22

Мне казалось, время до новогоднего бала в «ПриМе» тянулось очень медленно. Я всё также бегала на бесконечные допзанятия – преподаватели словно сговорились, нагружая меня выше головы (и можно было догадаться, кто за этим стоял), три раза в неделю у меня были индивидуалки с Быковым, но я была этому даже рада. Это помогало хоть немного отвлечься от мыслей о Коше Невмертиче. Но как можно было не думать о нём, когда на любое занятие я теперь обязана была надевать кокошник, подаренный ректором.

Ведь не просто так он сделал мне такой дорогой подарок?

Не знаю, помогал ли кокошник, или просто Вольпина затаилась (а может, и верно, что она были ни при чём), но больше никаких уток-поганок я не видела, и никто не пытался меня придушить, зарезать или извести каким-то другим образом.

Но надо сказать, что Вольпину теперь я старалась не замечать совсем, и когда она (вот нахалка!) заговаривала со мной, встретив в столовой или коридоре, я просто отворачивалась и ускоряла шаг.

Старшаки заискивали, пытаясь подружиться и вызнать о боевых заклинаниях, но Быков предупредил, чтобы я молчала – и я молчала намертво. Царев постоянно вился рядом (спасибо, хоть целоваться больше не лез), но зато вздрагивал, стоило мне сделать резкое движение, и это бесило – не могло не бесить. Но больше всего бесило, что Анчуткин продолжал делать вид, что мы незнакомы, и всюду ходил с Вольпиной.

А Кош Невмертич словно прятался от меня. Я видела ректора мельком раза два – и то издали, когда он садился в свой серый «Лексус» поздно вечером. Мне оставалось лишь гадать – вспоминает ли он обо мне. Или предпочёл отвлечься – только не на учёбу, как я.

В начале декабря студенток залихорадило – только и было разговоров, что про наряды для новогоднего бала. Нескольким страдалицам вроде меня – которые были приговорены к интернат-обучению, принесли каталоги, чтобы заказать платье, если будет такое желание.

Теперь я получала стипендию (повышенную, между прочим, как особь класса «супер»), и вполне могла потратить её на какое-нибудь шикарное платье, чтобы ректор увидел – и ахнул.

Да, что бы там ни говорила Ягушевская, я решила, что вполне могу стать парой Кошу Невмертичу. Надо только маленько постараться. И убедить его, что мы – вполне себе пара. Можем ею быть.

Каталоги я просматривала тайком, стесняясь, хотя ничего позорного в этом не было. Мне хотелось выбрать что-то сексуальное, вызывающее, чтобы Кош Невмертич понял, что я уже не ребёнок.

Однажды Быков застал меня вместе с журналами, когда я перед индивидуальным занятием сидела на матах и рассматривала платья.

Он подошёл неслышно, и я заметила его, только когда он кашлянул, встав позади.

– Что выбрала? – спросил он добродушно, пока я собирала журналы, которые рассыпала, подскочив от неожиданности.

– Пока ещё ничего, – ответила я небрежно. – Да это так, не выбираю. Просто просматриваю.

– Ну конечно, – согласился он. Поднял один из журналов и раскрыл наугад, с любопытством перелистав несколько страниц. – Вот это тебе пойдет.

Он показал мне фотографию, на которой моделька с наивным взглядом показывала легкое белое платье – воздушное, как облако, с кружевными вставками на пышных рукавах и по подолу, с пуговками и пышной юбочкой-колокольчиком. Что-то в фольклорном стиле, невинное, совсем детское!

– Нет, – наотрез отказалась я. – Это для малолеток. Я такое не надену.

– Для малолеток? – Быков ещё раз посмотрел на фотографию и почесал затылок. – По-моему, как раз для тебя. Ты в нём будешь, как снежинка…

– Ага, на утреннике в детском саду.

– Зря, тебе бы пошло. Смотришь на девушку в таком платье – и сразу все силы молодецкие играть. Но как знаешь, – он отдал мне журнал и начал разминаться. – Давай заканчивай – и на татами. Разогрелась?

Перед сном я выудила из стопки тот самый каталог и долго смотрела на платье, которое понравилось Быкову. Может, это то, что надо? Посмотрит ректор – и силы заиграют… эм… молодецкие.

Платье я всё-таки заказала, а красные сапожки у меня были –прошлогодний подарок Елены. Но за неделю перед праздником случился ещё один подарок – вернулась из больницы Колокольчикова. Её физиономия снова была беленькой, и сама Машка выглядела очень даже хорошо.

