23

Это было невероятно, но появился он – принц из моих грёз, объект моих мечтаний и что там ещё надо сказать, чтобы было пафоснее?

– Вы что опять творите, Краснова? – цедил сквозь зубы Кош Невмертич. – Что случилось? Отвечайте немедленно!

Говорил строго и грозно сверкал глазами, а сам… обнимал меня всё крепче, и очень, очень нежно. Сил не осталось никаких, и я уткнулась лбом ему в грудь, понимая, что теперь-то точно ничего не произойдет. И что страшный тип со змеями пропал и не появится.

В прошлый раз оказавшись в объятиях ректора, я позволила себе притвориться – что мне плохо, и мечтала, как он подхватит меня на руки… В этот раз притворяться не пришлось. Ноги меня не держали, и я повисла на Коше Невмертиче, пытаясь обхватить его за пояс, но роняла руки, будто неделю не спала и не ела. И тем более не могла объяснить, что произошло, потому что язык не слушался. Значит, вот так чувствовал себя бедолага Анчуткин, когда кто-то его долбанул вместе с Царёвым?

От противоположной стены раздались постанывания и кряхтенье – это поднимался Баюнов. Сначала на четвереньки, а потом привстав на одно колено. Он пытался вздохнуть, но почему-то не получалось, и из груди вырывалось хриплое дыхание.

– Две минуты, – сказал мне Кош Невмертич и очень бережно пристроил к стеночке. А потом, убедившись, что я не падаю, подошел к Баюнову.

Я глазом не успела моргнуть, как ректор схватил кота за горло. Тот вцепился ему в руку, пытаясь разжать пальцы, но ничего не получилось.

– Ведь предупреждал, – произнес Кош Невмертич так, что Баюнов в ужасе вытаращил глаза и засучил ногами.

Он пытался что-то сказать, но только сипел, а ректор с размаху припечатал его к стене, отчего Баюнов сдавленно ухнул. Бедняге точно не повезло! Сначала его чуть не придушили змеями, а теперь собрался душить ректор. И похоже, сейчас всё было гораздо серьезнее…

– Это не он! – крикнула я, потому что лицо у Баюнова уже побагровело от прилива крови. Голос мой прозвучал слабо – будто это меня душили, но Кош Невмертич услышал.

И оглянулся.

Глаза у него были страшные – темные, утратившие блеск. И я снова закричала, испугавшись этого взгляда еще больше, чем человека-змея:

– Это не он! Он меня защищал!

Ректор разжал пальцы, и Баюнов рухнул, как подкошенный. Он закашлялся, потирая горло, а Кош Невмертич стоял над ним, будто раздумывая – верить или нет.

– Здесь был такой… со змеями… – начала я, отлепляясь от стены и мелкими шажочками подбираясь к ректору. Ноги переставлялись с трудом, но я очень старалась – пусть лучше обнимет, чем кого-то казнит. Сдался ему этот Баюнов?! Прежде всего надо пожалеть и приголубить спасённую красавицу. Меня, то есть.

– Это был зохак, – еле выговорил Баюнов, стуча зубами.

Кош Невмертич нечем не выказал, что новость его чем-то взволновала, но сразу оставил Баюнова и подхватил меня, обняв за талию. Я прижалась щекой к плечу ректора и почувствовала, что всё – собственно, больше ничего и не надо. Пусть хоть все зохаки мира идут на нас войной.

– Это, правда, был зохак, – Баюнов поднялся, пошатываясь и держась за бока. – Вот не думал, что придется встретиться…

– Не ошибся? – коротко спросил Кош Невмертич.

– Ошибешься тут, – криво усмехнулся Баюнов. – Чуть не раздавил меня… Кажется, пару рёбер сломал…

– Лечись тогда, – бросил ему ректор и подхватил меня на руки.

Вот так просто – взял и понёс!..

– Вы меня спасаете или похищаете? – не удержалась я от вопроса. – А можно я вас за шею обниму, а то так неудобно – руки некуда девать.

– Обнимайте, – разрешил Кош Невмертич без особого энтузиазма.

Я тут же обняла его и положила голову ему на плечо.

Чудесный вечер. Ещё бы он подольше не заканчивался.

Ректор нёс меня по коридору, и хотелось поболтать ногами и посмеяться – от хорошего настроения. Хотя, странно было с настроением – только что меня пытался украсть змей-мутант, только что Баюнов показал мне, как Кош Невмертич отжигает с Мариной Морелли…

– А почему вы не в ресторане? – спросила я. – Бросили такую приятную компанию…

– Краснова! – он посмотрел на меня, и взгляд немного прояснился – радужка глаза посветлела, и глаза сверкнули, как бриллианты. – Вы только что умирали, по-моему?

– И продолжаю умирать, – заверила я, поудобнее устраиваясь на его плече. – Сама идти не смогу, даже не надейтесь.

– Не надеюсь, – проворчал он, но мне показалось, что в уголке губ затаилась улыбка.

Я не удержалась и попыталась поймать эту мимолетную улыбку – коснулась пальцем его губ. Очень легко, всего на секунду…

– Не хулигань, – предостерёг Кош Невмертич.

– И не думала, – вздохнула я и дотронулась до его покрасневшей скулы. – И бить вас не хотела. Вот совсем не хотела! А кто такой зохак?

Ректор не успел ответить, потому что по коридору к нам навстречу бежали Ягушевская и Будимирович.

– Что случилось, Кош?! – Ягушевская увидела нас и остановилась, как вкопанная.

Слободан, как будто, тоже был озадачен – он замедлил шаг и чуть нахмурился.

