белым платочком в кармане пиджака – он демонстративно задрал рукав, посмотрев на часы, и сказал:

– Вы опоздали, Краснова.

– Всего-то на чуть-чуть, – ответила я. – А где Иван Родионович?

– Уехал по делам, – ректор посмотрел на меня таким взглядом, что я поёжилась. – Сегодня с вами занимаюсь я. Проверим, чему вас научил господин Быков. Вы же так усиленно тренировались… ночами.

– А-а… я-я…

– Кончайте блеять и выходите на татами.

Блеять. Я ему овца, что ли?

Подобрав волосы в «хвост», я угрюмо вышла в центр круга и поклонилась.

– Челом бить потом будете, – сказал Кош Невмертич резко и почти зло. – Нападайте!

– А… разминка? – пробормотала я, удивлённо глядя на него.

– Нападайте! – рявкнул ректор, и я с перепугу ударила его магией, даже не озаботившись отысканием слабого места.

Разумеется, мой удар он отбил играючи, а я в следующую секунду полетела вверх тормашками, шлёпнувшись за край нарисованного круга. Я больно ударилась локтем, но Кош Невмертич не позволил даже почесаться.

– Назад! – последовал окрик. – На позицию!

– Иду, иду… – проворчала я и потащилась обратно.

– Нападайте!

Но я не спешила нападать.

– Зачем вы согласились на проведение зимнего бала в «Приме»? – спросила я, разминая кисти рук.

– А что такое? – холодно осведомился ректор.

– Разве можно им верить?

– Вы с Быковым так же болтаете на индивидуальных занятиях? Тогда понятно, почему ни черта не умеете, Краснова.

– Почему не умею? Умею, – обиделась я за Быкова и оттого, что ректор не пожелал ответить про «приматов». – Он учил находить слабые места… – я не договорила, потому что меня потянуло на ректора неведомой силой, крутануло вокруг своей оси, приподняло и пришлёпнуло спиной.

Придя в себя, я обнаружила, что валяюсь, распластавшись, а перед самым моим носом нетерпеливо постукивает носком узконосый ботинок ректора.

– Прохлаждаться закончили? – спросил Кош Невмертич. – Может, встать изволите?

Я снова поднялась и приготовилась к обороне. С чего это ему вздумалось устраивать мне показательные бои?

– Вы сегодня не с той ноги встали? – я подтянула «хвост» повыше.

– А я вообще сегодня не спал, – ответил он и скрутил меня, заставив поцеловать мат. – Представьте, Краснова, – продолжал он, пока я стучала ладонью, показывая, что сдаюсь, – пошёл вчера в медчасть, обрадовать, что вам можно приступить к учёбе, а в палате вас нет.

– Правильно, мы с Иваном Родионовичем занимались…

Он, наконец, отпустил меня, и я отползла на безопасное расстояние, отказываясь вставать, потому что знала, что только поднимусь – меня опять уложат, и хорошо если не швырнут перед этим.

– Неплохо занимались, – похвалил ректор. – Сидя и ножки протянув.

– Всего лишь отдыхали между тренировок!

– На позицию! – последовал новый приказ.

– У нас, кстати, разные весовые категории, – попыталась я потянуть время. – Так что бой нечестный.

– А вы хотите, чтобы вас душили только щуплые убийцы? – ядовито поинтересовался Кош Невмертич, расстёгивая пиджак и бросая его на брусья. – Чтобы убивали по-честному? Краснова, вы заниматься пришли или болтать?

Я поднялась на дрожащих ногах и… почти сразу же оказалась в положении «лёжа», а ректор придавил меня локтем между лопаток.

– Плохо Краснова, плохо! – ругал он, не давая мне подняться, и я только повизгивала, взбрыкивая. – Долго раскачиваетесь, уворачиваться не умеете, оборону не держите! Сначала!

После очередного полёта на манер теннисного мячика, я возмутилась и крикнула:

– Вы что меня так молотите?! Сами убить решили?

– Это всего лишь тренировка, – сказал ректор почти с ненавистью. – В жизни будет страшнее.

– Но сейчас-то – не в жизни, – проворчала я, потирая ушибленное плечо.

– Когда будет как в жизни – будет поздно учиться, – пообещал он. – На позицию!

Он выбешивал. Особенно когда долбил меня безо всякой жалости. Я стиснула зубы и бросилась на него, очертя голову. Каким-то чудом мне удалось увернуться от заклятья, летящего прямо в лицо, и оказаться рядом с Кошем Невмертичем на расстоянии вытянутой руки. Позабыв про приём Бразема, я ударила ректора кулаком в живот и почти попала.