Мы окружили её, когда она вошла в аудиторию перед началом ленты, а Машка рассказывала взахлёб, счастливо улыбаясь:

– Всё прошло! – она приподнимала ладонью белобрысую челку, вертясь перед нами вправо и влево. – Ужас, что было! Но мне ещё повезло! Со мной лежала девчонка из «ПриМы» – так ту так заколдовали, что она до лета проваляется! Приехала к нам, чтобы учиться – и вот, устроили… – она заметила меня и отвела глаза.

Это лучше всего показало, кого она считает виновной. Я отошла от одногруппников тихонько, чтобы не привлекать внимания. Царёв заметил и увязался следом.

– С кем пойдёшь на новогодний бал? – спросил он, помогая мне собрать учебники со стола и запихнуть в сумку коробку с кокошником.

– Одна, – ответила я, пристроив сумку на плечо.

– Пойдём вместе? – предложил Царёв.

– Не боишься опрыщаветь? – я пошла из аудитории, и он потянулся за мной хвостиком.

– Брось, это же не ты сделала, – он даже хохотнул, чтобы показать, насколько мне верит.

– Фальшиво смеёшься, Ваня, – взяв хороший старт от порога, я врезалась в Быкова, который как раз попался мне навстречу.

– Убьешь, Краснова! Прямо в солнечное сплетение!.. – он почесал ладонью между грудью и животом.

– Я, правда, так счи… – Царёв догнал меня, увидел Быкова и замолчал, насупившись.

– Иван Родионович, а можно вас пригласить? – выпалила я прежде, чем подумала. – На новогодний бал в «ПриМу»?

Царёв смотрел на нас всего пару секунд, а потом круто развернулся и ушёл. Я осталась наедине с Быковым, и теперь предстояло хоть что-то объяснить.

– Простите… – начала я, но он меня прервал, выставив вперёд широченную ладонь…

– Брось, Краснова, – пробасил он. – Я же не совсем пенёк. Так хотела избавиться от парня? Может, зря?

– Не зря, – ответила я, боясь посмотреть ему в глаза, потому что было стыдно за очередную детскую выходку. – Но предложение в силе, если что.

Сейчас он процитирует что-нибудь из Коша Невмертича. Вроде: учись Краснова, нечего думать о глупостях.

Пусть говорит. Потерплю. Пять минут позора – а потом всё это забудется.

– Спасибо за приглашение, – сказал он, помедлив, – но я как раз дежурный по «Иве». Кош Невмертич опасается, что праздник будет вроде отвлекающего маневра. Ещё выкинут чего, пока все будут в «ПриМе».

Не знаю, что принесло больше облегчения – то, что он отказался, что не стал читать нотаций, или что ректор, всё-таки, не доверял «приматам».

– А, ну жаль тогда, – сказала я, забрасывая сумку на плечо. – Я пойду? У меня репетиции с перваками.

Каблуки моих сапог застучали по полу, и я обернулась на ходу, помахав Быкову рукой. Он стоял, широко расставив ноги, уперев ручищи в бока, и смотрел мне вслед с ухмылкой.

Новогодний бал состоялся за пару дней до нового года. Меня, наконец-то, выпустили из-под ИВАвого ареста и под конвоем в составе Барбары Збыславовны и Слободана Будимировича повезли в «ПриМу».

За рулем серого «лексуса» сидел Будимирович, а мы с Ягушевской устроились на заднем сиденье.

– А Кош Невмертич когда приедет? – спросила я как можно равнодушнее, рассматривая вечерний город через стекло автомобиля.

– Он не придет, у него дела, – тут же ответила Ягушевская.

Ну вот. Зачем были все эти ожидания, надежды? Зачем было платье – белое, с кружевами… И волосы можно было не укладывать. Да вообще можно было остаться в институте. И какие такие у ректора могут быть дела, когда его разлюбимые студенты отправляются в логово врага? Настроение резко испортилось, и чувство праздничного волшебства словно кто-то прибил лопатой.

– Там тоже будете за мной везде ходить? – спросила я, откидываясь на спинку сиденья и уже не волнуясь, что платье может помяться. – И в туалет провожать будете?

Слободан Будимирович не услышал или сделал вид, что не услышал, а Ягушевская засмеялась:

– Василиса, да не ершитесь вы. Вам будет предоставлена полная свобода. Кто же станет ограничивать жар-птицу?

И это мне говорили люди, определившие меня на интернатное обучение без права выхода за пределы института.