– Она пошла танцевать, и мы не уследили, – повинился он. – Что произошло?

– На Баюнова напал зохак, – ответил Кош Невмертич, проходя мимо и не глядя на своих коллег.

Меня порадовало, что он не отпустил меня, и что не замедлили шага. Пусть унесёт меня из «ПриМы» на руках, и подальше, за сто морей и целует везде…

– Какой зохак?! – изумилась Ягушевская.

Они с Будимировичем потянулись за нами, но Кош Невмертич не стал ничего объяснять. По-моему, он был зол, и это ещё больше меня обрадовало. Ведь злился-то он не на меня? На меня-то за что?

– Кош Невмертич... – начал Слободан, но Ягушевская остановила его жестом, и он послушно замолчал.

Ректор прошел мимо зала, где грохотала музыка, мимо изумлённых студентов, выскочивших зачем-то в коридор, по лестнице, мимо гардероба… И только когда мы очутились на улице, под пронзительным сырым ветром, я вспомнила, что на мне только лёгкое короткое платье.

– Моё пальто! – воскликнула я.

Мы были уже у ворот «ПриМы», и Кош Невмертич остановился, поставив меня на ноги. Я поёжилась, обхватив себя за плечи, но возвращаться мы нем стали. Ректор снял с себя пиджак и накинул его на меня, застегнув пуговицы, а потом опять подхватил меня на руки и понес.

– И что это? – возмутилась я, потому что сейчас была лишена возможности обхватить его за шею. – Это что за смирительная рубашка?! А моё пальто?!

– Барбара заберёт, – ответил он, поднося меня к серому «лексусу».

Дверца автомобиля открылась сама собой, и Кош Невмертич отправил меня в салон. Я завалилась на заднее сиденье неуклюже, запакованная в пиджак, как сосиска в вискофан, и первым делом стащила пиджак через голову. Ректор тем временем сел за руль и повернул ключ в замке зажигания.

– Куда мы едем? – спросила я, высунувшись между спинок передних сидений.

– На Гагаринскую, – раздалось в ответ. – Ко мне домой.

Вечер становился всё чудеснее и чудеснее. И всё больше мне нравился. Я откинулась на мягкое сиденье и опустила голову, чтобы ректор не заметил, как я улыбаюсь. Теперь я была благодарна этому зохаку. И почему он не догадался напасть пораньше?

Серый «лексус» вёз меня по улицам моего города, и за рулём сидел тот, кого я больше всех мечтала видеть рядом. Это было почти счастье.

Автомобиль свернул на Гагаринскую и остановился во дворе, перед знакомым домом со стеклянной крышей-куполом. Я потянула дверную ручку, но ректор вышел первым и открыл передо мной дверцу, крепко взяв за руку. Он так и повел меня к себе – не отпуская мою руку, обняв за плечи.

Мы поднялись на низкое крыльцо и ректор сказал невпопад, прищелкнув пальцами:

– Кощей прибыл.

– Аутентичность подтверждена, – ответил приятный женский голос. – Добро пожаловать.

Входная дверь распахнулась, и в темном коридоре вспыхнул мягкий желтый свет. Едва мы вошли, дверь за нами закрылась, и Кош Невмертич отпустил меня.

– Ну вот мы и одни, – сказал он, протягивая ко мне руку.

Сердце сладко ёкнуло, но обниматься ректор не пожелал, а выпутал из моих волос серое пёрышко и показал мне.

– Ни дня без приключений, – Кош Невмертич прошёл в кухню, а я поплелась за ним следом. – Ты притягиваешь неприятности, Краснова.

– Опять эта поганка! – произнесла я в сердцах, рассердившись не столько на эту проклятую красноглазую птицу, сколько на то, что романтический настрой был уничтожен.

– Прямо преследует, – поддакнул ректор, открывая холодильник и уже привычно разливая по бокалам воду. – Красивое платье.

– Что? – не сразу поняла я, о чем он говорит.

– Красивое платье, – повторил он. – Тебе очень идет. И ты тоже очень красивая. Хочу попросить кое о чем…

– О чем? – я посмотрела на него, уже понимая, что соглашусь на всё. Привёз к себе домой… красивое платье… и я красивая… тут было отчего сойти с ума.

– Сейчас я хочу услышать всё, что произошло с тобой – сказал он, отпивая воды. – С самого начала.

Ну вот. И снова облом. Я насупилась, но Кош Невмертич невозмутимо подал мне бокал. Я сделала глоток. Вода была ледяная – зубы заломило. Зато в голове волшебным образом прояснилось.

– Вам же сказали, – забормотала я, но ректор меня перебил.

– С самого начала, – повторил он. – С того дня, когда ты устроила пожар в «Седьмых небесах».

– Хорошо, с самого начала, – вздохнула я, забираясь на высокий стул и возводя слова к потолку. – Царёв позвал меня, я не хотела идти… честное слово, не хотела…

Я рассказывала, а ректор внимательно слушал. Иногда он просил повторить, иногда что-то уточнял. Мне казалось смешным такое любопытство. Ну ладно два раза повторять, как мы с Анчуткиным испытывали петерсит – это можно было объяснить интересом препода к талантливому студенту. Но зачем заставлять меня трижды пересказывать, как я нашла бездыханного Облачара в коридоре, и о чем мы говорили с Быковым? Да, я рассказала всё и про Быкова, втайне надеясь, что Кош Невмертич приревнует. Я расписала в красках, как Баюнов выманил меня из зала, и аж подпрыгивала на стуле, дожидаясь, как ректор начнет оправдываться и объяснять, почему он был с Морелли в ресторане. Но Кош Невмертич внезапно потерял интерес к моему рассказу. Я замолчала, а ректор так и сидел, задумчиво изучая взглядом столешницу. Будто читал там древние заклинания. Я даже скосила глаза – нет ли там чего интересного. Но столешница была обыкновенной, и вода была выпита из бокалов до последней капли, а ректор продолжал хранить молчание. Я подождала, подождала ещё, поёрзала на стуле, переставила бокал – молчание. Уснул, что ли?