Почти – потому что в ту секунду, когда мои костяшки коснулись рубашки ректора, он перехватил мою руку за запястье, вывернул и уложил на маты уже спиной, а сам уселся сверху, прижимая мои руки к полу. Точно так же он сидела на мне в кухне своей квартиры, когда избавлял от джанары.

Но теперь со мной всё было в порядке!..

– Вы тяжёлый, вообще-то, – пропыхтела я, ёрзая под ним и пытаясь освободиться.

– Краснова… – начал он и вдруг замолчал, глядя мне в глаза.

– Что?.. – прошептала я, перепугавшись и его взгляда, и молчания.

А дальше всё произошло стремительно до головокружения. Кош Невмертич резко наклонился ко мне – и вот уже мы целовались, лёжа на полу, в институтском спортзале.

Это было странно, и немного смешно, и… восхитительно. И возмутительно, конечно. Потому что куда это годиться – целоваться настолько хорошо! Мелькнула мысль – скольких он там перецеловал, если такие мастер-классы показывает? Но мысли улетучились, и я закрыла глаза, позволив себе полёт в небеса – пусть и не в облике жар-птицы.

А почему бы не полетать, если сейчас всё равно всё закончится? Или притащится Ягушевская, или случится какое-нибудь землетрясение…

Но землетрясения не случилось, а вместо этого ректор, на мгновение оторвавшись от моих губ, задрал мою футболку до самой шеи.

А я опять была не в кружевах! Да что же это такое! Что за манера нападать неожиданно? Хоть бы намекнул перед этим!.. Я попыталась вернуть футболку на место, но ректора, похоже, ничего не смущало.

Мой лифчик отправился следом за футболкой одним движением руки, и вот уже поцелуи обожгли кожу между грудей, и… и на груди… и…

А дальше началось какое-то сумасшествие, в котором мы с Кошем Невмертичем участвовали на равных.

Я дернула узел на его галстуке, но не смогла распустить его, и просто начала расстегивать рубашку ректора, потянув её, чтобы вытащить из-за поясного ремня. Мои спортивные штаны каким-то образом скользнули вниз, и я даже приподняла бедра, чтобы избавиться от них поскорее. Следом улетело нижнее бельё, и ректор склонился надо мной, безумно блестя глазами. Он нервно облизнул губы и опять припал ко мне с поцелуем, вжимая в пол всем телом.

Я будто снова превратилась в жар-птицу – стало жарко и легко. Обняв ректора за шею, я попыталась ответить на его поцелуй, но получилось как-то неуклюже, и я замерла, испугавшись, что делаю всё не так.

Но всё было как раз так, потому что ректор набросился на меня с удвоенной страстью. Он даже подрыкивал, терзая в поцелуе мои губы, жадно лаская, а потом приподнялся, и я услышала резкий звук расстегиваемой брючной молнии.

Ой! Вот теперь стало по-настоящему страшно, и я зажмурилась, чтобы не видеть полубезумного лица Коша Невмертича. Пусть… пусть делает всё сам…или скажет, что надо делать…

Ректор вдруг больно укусил меня за плечо, и я вскрикнула, открывая глаза. Мой вскрик подействовал самым волшебным образом – Кош Невмертич выпустил меня из объятий и рванул прочь, будто это я его укусила. И была, как минимум, ядовитой змеёй.

– Что кусаетесь? – пожаловалась я, потирая плечо. – Больно ведь…

По-моему, он выругался сквозь зубы, но я ничего не разобрала. Ректор сидел, отвернувшись, потирая лоб, а потом дотянулся до моих спортивных штанов и бросил мне, не глядя.

– Прикройтесь, Краснова, – произнёс он глухо.

Ясно. Всё закончилось, даже не начавшись. Даже не сомневалась, что будет именно так.

Я надела спортивные штаны, подобрала ещё одну валявшуюся принадлежность моей одежды и сунула в карман, поправила лифчик и футболку, и села, подтянув колени к груди.

Ректор был злой, как чёрт, и уже поднялся на ноги, застёгиваясь, заправляя рубашку, а потом содрал с себя галстук и запихнул его в карман брюк, только остался торчать полосатый «язычок».

Он посмотрел на меня искоса и сразу же отвернулся. И молчал. Опять молчал.

Напряжение спало, страсть схлынула, и стало холодно, хотя только что я горела, словно в огне.

– А мне понравилось, – сказала я с вызовом, поставив подбородок на колени.

– Даже не сомневаюсь, – прошипел Кош Невмертич.

– А вам тоже понравилось? – дерзко спросила я.

Ректор побагровел, дёрнул ворот рубашки, подхватил свой пиджак и быстрым шагом вышел из спортзала. А я вздохнула и упала спиной на маты, раскинув руки и глядя в потолок.