«Лексус» резко свернул, проехал кольцо и выехал на широкую аллею, освещенную фонарями в виде матовых белых шаров.

«ПриМа» оказалась не таким грандиозным зданием, как «ИВА». Институт Марины Морелли располагался на набережной, в парковой зоне. Странно, что раньше я не замечала его. Здание было похоже на громадное яблоко, с которого лесенкой срезали половину. Горели огни, и парковка была забита машинами. Студенты группками слетались к главному входу, украшенному гирляндами и зелеными веточками с красными ягодами – на манер западного Рождества.

– Я найду, где поставить машину, а вы идите внутрь, – сказал Слободан, – пока не замерзли.

Он высадил нас и уехал, а мы с Ягушевской пошли к «яблоку», отворачиваясь от ледяного ветра.

– Лучше надеть маску сейчас, – посоветовала Ягушевская, и первая достала из сумочки крохотную полумаску из кружев.

У меня была маска с прошлого года – оклеенная кусочками зеркала. Кош Невмертич видел меня в этой маске, и я рассчитывала, что именно по ней он меня и узнает… Но он не пришел. И не придет. И хитрый финт с «обязательно узнает» улетел с головою прямо в Мойку.

– Надевайте, надевайте, – с усмешкой сказала Ягушевская, приподнимая ворот своего пальто. – Новый год ведь. Тайна должна сохраниться до полуночи. Давайте помогу завязать, Василиса.

– Ага, – проворчала я, поворачиваясь к ней спиной, а лицом – к зданию института.

В отличие от «ИВЫ», входная дверь в «ПриМе» была стеклянной. И как на ладони были видны ёлочки в синих и красных шарах, расставленные по фойе. Народ толпился у гардероба, а потом проходил дальше, к широкой лестнице, застланной красной ковровой дорожкой. Гости оживленно болтали и смеялись, но стоило появиться нам с Ягушевской, как всё внимание было обращено на нас. Даже из гардероба выглянули смазливые девицы в белых шапочках-наколках и уставились на меня с жадным любопытством.

Парень и девушка в синих форменных куртках с красными эмблемами «ПМ» на груди подскочили, провожая к гардеробу вне очереди.

– Добро пожаловать в «ПриМу», – радостно улыбаясь, приветствовала нас девушка.

– Приятного вечера, – вторил ей парень, вручая нам с Ягушевской буклеты праздника.

Я сунула свой буклет в сумочку, не читая.

Так, ничего страшного. Просто снять пальто под взглядами сотен… а может и тысячи студентов. Ерунда какая. Взгляды кусок не отхватят, это и лягушке понятно.

Но когда я расстегивала пуговицы, пальцы не слушались, и я провозилась довольно долго. Ягушевская уже стояла рядом в своем потрясающем платье – синим с серебром, в котором была на премьере «Любовного напитка», а я всё терзала пуговицу, стараясь не замечать взглядов.

– Прекрасное платье, – похвалила меня Барбара Збыславовна. – Очень вам идет. Подождем Слободана, если не возражаете.

– Не возражаю, – тоскливо ответила я, отворачиваясь к зеркалу.

Ещё хуже. Словно лицом к лицу столкнулась со всеми теми, кто желал поглазеть на жар-птицу. Конечно, не Вася ведь Опасная их интересовала. И не моя красота поднебесная.

Вон та блондиночка так пялится, что глаза сейчас вылезут на ниточках, как у краба. А вон те мордовороты хоть бы пальцами не показывали. И маска не помогла. Дурацкое решение – пойти сюда. Сейчас ещё Морелли появится – и вечер можно считать окончательно испорченным.

В зеркальном отражении я увидела, что к нам идёт Слободан Будимирович. Он был в сером пальто нараспашку, в светло-сером костюме, в алой рубашке и черной полумаске, и на него немедленно уставились с не меньшим любопытством, чем на меня. По крайней мере, студентки.

– Ну что? – спросил Слободан, снимая пальто и с полупоклоном подавая его девице-гардеробщице, отчего она стала красная, как свёкла, и восторженно захлопала глазами. – Мы готовы веселиться?

– Более чем, – ответила Ягушевская с улыбкой, а я только уныло кивнула.

– Тогда – прошу, – Слободан встал между нами, предлагая взять его под руки, а потом повел нас к лестнице, застланной красной дорожкой.