– Может, и вы мне что-нибудь расскажете? – не выдержала я. – Например, кто такой зохак и что ему было от меня нужно?

Кош Невмертич встрепенулся, словно и правда спал. Посмотрел на меня невидящими глазами, а потом спросил:

– Ты голодная? Заказать что-нибудь?

– Лучше расскажите…

– Хочешь стейк или заказать суши? – он раскрыл ладонь, и в неё тут же слетел сотовый телефон с холодильника.

– Не хочу я ничего!

Он опять увиливал, опять не хотел рассказывать! А ведь я, между прочим, надеялась на ответную откровенность. Если нет надежды на взаимность.

– А сами что хотите? – спросила я грубо. – Или в ресторане наелись?

Кош Невмертич посмотрел на меня как-то странно – и ласково, и печально. Так он смотрел, когда притащился пьяный. И пропахший духами. Типа мамиными.

– Да, наелся, – согласился он, вставая и набирая на телефоне номер. – «Пища ангелов»? Заказ примите, пожалуйста.

Я замерла на стуле, услышав название знакомого кафетерия.

– «Крестьянку под вуалью», – продолжал ректор. – Двойную порцию.

Он назвал адрес, поблагодарил и отключил телефон.

– Угадал, Краснова? Это лучше суши?

Я промолчала. «Крестьянка под вуалью». Мой любимый десерт. Запеченные яблоки, джем, взбитые сливки, присыпанные ржаной золотистой крошкой. Ни за что не поверю, что угадал. Вызнал. И в нужный момент преподнес, чтобы произвести впечатление. Как бы мне хотелось верить, что Кош Невмертич узнавал о моих привычках и пристрастиях не с научной точки зрения… Может, спросить? Вдруг ответит?..

– Если хочешь принять душ, полотенце в твоей комнате, – сказал Кош Невмертич.

Душ? Моя комната? Сердце у меня пустилось вскачь. Да сколько можно мною играть? То красавицей называет, то смотрит мимо, то желания угадывает, а теперь «прими душ»!

– В «Иву» я не еду? – уточнила я на всякий случай.

– Нет, – покачал головой Кош Невмертич.

– И ночую здесь? – подбросила я ещё вопросик, а сама уже мечтала о том, как приму душ, и как Кош Невмертич…

– Всё верно, Краснова, – ректор хитровато покосился на меня. – Ночуете здесь, принимаете душ и спите в своей комнате. Под замочком. Чтобы никто к вам не пробрался.

– Может, хватит жонглировать этими «ты» и «вы»? – спросила я напрямик. – Может, вообще – хватит?.. – я сделала глубокий вдох и сказала: – Ждать четыре года – это очень долго.

Мы с минуту молчали, и мне казалось, я вижу в глазах ректора целый мир – сначала брызнули солнечные искры, потом повеяло холодом, как от зимней луны, потом разыгралась настоящая буря – с полыханием молний, со штормовым ветром, но вот ректор опустил ресницы, и наваждение пропало.

– Вы правы, четыре года – это очень долго, – согласился Кош Невмертич. – Для такой торопыжки, как вы – особенно.

– И?.. – подсказала я, потому что он замолчал.

– И подождите хотя бы до конца учебного года. Потом всё изменится, – он произнес это глухо и потянул галстук, ослабляя его узел.

Я уже знала этот жест, и сейчас заволновалась и обиделась одновременно. Опять чары Вольпиной?!.

– Ты говорила, что будешь ждать меня хоть десять лет, – продолжал Кош Невмертич, снимая и отбрасывая галстук, а потом поворачиваясь ко мне боком. Он взъерошил волосы, глядя в стену, а я боялась вздохнуть, чтобы не спугнуть наваждение. – Надеюсь, это был не просто легкомысленный птичий щебет. Жар-птица.

– Нет, не легкомысленный, – пробормотала я, понимая, что он уел меня, вспомнив мои слова в конце прошлого учебного года. Ага, обещала ждать и всё такое, а сейчас – чего это четыре года?! так и состариться можно!

– Тогда я многого от тебя не прошу.

– Хорошо, – прошептала я. – Но зачем…

– Затем, что в ресторане я был на деловой встрече, – заговорил ректор уже обычным голосом и посмотрел на меня, усмехнувшись. – А не по личным пристрастиям. Там ещё был отец Царёва. Если не веришь – спроси у своего одногруппника.

Ужасно хотелось ему поверить, что я сразу же и сделала.

– Кош Невмертич… – я шагнула к нему, но он остановил меня, приложив палец к губам.

– Больше ни слова, Василиса, – сказал ректор, и глаза его опять вспыхнули, и в них заклубилась настоящая буря. – Ни слова. Ты очень дорога мне. Сама знаешь, что я отношусь к тебе по-особенному. Но мы договорились подождать.

Дорога?! Я встрепенулась, а потом поняла, что он опять прокатил меня. Со свистом прокатил!

Но выяснять отношения дальше не получилось, потому что колокольчик на входе зазвенел.

