24

Все зимние каникулы я проторчала в доме на Гагаринской, и видела ректора всего пару раз и то мельком. Зато под окном постоянно маячил Трофим – он подметал крыльцо, подвешивал оборвавшийся от сильного ветра колокольчик, возился с машиной или дремал, положив голову на руль «Лексуса». Человек-медведь вел себя на удивление деликатно и совсем не беспокоил меня, предпочитая охранять на расстоянии. Каждый день Трофим приносил мне продукты, но я не замечала, чтобы он отлучался до магазина.

Мне было о чем подумать, и даже по ночам я прокручивала в мыслях то, что рассказал мне Кош Невмертич. Вспоминала и не знала – радоваться такой откровенности или нет.

Неужели, меня, действительно, хотят съесть?

Нелепость какая!

А предыдущая жар-птица? Сгоревшая в своем пламени, и даже перед смертью позаботившаяся, чтобы никто не пострадал от её огня?.. Что произошло с ней? Может, ее тоже хотели съесть? Или какой-нибудь кощей довел до отчаяния своими тайнами и холодностью?

Я вздыхала, ворочалась в постели и прислушивалась каждую минуту – не вернулся ли ректор? Мог бы уделить мне побольше внимания, если снова посадил под замок. Ну, как – посадил… Я сама была не против посидеть в этой клеточке. Но я хотела посидеть не одна, а с ним…

Как он там сказал? «Ты мне дорога». Врет, наверное. Знать бы, что врал своей Марине, и рыжей Алисе. И если в самом деле дорога – то в каком смысле? Как ценная ученица? Как суперособь? Или тут речь о настоящей любви?..

Но ответов на эти вопросы не было, и Кош Невмертич снова будто прятался от меня, предоставив придумывать всякие глупости.

Было странно, что я больше волновалась о наших с ректором отношениях, чем о трехголовом змее-душителе. Наверное, сказывалось то, что я начинала привыкать к жизни в волшебном мире, и всякие чудища-расчудовища вызывали уже не оторопь от удивления, а досаду.

Почему зохак сначала решил меня придушить, а потом – просто похитить? Я не видела в этом логики. Впрочем, в колдовском мире с логикой было плоховато, в этом я уже убедилась. И все же, перышки утки-пеганки никуда не делись. Кош Невмертич ничего не сказал о том, что трехголовые змеи могут оборачиваться утками. Я упорно считала, что нападение на меня организовала Вольпина. Вот от нее-то и надо меня охранять, а не от зохаков.

Десятого января Трофим повез меня в институт, и я мрачно смотрела на серые городские улицы, которые даже зимой не всегда украшал снег. На душе было точно так же серо и слякотно, и мои мрачные предчувствия полностью оправдались. Уже на первой паре я убедилась, что все студенты (и преподаватели) знают о том, что с новогоднего бала ректор унес меня на руках, да ни куда-нибудь, а к себе домой. Причем, ни у кого, судя по шепотку за моей спиной, это не вызвало доброго отношения. Даже Щукина при перекличке назвала мою фамилию как-то сухо, а во взгляде читалось неодобрение.

Царёв не подошёл поздороваться, а уткнулся в учебник с таким видом, словно решил стать ботаником похлеще Анчуткина. Сам Борька сел рядом со мной, как ни в чем ни бывало, но даже не посмотрел в мою сторону.

Легче не стало, когда после ленты мы отправились в другую аудиторию, и следом за мной – затылок в затылок – пристроился Трофим. Он не замечал ничьих удивленных взглядов, и просто ходил за мной, как привязанный веревочкой.

В коридоре нам встретилась Вольпина в окружении подружек и поклонников, и захлопала глазами, глядя на меня и Трофима.

– О! – услышала я её сладкий мяукающий голосок. – Это что за почётный конвой?

Я готова была провалиться сквозь пол до подвального помещения, и зашипела телохранителю:

– Обязательно ходить за мной везде?! В туалет тоже будете провожать?!

– Распоряжение Коша Невмертича, – невозмутимо пробасил Трофим. – Поторопись, Краснова. Скоро следующий урок.

В аудитории он сел на заднем ряду и задремал. Когда в середине ленты раздался храп, студенты начали обидно посмеиваться. Облачар был вне себя от злости и после безуспешных призывов успокоиться и сосредоточиться на лекции, от души грохнул учебником по кафедре.

Трофим всхрапнул и встрепенулся, протирая глаза, чем вызвал ещё больше веселья.

Телохранитель! Задери его коза!..

Я сидела красная, как рак, и очень ждала следующих лент – занятий у Быкова. Можно будет выпустить пар, пошвыряв кого-нибудь по матам.