Когда-то я мечтала, чтобы быть такой, как Елена. Чтобы все оглядывались на меня, смотрели восторженно, а я бы плыла по волнам этих восторженных взглядов, купалась в них – такая красивая, воздушная, ослепительная… И вот – мои мечты сбылись. Только это нисколько не радовало. Потому что во всей этой толпе, что сейчас таращилась на нас, не было кое-кого. И теперь мои мечты совершенно изменились. Не надо восторженной толпы. Не надо восхищения ото всех. Надо, чтобы только один-единственный посмотрел, восхитился, оценил.

– Что-то Василиса совсем загрустила, – сказала Барбара Збыславовна, пока мы поднимались по лестнице. – Надеюсь, праздничная программа её развеет, – она открыла буклет, который нам вручили на входе. – Посмотрите-ка. Марина решила поразить нас – будет и иллюзия-сюрприз, и фокусы с использованием прикладной магии…

«Как раз, чтобы переманивать перваков, которым скучно погружаться в глубины собственной души», – подумала я.

В прошлом году мне тоже было скучно копаться в себе. Но всё изменилось. И теперь мне хотелось узнать о собственной сущности, о возможностях жар-птицы – узнать, научиться управлять своими силами и использовать по назначению.

Но что значит – по назначению?..

– Эй, Василиса! – окликнул Слободан. – Сегодня праздник, а не занятия по потаённой магии. Ну-ка, лицо попроще – и получать удовольствие.

Легко сказать – получай удовольствие. Где получать? В логове «приматов», которые в прошлом году пытались нас и поджечь, и молниями прибить? Да-да, как раз расслабиться в такой компании.

– С тобой ничего не случится, – тихо сказал мне Слободан. – Мы-то здесь для чего?

Как будто мысли прочитал. А я так и знала, что они с Ягушевской должны меня пасти. Мне окончательно расхотелось праздновать, и всё показалось вдвойне унылым. Как назло, на глаза попался Анчуткин – даже в маске его можно было узнать по кудрям и дурацким красным кроссовкам. И, конечно же, был он за ручку с Вольпиной. Она нарядилась в ярко-желтое платье и в красные полусапожки. То ли утка, то ли канарейка.

Я отвернулась, чтобы совсем не взбеситься. Слободан с Барбарой Збыславовной переглянулись и увели меня за боковой столик, где красовалась табличка «ИВА».

Налив мне апельсинового сока, Ягушевская словно невзначай щелкнула ногтём по краю бокала и только потом придвинула его ко мне.

– Можно пить смело, – сказала она. – Просто сок, ничего не добавлено.

– Спасибо, что-то не хочется, – я отодвинула бокал и подперла голову, глядя на сцену, на которую как раз вышел ведущий.

Я узнала его ещё до того, как он заговорил бархатистым, мурлычащим голосом. Баюнов.

Он был без маски, в белом костюме, и сразу толкнул речь с шуточками-прибауточками. Слушали его с удовольствием, хлопали и смеялись, а он будто купался в овациях.

Даже смотреть противно.

– Но сегодня у нас праздник вдвойне! – объявил Баюнов, и прожектор, до этого освещавший сцену, вдруг метнулся к нашему столику.

Свет ударил в глаза, и я прикрылась ладонью.

– Сегодня у нас особая гостья! – голос Баюнова рокотал над залом, перекрывая аплодисменты. – Василиса Краснова из Института Волшебства и Архимагии! Единственная в мире жар-птица, гордость и краса! И именно её мы попросим открыть этот праздник! Василиса, прошу вас на сцену!

Я так и застыла с поднятой рукой.

– Василиса, никакого колдовства, – шепнула мне Ягушевская. – Сейчас мы всё уладим.

Слободан Будимирович поднялся из-за нашего столика, приветственно и успокаивающе помахал гостям и хозяевам, и пошел к сцене, ослепительно улыбаясь.

Взбежав по ступенькам, он пожал руку Баюнову, взял микрофон и заговорил:

– Нет-нет, я ни в коем случае не Василиса Краснова, не пугайтесь.

В зале раздался дружный смех, и даже Баюнов наклонил голову, пряча усмешку.

– Василиса – это та красавица в белом платье, – продолжал Слободан, – а я имею честь сопровождать её во время новогоднего бала…

– Это он зря, – Ягушевская придвинула мне вазочку с фруктами и хихикнула, как школьница, – отнял надежду у всех студенток.

– Ага, – подтвердила я без энтузиазма.