– Заказ приехал, – сказал ректор и исчез в коридоре.

Очень быстро исчез, будто сбежал. А скорее всего, и в самом деле сбежал. Наш славный, смелый ректор!

Я не стала слушать, как он разговаривает с курьером, и тоже сбежала – наверх. Но не за полотенцем, а в его спальню. Значит, ужин с Морелли – это не личное, а деловое? И надо спросить у Ваньки? Зачем, если можно узнать обо всем быстрее и проще?

В спальне ректора всё было точно так же, как в прошлом году. И сейф стоял на том же месте. Я открыла его так же легко, как и в прошлый раз. Фотографий внутри прибавилось, и я схватила всю пачку. С первой же фотографии на меня смотрела… я сама. И со второй, и с третьей… Вот я сижу с недовольным видом на деревянном мостике через озеро, опустив в воду большие пальцы ног. Вот я грызу яблоко и гляжу куда-то в облака. Вот я покупаю молоко у соседки… Я, я, снова я… А вот…

Восторг, охвативший меня, пока я смотрела на свои фотографии, улетучился в одну секунду. Потому что снизу были фотографии Морелли. Те самые, на которых она была в обнимочку с ректором. Обманщик. Говорит одно, а ее фотки хранит!

Дверь спальни распахнулась, и на пороге появился Кош Невмертич. В одной руке у него был пиджак, в другой – фирменный пакет, на котором два пухленьких ангелочка с голыми попками болтали ножками, сидя на облаке. «Крестьянка под вуалью» приехала. Но сейчас мне было наплевать на это.

– Деловой ужин, говорите? – спросила я сквозь зубы. – Как-то там особенно ко мне относитесь, да? А зачем храните ее фотографии?

Этот обманщик даже не смутился. Поставил на столик пакет, подошел ко мне и забрал фотографии. Положил их в сейф и опять запер, крутанув колесико с кодом.

– Волшебники редко фотографируются, – сказал ректор. – Потому что фотографии могут навредить. Пусть лучше они будут у меня, чем попадут кому-то в руки.

– Почему бы тогда просто не сжечь их? – спросила я, опять падая с небес на землю.

Получается, Марина ему дорога, он не хочет, чтобы ей причинили зло…

– Возможно, это было бы лучше. Но бывает так, что единственная связь с человеком устанавливается только посредством вот этих картинок, – он похлопал по крышке сейфа. – Поэтому пусть лежат.

– Какая связь? Объясните толком, – потребовала я.

– Объясню. Только не горячись, – сказал он. – По фотографии можно определить, жив или мертв человек, где он находится. Можно даже определить, что он чувствует в данный момент, – он отогнул край пиджака и достал из кармана… мою фотографию. – Видишь? Так я всегда могу тебя почувствовать. Узнать, где ты. И больше никаких фотографий нет, – он даже вывернул карман, чтобы я в этом убедилась.

– Вы боитесь, что мы с Морелли куда-то пропадем? – спросила я напрямик, хмурясь, хотя готова была прыгать от радости. Вряд ли он прятал фотографию Маринки где-нибудь в нижнем белье.

– Насчет Морелли – не знаю, – он наклонил голову, скрывая улыбку. – Но вот здесь – ты, – он коснулся пальцем моей фотографии. – А вот там – я, – он указал на сейф.

Что он хотел этим сказать? Что пропасть может он?..

– Пойдем-ка, хочу кое-что тебе показать, – он поманил меня за собой. – Хотел поговорить с тобой после десерта…

– Давайте уже поговорим сейчас, – торопливо сказала я. – Показывайте, что хотели. Десерт никуда не убежит.

Мы спустились по лестнице, и Кош Невмертич остановился возле двери в capia ova.

– Сейчас откроем, – сказал он, проводя по двери ладонью, – у меня же нет ваших талантов, Краснова.

Пришлось подождать полминуты, пока щелкали невидимые замочки, и что-то тихо поскрипывало по ту сторону, а потом дверь медленно открылась, приглашая нас войти.

Следом за ректором я сбежала в хранилище и огляделась. В первый раз я была в восторге, увидев столько изящных безделушек в форме пасхальных яиц. Хотелось разглядывать каждое, удивляться тонкой работе, подержать в руках, заглянуть внутрь – какой там сюрприз. Но сегодня меня совсем не тянуло любоваться. Ведь теперь я знала, что в каждом сидит чья-то колдовская душа. И кто знает – не прибавится ли к этой компании и моя.

– Взгляни сюда, – Кош Невмертич взял с полки одно из яиц – оно было густого синего цвета, на золотой подставке.

Подставку обвивала золотая змейка, поднимавшаяся до середины яйца. Её голова и высунутый язык указывали на римскую циферку на циферблате-ленте. Лента повернулась на одно деление, и змейка коснулась языком отметки «I». Час ночи. Самое время для беседы по душам в Особой тюрьме.

Я поёжилась, потому что было жутко находиться в окружении камер-одиночек, и спросила тихо:

– Там жар-птица?

– Нет, – ответил ректор. – Тебя очень интересует судьба предыдущей жар-птицы?

– Мне рассказывали, что она начудила, и ее заперли в особую тюрьму

Кош Невмертич помолчал, а потом спокойно ответил:

– Это неправда. Ни в одной тюрьме мира нет жар-птицы. И прежнюю жар-птицу никто не запирал.

– А что же…

– В этом яйце, – мягко перебил меня Кош Невмертич, – находится кое-кто другой. Зохак.

– Кто такие зохаки? – я впилась взглядом в синюю безделушку.

Трудно поверить, что внутри сидит существо с тремя головами.

– Зохаки – существа класса «Эс», супер, – ответил Кош Невмертич ровно, словно зачитывал лекцию. – Не такие редкие, конечно, как жар-птицы. Потому что зохаки передают дар по наследству. Говорят, первый зохак когда-то был человеком, сыном могущественного царя Персии. Ради власти он убил отца и пошел на сделку со злом, отчего у него из плеч выросли две змеи, которые требовали человеческих жертв. Победить это чудовище смогли только при помощи пера жар-птицы, после чего зохак был заперт в жерле вулкана. В этом яйце, – он осторожно вернул яйцо на полку, – находится его потомок, который тоже был побежден при помощи пера жар-птицы прапрадедом нашего доблестного Ивана Родионовича Быкова.

– Перо жар-птицы? – я слушала его жадно, а он, словно испытывая мое терпение, говорил медленно, чуть ли не нараспев.

О перьях жар-птицы мне было известно только по сказке «Конёк-горбунок», где Ваня-дурак таким пером освещал конюшни. Но разве с его помощью можно победить трехголовое чудовище?.. Зохака?..

– Перо жар-птицы, – продолжал Кош-Невмертич, – помогает усилить волшебные силы тысячекратно. Считается, что в пере жар-птицы содержится треть волшебной силы этой особи.

– Тысячекратно?! – у меня голова пошла кругом. Тысячекратно увеличить силу моим пером?! И почему я раньше этого не знала, я бы… я бы…

– Не закипай, – предостерег меня ректор. – Вижу, что уже размечталась.

– Простите, – пробормотала я. – Так что с силой? В чем ещё две трети?

– Треть в пере, – произнёс Кош Невмертич торжественно-мрачно, – треть в головном мозге, треть в сердце. Кто завладеет пером, станет сильным. Кто завладеет головным мозгом, тот обретет власть. Кто завладеет сердцем – станет богаче всех в мире. Кто завладеет всем, тот станет непобедимым, и весь мир склонится перед ним.

Он будто вырос – навис надо мной черной тенью. Глаза утратили блеск и превратились в две черные бездонные дыры. Я сморгнула, чтобы прогнать наваждение, и ректор обрел свой привычный облик – высокий худощавый мужчина, красивый. И глаза блестят, как звезды.

– Ой, – фальшиво засмеялась я, скрывая страх, охвативший меня ни с того ни с сего. – Да будто бы! Весь мир склонится?

– Некоторые в это верят, – Кош Невмертич зашагал между полками, поправляя драгоценные поделки-яйца, чтобы стояли идеальными рядами. – Змеи зохаков питаются мясом, обычно – человеческим, больше всего любят мозг. Зохак, который был пленен Быковым, основал в Индии секту тагов – душителей. Люди убивали ради зохака себе подобных, обеспечивая его пищей. Когда секту раскрыли и начались массовые казни тагов и их последователей, зохак бежал в Англию и поставил на поток анатомические убийства. Он душил жертв, а его сообщники продавали трупы профессорам медицинских университетов, для препарирования и изучения. Около 1820 года зохак наладил контакт с профессором Ноксвеллом из Эдинбургского университета, которому исправно поставлял трупы для препарирования и очень неплохо жил, питаясь человеческим мозгом и руководя небольшой бандой в Уэст-порте, которые заманивали несчастных в логово змея.

– Жесть какая… – выдохнула я. – Профессор университета покупал трупы?!

– Считалось, что это было во имя науки, во имя спасения других жизней. Но трупы в то время были ходовым товаром. Наши западные партнёры очень уважали ритуальный каннибализм. Там употребляли высушенные и растертые в порошок человеческие сердца, полагая, что это излечивает ишемию и предотвращает инфаркты. Кровью пытались омолодиться, настойкой из черепов повышали иммунитет и усиливали ясность мысли. Настойку из черепов принимал король Карл II, впоследствии это снадобье называлось каплями Карла II, и пользовалось огромной популярностью среди англичан. В 1828 году соучастники зохака были пойманы и казнены, Ноксвелл разоблачен, хотя и не наказан, а зохак скрылся и вскоре объявился в России. Здесь он тоже попытался основать секту душителей, и сначала даже преуспел. Его последователи так же, как и таги, считали убийства благом, совершенным ради спасения и обретения рая. Только в конце 19 века Быков смог одолеть зохака и запереть его в Особую тюрьму. Надеюсь, навсегда.

– А перо?

– Неизвестно как он получил перо жар-птицы, – признался Кош Невмертич. – Полагаю, что его подарила Быкову ваша предшественница. Не думаю, что он забрал перо силой. Вряд ли с жар-птицей прошел бы такой фокус. Тем более, что до 1908 года жар-птица жила во Владивостоке, и насколько мне известно Быков навещал её там.

– До 1908 года? А что произошло с жар-птицей потом? – я навострила уши, и даже чудовищная история трехголового змея отошла на второй план.

– А потом она погибла, – сказал ректор безо всякого выражения. – Вспыхнула и сгорела дотла.

– Её убили? – спросила я дрогнувшим голосом.

– Нет, она сама так решила. Решила покинуть этот мир. Навсегда.

Сама?.. Жар-птица?..

Что такое могло случиться с особью класса «Эс», единственной в мире, что она решила покончить с собой? Больше всего я боялась, что рассказав столько, Кош Невмертич сейчас замолчит. Замолчит намертво, и я опять не получу ответы на все вопросы.

– Из-за чего она это сделала?

– Кто же знает наверняка? – ответил ректор, пожав плечами.