– …поэтому сегодня мы здесь всего лишь гости, – Слободан заливался соловьем, – и просим хозяев праздника…

Бла-бла-бла! Болтать они тут все были горазды. Я покосилась на Вольпину с Анчуткиным. Они держались за руки, и если Вольпина смотрела на сцену, то Анчуткин что-то говорил взахлёб, не сводя с Кариночки глаз. Тоже мне, Ромео из Нерюнгри!

Слободан Будимирович читал, как по писаному, и каждая его фразочка была на «ура!» – все смеялись, хлопали, и никто больше не высматривал жар-птицу. Я сунула руки под мышки и мрачно разглядывала яблоки в вазочке. Зря я пришла сюда. Совсем зря.

На сцене что-то щелкнуло, что-то взорвалось, и под восторженные вопли студентов с потолка посыпались цветочные лепестки – нежно, празднично, необычно. Только всё равно – глупость какая-то. Лепестки падали и таяли, оставляя нежный аромат – как будто посреди сырой зимы распустилась сирень.

Слободан вернулся, очень собой довольный, и тут же наклонился ко мне:

– Василиса, нельзя жар-птице быть такой грустной! Ну же, улыбнись!

На моё счастье, пригасили свет, и на сцену вышла известная музыкальная группа. Замельтишили разноцветные огни, вспышки неоновых молний выхватывали из темноты танцующих студентов.

– Не хочешь потанцевать с друзьями? – спросила Ягушевская, потягивая кокосовый коктейль через соломинку.

– Нет, – сказала я с отвращением.

Ягушевская только пожала плечами и больше не пыталась меня развеселить.

Прошло около получаса, праздник становился всё более буйным, устраивались какие-то бестолковые конкурсы, потом опять танцевали, потом «приматы» показывали колдовские фокусы, которые я даже не пожелала смотреть, отправившись в уборную. Разумеется, Барбара Збыславовна пошла туда вместе со мной, и это было особенно противно.

Говорят: веселись, Василиса! А сами ходят, как конвой, и следят за каждым шагом.

Когда мы с Ягушевской вернулись в зал, там как раз заиграла медленная музыка. Парочки выходили на танцпол, и к нам тотчас подбежал Баюнов.

– Разрешите пригласить, Василиса? – спросил он, протягивая мне руку. – Барбара, ты ведь не против? – он улыбнулся, блеснув белыми зубами.

– Я же не её кавалер, Костя, – ответила Ягушевская, вернув ему улыбку. – Тебе надо спрашивать не у меня.

– Не хочу я с вами танцевать, – буркнула я, пытаясь обойти Баюнова. – В прошлый раз натанцевалась.

В прошлом году он пытался меня загипнотизировать на новогоднем балу. Я вспомнила тот бред, что приключился в коридоре – как Баюнов зубами срывал с меня маску, болтая какую-то ересь. За что потом и получил от Коша Невмертича прутиком по жирной кошачьей спинке.

– Правда, не хотите танцевать? – спросил Баюнов, перекрикивая музыку, и вдруг сказал мне на ухо: – А не хотите узнать, где сейчас Кош Невмертич?

Это было круче, чем если бы он решил дать мне при всех подзатыльник. Дыхание перехватило, будто я неудачно сделала сальто и приземлилась на голову.

– Зачем? – ответила я одними губами. – Всё равно соврёте…

– Костя, дай пройти, – сказала Ягушевская. Сказала, вроде бы, мягко, но так, что Баюнов сразу отступил в сторону.

– Захотите потанцевать, Василиса, – крикнул он, скаля в улыбке белоснежные зубы, – я буду ждать!

– Не слушай его, он балабол, – Ягушевская подтолкнула меня к столику.

Она хотела предостеречь меня, и умом я понимала, что от «ПриМы» не стоит жать добра (мне, по крайней мере), но это подталкивание взбесило ещё сильнее, чем болтовня Баюнова.

Зачем они со Слободаном привели меня сюда? И даже не скрывают, что пасут. Как будто я – их собственность. Собственность «Ивы». Или обязана всё время бегать цепным пёсиком за ректором.

При мысли о ректоре стало совсем плохо. Я глубоко вздохнула, потому что меня бросило в жар, хотя белое платье было лёгким и невесомым, как облако.

И где он сейчас? С Морелли? С рыженькой лисичкой играет в розового слоника? Или ещё кого-то нашёл?

Слободан ждал нас за столиком, и как раз принесли закуски – мясное ассорти и рыбное, крохотные бутербродики на шпажках и перепелиные яйца, фаршированные икрой. Я села на своё место, но сразу же вскочила.

– Василиса? – окликнула меня Ягушевская. – Ты куда?

– Танцевать, – ответила я с вызовом. – Что, нельзя?

– Можно, – кивнула Барбара Збыславовна. – Конечно, иди. Надеюсь, настроение у тебя улучшится и…

Не дослушав, я почти бегом ринулась в толпу скачущих под песню Артура Пирожкова студентов, и сама заскакала, вливаясь в огромную, безликую толпу. Музыка оглушительно гремела, и вокруг метались одни маски – как в кошмарном сне, когда за тобой гонятся какие-нибудь вампиры или болотные чудовища. Но всё это – такая ерунда по сравнению с тем, что ректор развлекается где-то. Не со мной.

Баюнов оказался рядом, словно из-под земли вырос. Он обнял меня за плечи, притягивая поближе и сунул мне чуть ли не в лицо свой сотовый телефон. Сначала я хотела вырваться, но потом увидела, что он пытается мне показать. Камера телефона выхватила смеющееся лицо Марины Морелли. Она что-то говорила, но, увидев нас в обнимку с Баюновым, картинно приподняла брови, а потом заулыбалась, помахав рукой.

И немного перевела камеру в сторону.

Совсем немного, но я увидела, что Марина находится в каком-то ресторане. На круглых столиках, покрытых белоснежными скатертями, горели настоящие свечи, верхний свет был приглушен, и за одним из столиков – как раз за спиной Марины, сидел Кош Невмертич. Он подносил к губам бокал с вином, глядя куда-то в сторону и усмехаясь углом рта.

Значит, они с Маринкой в ресторане.

Я оттолкнула руку Баюнова, не желая больше смотреть на это, и рванула куда-то наугад, расталкивая танцоров. Я юркнула между столов, вылетела в какую-то дверь, пробежала по коридору, завернула и только тут остановилась, тяжело дыша.

Значит, всё-таки Марина Морелли. Старая любовь не забывается.

Изо всех сил зажмурившись, я пыталась сдержать слёзы. Не стоит он моих слёз. Не стоит. Но глупое сердце трепыхалось и плакало кровавыми слезами. И я понимала, что могу сколько угодно убеждать себя, что ректор – гад ползучий, это ничего не даст. Всё равно будет больно. Очень. Мучительно.

Я открыла глаза и даже не удивилась, когда рядом появился Баюнов.

– Он не стоит твоих слёз, – сказал он, повторив мои мысли. – А ты зря за него держишься.

– Не держусь, – произнесла я с ненавистью.

– Брось, Жар-птица, – он подошёл ближе, глядя на меня сочувственно.

Можно было и правда поверить, что ему жаль моего разбитого вдрызг сердца. Но я не собиралась искать сочувствия. Ага. Ещё поплакаться в жилеточку и платочком сопельки подтереть.

– Врёте вы всё. Это старая запись, – сказала я и мгновенно сама поверила в это.

Точно! Старая запись! Решили обмануть меня, «приматы» несчастные.

Баюнов пожал плечами и достал из кармана телефон. Нажал пару кнопок и сказал в экран:

– Мариш, тут Жар-птица не верит. Говорит, запись старая. Скажи пару слов на публику.

Он развернуло телефон ко мне, и я впилась взглядом в лицо Марины.

Она растянула в улыбке кроваво-красные губы и сказала:

– Всё без обмана. Мы сейчас в «Небесах», в вип-зале. Узнаешь? – и она опять словно невзначай повернула камеру на Коша Невмертича.

Он смотрел в сторону, отставляя бокал, и всё также усмехался – не слишком весело, кстати.

– Кошик! – позвала Марина и замахала ему, а он рассеянно кивнул ей. – Теперь верите? – Марина приблизила телефон к самому лицу, так что стали видны только её узкие тёмные глаза. – Я не обманываю вас. Никто из нас не станет обманывать. И скрывать правду тоже не станет. Костя, я отключаюсь.

Экран погас, и Баюнов убрал телефон во внутренний карман пиджака.

– Всё без обмана, Василиса. Мы с Мариной понимаем, что единственное, что держит вас в «Иве» – Кош Невмертич. Но вы же видите, что он всего лишь играет с вами. Его привлекает только ваш талант.

Он заговорил – как ручейком зажурчал. Голос был вкрадчивый, тёплый, участливый, он уговаривал одними только интонациями, звал, приманивал…

– А вас что привлекает во мне, если не талант? – сказала я, стараясь не поддаваться колдовскому очарованию этого голоса. – Моя душа?