Он закончил бродить по copia ova и остановился напротив меня, перекатываясь с пятки на носок и заложив руки за спину.

– Тридцатого июня 1908 года, в ноль-ноль часов по Гринвичу она взлетела и ровно через четырнадцать минуть вспыхнула в Сибирской тайге. Возле села Ванавара, на реке Подкаменная Тунгуска. После этого несколько дней во всем Западном полушарии было аномально светло. Гибель жар-птицы высвободила столько колдовской энергии, что ее можно было приравнять к взрыву самой мощной водородной бомбы. Но никто не пострадал. Ни один человек не погиб. Думаю, жар-птица специально выбрала для гибели это место, чтобы избежать случайных жертв.

Что-то знакомое всколыхнулось в памяти, пока я слушала рассказ ректора. Это было… это было…

– Тунгусский метеорит! – я вытаращилась на Коша Невмертича. – Вы рассказываете про тунгусский метеорит?

– Да, считается, что это был метеорит, – подтвердил он.

– Но она погибла?! Жар-птица погибла? Это точно известно?

– Потом пытались найти её тело, но не нашли. Там везде болота – если она упала туда на сверхзвуковой скорости и с огромной высоты, то сразу ушла глубоко в топи. Но в том, что жар-птица покинула мир в 1908 году, нет никаких сомнений. Ей тогда было около пятидесяти. Для волшебника – возраст зрелости, самый расцвет сил.

– Чудесная сказочка на ночь, – произнесла я с трудом. – Мне можно куда-нибудь сесть? Ноги не держат.

– На сундук, – ректор довел меня до сундука, стоявшего в углу. – Воды?

– Нет, спасибо, – ответила я, облизнув пересохшие губы. – Отличный подарочек на новый год – узнать, что прежнюю жар-птицу довели до самоубийства, и что за мной охотится трехголовый змей, который питается человеческими мозгами. Вы, кстати, уверены, что прошлый змей тут? – я ткнула пальцем в синее яйцо с часами. – Он точно не сбежал?

– Не сбежал, – Кош Невмертич взял синее яйцо и встряхнул его, прислушиваясь. Сидит внутри и бесится. А за тобой охотится какой-то другой зохак.

– И зачем я ему?!

– Многие охотятся за жар-птицей, – ректор покачивал в руке яйцо, и эмалевая поверхность отбросила синие блики на стены. – На всякий случай, давай мы спрячем его понадежнее. Ну-ка, привстань… – когда я встала с сундука, ректор положил синее яйцо внутрь и со щелчком закрыл крышку. – Вот, теперь он точно никуда не денется. Что касается тебя, рядом с тобой постоянно будет находиться охранник. Потому что всё очень серьезно, Василиса. Если появится зохак, ты с ним в одиночку не справишься.

– А кто справится? – я плюхнулась на сундук, уперевшись ладонями в колени и пытаясь собрать мысли в кучку. – Вы справитесь?

– Попытаюсь.

– Не особенно обнадеживает. А если я дам вам свое перо? Запрёте зохака в другое яйцо, как сделал Быков?

– Пока обойдёмся без твоих перьев, – сказал Кош Невмертич.

– Почему?

– Потому что это больно, когда тебе выдирают колдовские перья.

– Пф! – фыркнула я презрительно.

– Не обсуждается, – отрезал Кош Невмертич.

Это хоть немного порадовало – то, что он не желал причинять мне боли. Хотя, как по мне, выдранное перышко – не такая уж огромная боль. Можно было бы и потерпеть для благородной цели.

– А кто будет моим охранником? Вы? Я буду жить с вами? – в прошлый раз, когда на меня объявила охоту джанара, Кош Невмертич поселил меня у себя дома. Тогда мне всё казалось муторным, но сейчас я была бы очень не против оказаться под домашним арестом. В доме ректора, разумеется.

– Нет, – последовал не менее резкий ответ, разбив мои мечты и надежды. – У тебя будет личный телохранитель. Не я.

– Просто отстой, – прошептала я еле слышно, разочарованная до слёз. Сдался мне какой-то его охранник…

Кош Невмертич сразу угадал моё настроение и немного смягчился.

– В любом другом случае, так бы и было, – сказал он и погладил меня по щеке. – Ты жила бы здесь, а я бы тебя охранял. Но сейчас это неразумно.

– Неразумно?.. – я чуть не свалилась с сундука от этой нежной ласки. Вот набрались бы мы смелости и… не ограничились бы поглаживанием по щечкам.

– Так получилось, – ректор отстранился и снова пошел бродить между яичных полок, – так получилось, что все мы – кроме жар-птицы разумеется – попали под воздействие любовных чар Вольпиной. В «Иве» не найдется мужчины, который остался бы равнодушным.

– И вы тоже?.. – спросила я, опять готовая свалиться с сундука, но уже не из-за любовного головокружения, а от очередного удара в сердце. Сколько можно устраивать мне эти качели? То надежда – то облом, то ласковые словечки и касания, то – «я под любовными чарами Вольпиной»!

– И я – не исключение, – ответил Кош Невмертич и улыбнулся.

Ему смешно? Нашел время улыбочками сыпать. Я в отчаянии кусала губы. Лучше всего было бы улыбнуться так же в ответ и сказать что-нибудь вроде – ах, какая жалость! и на великого колдуна находятся свои чары! Должна же быть у меня хоть какая-то гордость… Но после секундной борьбы разума и сердца, победил совсем не разум, и я сказала:

– Ведь вы понимаете, что это – не настоящие чувства. Это колдовство, наваждение.