– В частности – да, она, – Баюнов сделал шаг вперёд, и я оказалась прижата к стене. – Вы мне нравитесь, Василиса. По-настоящему нравитесь. И если перейдёте в «ПриМу», я обещаю, что никому не позволю вас обидеть. И сам не обижу… Никогда не обижу тебя…

Он наклонился и перевёл взгляд на мои губы. Мне захотелось стать маленькой, как теннисный мячик, и укатиться куда-нибудь в уголок, чтобы переждать всё это безумие, но мячики в мою сущность не входили. Потому что из превращения ничего не получилось.

Баюнов взял меня за плечи – осторожно, но крепко, притянул…

– Клянусь, что не обижу… – его лицо оказалось уже совсем рядом с моим. – Никогда, ничем…

Я ударила его кулаком в солнечное сплетение, и он охнул, отшатнувшись. Прижал руку к животу и засмеялся:

– Ты что творишь такое? Больно же!

– Лапы подбери, – посоветовала я, сжимая кулаки и становясь в позу, как когда мы с Быковым выходили на татами. – Я ещё и по мозгам могу заехать, если они у тебя есть.

– Зачем драться? – изумился он, он благоразумно отступил ещё немного. – Просто хотел поговорить.

– Ваши «приматовские» разговорчики на меня не действуют, – напомнила я.

– Уже заметил, – он поморщился, потирая живот. – Но поцеловать все равно хочется...

– Обойдешься, – пообещала я ему.

– Правильно, обойдется, – послышался голос из темноты коридора. – Ну-ка, малой, двигай отсюда. Эта девочка моя.

– Че-его? – спросил Баюнов с насмешливым изумлением. – Какая – твоя девочка? Ты заблудился, мальчик? Кто тебя сюда впустил?

Но я уже вспомнила, где слышала этот голос – низкий, рокочущий, с чуть заметным кавказским акцентом. А когда говоривший вышел на свет, то сразу узнала – тот самый чел, который клеился ко мне в «Небесах». Похожий на охранника из «Ашана». Как и летом, сейчас он был одет в джинсы и белую футболку. И очень неприятно ухмылялся.

– Свали, котяра, – сказал он, надвигаясь на нас.

– Сам свали, деревня, – презрительно ответил Баюнов. – Ты как здесь оказался? Что-то на студента не похож.

Но мужчина просто отодвинул его с дороги и направился ко мне.

Как и тогда, в «Небесах», меня охватил панический ужас, и я начала потихоньку пятиться вдоль стены. Только сейчас я правильно поняла причину страха – поняла до донышка. Я боялась совсем не приставаний какого-то дядьки, я боялась вот этого самого человека – хотя в нём не было ничего ужасного или отталкивающего.

Баюнов, кажется, тоже это почувствовал, потому что разглядывал мужчину слишком уж пристально, даже рот приоткрыл, а потом спросил озадаченно:

– Да ты кто такой?.. – и прямо с места прыгнул на спину «охраннику», чуть не повалив его на пол.

Мужчина дотянулся, схватил Баюнова за шкирку, стащил с себя и отшвырнул к стене, как… как теннисный мячик…

– Идём, красавица, – сказал «охранник», проводя по подбородку тыльной стороной ладони. Глаза у него были черные и шальные. И он улыбался. И это было жутко и страшно, хотя улыбка тоже казалась обыкновенной – человеческой. – Только без глупостей, – предупредил меня мужчина. – Тогда все останутся живы. И даже целы.

Я не успела ничего ответить и предпринять, потому что Баюнов бросился на мужчину, даже не потрудившись встать на ноги. Взлетел с места, как самый настоящий кот!

Они сцепились намертво, ударяясь о стену плечами, а я, не отрывая от них взгляда, бочком пошла в сторону. И где, позвольте спросить, Ягушевская с Будимировичем? То таскались за мной по пятам, а когда понадобились – их и рядом нет…

А потом случилось невероятное – белая футболка на плечах «охранника» разорвалась в клочья, и из-за его спины выметнулись две толстые змеи с оскаленными пастями. Острые зубы в два ряда и между ними – раздвоенные языки. Я видела такое в «Небесах», но думала, что тогда мне почудилось спьяну…

Но ведь не почудилось же!..

Баюнов то ли вскрикнул, то ли жалобно мяукнул, а змеи в одно мгновение обвили его поперек туловища, сжимая кольца чешуйчатых тел. Как во сне я увидела побагровевшее от натуги лицо Баюнова, и он прохрипел:

– Беги!..

Да, убежать – было самым разумным. Но у меня словно ноги отнялись. В каком-то ступоре я смотрела, как две змеи, выросшие из человеческого тела, душат Баюнова, а их хозяин мрачно ухмыляется, глядя, как капля за каплей выдавливается человеческая жизнь… Баюнов уже не мог сопротивляться и лишь хрипел, обвисая в объятиях змеиных колец...

– Подожди! – крикнула я, и душитель резко повернул голову в мою строну. – Отпусти его, – сказала я уже тише и… перекинула с руки на руку серебряное колечко, подаренное ректором. – Отпусти котяру, и я пойду с тобой.

Кош Невмертич сказал перебросить колечко в случае опасности. Я ждала, что сейчас грянет гром или появится какой-нибудь джинн, чтобы меня спасти, но ничего не произошло. Зато «охранник» отшвырнул полупридушенного Баюнова и протянул руку ко мне – широкую, короткопалую… Змеи зашипели, раскрывая клыкастые пасти, но мужчина дёрнул плечами, и змеиные тела словно втянулись в человеческое тело.

– Не бойся, – решил успокоить меня он, – я тебе ничего не сделаю.

– А я и не боюсь, – соврала я и ударила его в мозжечок. Приёмом Бразема.

Но мужчина увернулся так ловко, словно был без костей, а в следующее мгновение сцапал меня за шею, схватил за талию и забросил к себе на плечо.

– Сказал же – без глупостей, – он понес меня так легко, будто я ничего не весила, и мне оставалось только болтать ногами и цепляться за брючный мужской ремень, чтобы сохранить равновесие. Дурацкий приём Бразема, если он второй раз подвёл!

Лежать животом на почти каменном плече было больно, и я с трудом пропыхтела:

– Отпусти!

– Ага, так и отпустил! – хохотнул похититель и для верности подшлепнул меня пониже спины. – Всё, попалась птичка!

Я попробовала трепыхнуться, но меня сразу же придавили тяжелой рукой. Хорошо хоть – змей не напустили! Но сдаваться я не собиралась. Висеть головой вниз сообразиловке не способствовало, но тут и не надо было слишком долго думать. Мысленно я представила невидимую верёвку, опутавшую ноги моего похитителя – совсем как во время урока у Щукиной, когда я пыталась придушить Коша Невмертича.

Это подействовало!..

Мужчина рухнул, как подкошенный, ругаясь на каком-то непонятном языке. Он чуть не раздавил меня, потому что я, естественно, рухнула вместе с ним. Но я вывернулась из-под его руки ужом, оперлась на спину – и бросилась бежать.

Давно надо было это сделать, Вася-простоквася!..

Я улепётывала во все лопатки, но далеко не убежала. Сильнейший удар чуть пониже затылка кувыркнул меня лицом в пол. В голове зазвенело, пошевелиться невозможно – это было в сто раз хуже, чем когда ректор лупил меня магической силой в мозжечок. Тот же самый проклятый приём Бразема!.. Но какая разница…

Застонав, я попыталась встать хотя бы на четвереньки, но смогла только перевернуться на бок.

«Охранник» уже освободился от невидимых пут и шёл по направлению ко мне, с хрустом разминая пальцы. Разорванная футболка свалилась с него, обнажив широкую грудь с рельефными пластами мышц. Я вспомнила, как оперлась о его спину, когда пыталась сбежать, и заскребла каблуками сапог, пытаясь отползти. Где-то у стены поскуливал и только-только начал шевелиться Баюнов, но мужчина даже не оглянулся на него. Он смотрел на меня. Я была его целью…

– Что же ты такая неугомонная? – ухмыльнулся он, и над его головой снова показались две змеиные пасти. – Что же ты не хочешь по-хорошему?..

Он был уже рядом, и загородил собой свет. Теперь его фигура казалась черным пятном – меняющим очертания, надвигающимся, как туча… Я зажмурилась, собираясь закричать, но в горле пересохло, и получился только какой-то невнятный писк.

Сильные руки схватили меня, подняли, и я бешено замолотила кулаками, стараясь не думать о змеиных пастях. Два или три удара достигли цели, и раздалось досадливое шипение, а потом меня скрутили в трубочку, прижав руки к бокам.

– Краснова! – прогремел надо мной голос ректора Коша Невмертича. – Какого черта вы опять мне в глаз заехали?!.