– Конечно, понимаю.

– Тогда почему не поборете чары? – начала я горячиться. – Вы же мастер разрушать колдовство! Я помню, как вы за одну минуту усмирили бурю, которую устроили «приматы», и взорвали шаровую молнию!

– В этом случае всё не так просто.

– В чем сложность-то? – выкрикнула я, вскакивая с сундука. – Вы же всё можете!

– В этом случае я бессилен, – Кош Невмертич взъерошил волосы, будто раздумывая – говорить до конца или нет, а потом всё же сказал: – Потому что мои чувства – не колдовская иллюзия, и не детские проделки. Они настоящие.

Я застыла в ужасе. Это было ещё пострашнее, чем нападение трехглавого змея, которого интересовал мой мозг. Неужели, ректор влюблен в эту пери? пайрики?.. Влюблен в Вольпину?.. Вот засада!..

Но я не успела ничего сказать, потому что Кош Невмертич меня опередил:

– Так получается, – сказал он тщательно подбирая слова, – что чары, которые насылает Вольпина, проецируются на тебя.

Сердце пропустило удар, а потом заколотилось так, что дышать стало трудно.

– На меня? – переспросила я тонким голоском.

– На тебя. Потому что ты мне дорога, – ректор помолчал и добавил: – Очень.

«Очень дорога. Ну просто обхохотаться», – уныло подумала я, хотя мне опять стало не до смеха.

Что за манера говорить дурацкими, обтекаемыми словами? И ведь так и не сказал – потому что я тебя люблю! А других слов здесь не нужно было. Я вздохнула тайком, ожидая продолжения, но Кош Невмертич поспешил перевести тему.

– В «Иве» есть ещё кое-кто, у кого чувства спроецировалась, – Кош Невмертич остановился на расстоянии шагов десяти от меня.

Наверное, боялся, что чары Вольпиной подействуют слишком сильно.

Осторожничает он.

– Царёв, – со вздохом догадалась я.

– М-м… нет, – ответил ректор. – Подумай ещё.

Но мне не хотелось думать ни о ком больше. И, несмотря на то, что ректор устроил ночь признаний, я всё равно разозлилась. Толку от этих признаний?! Главного ведь не сказал! Про любовь не сказал! Где про любовь-то?!.

– Правила «Ивы» и элементарные правила этики запрещают отношения между учеником и учителем, – мягко произнес Кош Невмертич– Ты – моя студентка. Поэтому пока ничего быть не может.

И всё-таки он читает мысли. Хотя говорит, что не умеет. Я нахмурилась, а потом предложила:

– Тогда переведите меня в другой институт?

– Нет, – быстро ответил он. – Это будет непедагогично. И непрофессионально. И опасно для тебя. Ты должна находиться под присмотром «Ивы».

– Конечно, – съязвила я. – Получили для школы жар-птицу и боитесь упустить.

– Боюсь, – произнес ректор каким-то особенным голосом – и вкрадчивым, и грозным, и ласковым одновременно.

От этого голоса меня бросило в жар, и я готова была воспламениться, даже не превращаясь в птицу огня.

– Боюсь упустить, – повторил он. – Боюсь потерять. Боюсь всё потерять. Думал, уже никогда не испытаю этого чувства. Оно на самом деле мучительное, Василиса. Оно точит, терзает, вот здесь, – он шагнул ко мне, оказался рядом, взял меня за руку и положил ладонь себе на грудь. Слева.

Я забыла дышать и привстала на цыпочки, глядя на него, не отрываясь. Он тоже потянулся ко мне, и наши губы почти соприкоснулись…

– Вы опасны, Краснова, – прошептал Кош Невмертич, переходя на ненавистное мне «вы».

– Чем же?.. – спросила я шепотом.

– Тем, что постоянно нарушаете мое душевное равновесие. Это опасно не только для меня, но и для… – он усмехнулся, глубоко вздохнул и легонько оттолкнул меня, усаживая обратно на сундук, – опасно для всего мира, как бы пафосно это ни звучало.

– В чем же опасность? – протянула я жалобно. – Вы как маленький, Кош Невмертич, – и не удержалась от укола: – Со своей лисой-Алисой что-то не волновались за душевное равновесие. Регулярно нарушали. В компании розового слоника.

– Краснова! – весело упрекнул меня ректор. – Вы меня сейчас всю жизнь этим упрекать будете? А если серьезно, – лицо его стало печальным, и он посмотрел на меня с таким сожалением и с такой жадностью, будто мечтал съесть целиком, не дожидаясь зохака, – в copia ova постоянно пытается кто-то проникнуть, чтобы освободить преступников. Обычно это те, кто мечтают получить от черных колдунов их знания. Кощей должен хранить это место, пока ему позволяют душевные силы. Всё здесь завязано на мне. Я – та игла, что внутри яйца. Если сломаюсь, то вся эта нечисть, – он обвел рукой стеллажи с яйцами, – вырвется наружу. Поэтому крайне важно, чтобы хранитель Особой тюрьмы сохранял душевное равновесие. Никто не знает, когда они могут понадобиться. И в каком количестве. А с вами… с вами я слишком щедро их расходую. И это меня пугает.

Меня это тоже напугало. Странная ночь. Меня едва не похитил трехголовый змей, ректор почти признался мне в любви, а теперь объяснял, что мы не можем быть вместе по вселенским причинам. Случись такое пару лет назад – я точно свихнулась бы. Но сейчас всё было по-другому. И страх был особой природы. Совсем не по поводу, что зохаки, джанары и кто там ещё упрятан в скорлупки – вырвутся наружу.

– А что будет, когда ваши душевные силы истощатся? – спросила я.

– Тогда придет другой кощей, – ответил ректор. – Может, даже вы.

– Ни за что! – в ужасе покачала я головой. – Быть хранителем тюрьмы – все равно, что самому попасть в Особую тюрьму.

– В Особой тюрьме хуже, поверьте. И кто-то должен делать и эту работу.

Я наморщила лоб, размышляя.

– А кто был прежним кощеем? И где он теперь?

– Неважно, – уклонился ректор от объяснений.

– Это отец Анчуткина, верно? – я смотрела на него, не отрываясь, а он молчал.

Но его молчание лучше всех доводов подтвердило правильность моей догадки.

– Кош Невмертич, расскажите, что ним произошло? Борька ведь был там? Он должен помнить…

– Даже если он помнит, то делает правильно, что молчит, – ректор скрестил на груди руки. – Вам, Краснова, надо бы брать с него пример. Так будет лучше.

– Молчание никогда не лучше, – возразила я. – Правду нельзя замалчивать.

Он посмотрел на меня грустно и насмешливо:

– Краснова, это точно вы? Не какое-нибудь чудо лесное, принявшее ваш облик? Откуда такие глубокомысленные изречения?

– А вы ждете от меня только глупостей, Кош Невмертич? По-вашему, я способна только на глупости?

– Мне кажется, вы сами не знаете, на что способны, – ответил он.

– А вы знаете?

– Я знаю, как вас защитить.

– Молчанием? Вы верите, что кого-то можно защитить молчанием?! – я вскочила с сундука. – Думаете, защитили Борьку? Да он посмешище всего института! Никто не принимает его всерьез! А он не такой!..

– И вы тоже не такая? – ректор коснулся моей щеки. – Не такая, какой кажетесь?

– Расскажите про Борьку, – сказала я, отводя его руку. – Вы специально отвлекаете меня, да?

Он вздохнул и на всякий случай спросил:

– Вы ведь не успокоитесь, верно?

– Нет.

– Тогда придется вам рассказать. Идёмте наверх, Краснова.

Мы вышли из copia ova, и в кухне ректор снова плеснул нам в бокалы родниковой воды.

– Дело в артефакте, – произнес он задумчиво. – В артефакте, который был найден матерью Бориса Анчуткина. Она была волшебником класса «А», её муж – тоже. Они увлекались артефакторикой и постоянно что-то искали, изобретали… Потом он был назначен хранителем Особой тюрьмы, а на этой должности по стране не поездишь. Поэтому Лиляна ездила одна. Летом брала с собой сына, пока у него были каникулы. Однажды она связалась с нами, сообщила, что нашла кое-что очень интересное и едет в лабораторию. С ней был Борис. Часа через два она снова вышла на связь – причем, воспользовалась магией, хрусталем, чтобы сигнал невозможно было отследить. Сказала, что ей что-то не нравится, что за ней кто-то следит. Потом связь прервалась. Отец Бориса бросил хранилище и полетел по зову. Мне пришлось остаться здесь, – он похлопал ладонью по столешнице. – Потом я узнал, что Лиляну и Бориса нашли в машине, на пустой дороге, без сознания. Никаких артефактов при них не было, выявили магическое воздействие неясной природы, и… остальное ты знаешь. Бориса спасли, Лиляну – не успели.

Перед моими глазами опять возник живой скелет. Вот она – цена спасения Борьки. Страшная цена… Или… не такая уж и страшная, чтобы спасти любимого человека.

– Что произошло, так и не выяснили, – продолжал ректор. – Борис ничего не помнил, поэтому списали на нападение иностранных служб. Между странами, знаешь ли, идет настоящая война за редкие артефакты.

– Такая, что можно даже убить человека? – тихо спросила я. – Ради волшебной игрушки?

– Игрушки? – Кош Невмертич усмехнулся. – Эти игрушки правят миром. Вернее, те, в чьих руках они находятся. А в этой жизни убивают и за меньшее. Обещайте мне кое-что, Краснова…

– М-м? – промычала я, думая о Борьке и его родителях.

– Обещайте – что бы ни случилось, вы всегда выберете жизнь, а не смерть. Потому что пока жив, можно всё. А после смерти уже ничего не поправишь.

Надо было что-то ответить, но я не могла подобрать нужных слов. Прошла секунда, вторая, а я все молчала, как болванчик.

– А знаете что, Краснова? – сказал ректор вкрадчиво.

– Что? – я с надеждой посмотрела на него.

– Ешьте-ка свою «Крестьянку под вуалью», – ответил он и прищелкнул пальцами, вызывая заказанный десерт из своей спальни – пакет вплыл в кухню и опустился на стол передо мной. – Ешьте и отправляйтесь отдыхать, – ректор потянулся, разминая мышцы. – А мне надо в спортзал. Ночь предстоит нелегкая.

Я залилась краской, понимая, к чему он клонит, но спорить не стала, а принялась за десерт, и только сейчас почувствовала, насколько голодна. Вот так история с родителями Анчуткина… Неужели, Борька и правда ничего не помнит?..

– Ой, а кто будет моим телохранителем? – вспомнила я, когда ректор был уже на пороге кухни.

– Трофим, – ответил он, оглянувшись через плечо.

Я удивленно опустила ложку:

– Но он же – ваш телохранитель?

– Он – мой друг. А свое тело я как-нибудь сам охраню, – сказал Кош Невмертич. – Спокойной ночи, Василиса.