Но выпустить пар не удалось. На следующую ленту меня попросту не пустили. Оказалось, что из моего учебного расписания были напрочь вырезаны занятия и факультативы по ближнему бою.

Быков только развел руками, закрывая перед моим носом дверь спортзала.

– Это как понимать? – напустилась я на Трофима. – Почему все занимаются, а меня выгнали?

– Распоряжение Коша Невмертича, – ответил он и зевнул.

Я кипела от злости, но никого это не волновало.

На обеденном перерыве за мой столик никто из студентов не сел, зато с трудом втиснулся Трофим. Стол был ему маловат, а стул опасно пошатывался под его медвежьим телом, и мой горе-телохранитель сидел осторожно, боясь лишний раз пошевелиться. Он не взял ничего поесть, а просто сложил огромные ручищи на столешницу и ждал, пока поем я. Под взглядом его маленьких пронзительных глаз аппетит у меня пропал совершенно.

На нас косились, хихикали и только что не обсуждали вслух.

– …ее даже на занятия по боевой магии не пускают, – расслышала я разговор «конфеток». – Боятся, что она кого-нибудь покалечит.

– И охрана нужна, чтобы охранять нас от неё, – подхватила другая конфетка.

Вольпина с беспокойством оглянулась и покачала головой:

– Куда только смотрит попечительский совет? – сказала она громко, явно для того, чтобы я услышала. – Это опасно – держать таких особей рядом с обычными студентами!

Я со стуком бросила вилку и поднялась, резко отодвинув стул. Сразу стало тихо, студенты позабыли про еду и жадно уставились на меня. Наверное, ждали – что ещё выкинет опасная и сумасшедшая жар-птица.

Но я подхватила сумку и пошла к выходу, а Трофим, кряхтя, поспешил следом за мной.

– Наш ректор и завуч из «Примы» подрались из-за неё… – услышала я голос Вольпиной и с трудом поборола желание вернуться и оттаскать Кариночку за волосы.

Я была уверена, что и эту сплетню она выдала, чтобы разозлить меня еще больше, чтобы я устроила какую-нибудь глупость и ещё больше перепугала бы учеников «Ивы».

Разумнее было уйти с гордо поднятой головой, но я не утерпела и обернулась на пороге.

– Завидуй молча, красотуля, – сказала я Вольпиной и почувствовала настоящее удовольствие, когда в синих глазах промелькнуло что-то очень похожее на ненависть.

Трудно сказать, кто в этой ситуации раздражал меня больше – студенты, с восторгом обсасывающие новые сплетни про жар-птицу, Трофим, ходивший за мной по пятам с тупым и непробиваемым видом, или ректор, опять избегавший встреч со мной.

Да, я понимала, что лучший способ прекратить ненужные разговоры – это вести себя так, словно ничего не произошло, и ни на что не обращать внимания.

Но если хотел обойтись без сплетен, то не надо было носить меня на руках. И не надо было тащить меня к себе домой, как самое драгоценное сокровище. Но ведь он сказал мне, что я дорога ему. Тогда почему ничего не делает, показывая, что я и правда – дорога?!.

К чему все эти сложности? Почему мы с Кошем Невмертичем не можем быть вместе? Потому что мы оба – уникальны? Ерунда какая! Потому что в «Иве» запрещены романы между преподавателями и студентками? Дважды ерунда. Как можно запретить чувства? Сколько ещё глупых и ненужных ограничений в колдовском мире? Таких, например, как молчать, когда надо рассказать всю правду.

Вот как в случае с Борькой…

И кто сказал, что я обязана молчать?!

Я подкараулила Анчуткина сразу после занятий в спортзале. Парни выходили из раздевалки и посматривали на меня удивленно, а я прислонилась к стене и раскрыла учебник, делая вид, что оказалась здесь случайно, и никто меня не интересует.

Царёв стрельнул глазами, но ничего не сказал и не остановился, только дёрнул головой, когда я рванула Анчуткину наперерез.

– Надо поговорить, – сказала я тоном, не терпящим возражений, и потащила Борьку за угол, подальше от бдительных глазок Трофима.

Телохранитель сунулся за нами, но я выставила перед ним руку вперед ладонью.

– Без вас, – отрезала я, взглядом выразив всё, что думаю о такой откровенной слежке. – Нам надо посекретничать.

– Не хочу я секретничать, – запротестовал Анчуткин, только я утолкала его в дальний конец коридора, не слушая нытья.

Трофим стоял на углу, подозрительно посматривая в нашу сторону, и переминался с ноги на ногу, опустив руки-лопаты, но послушно не подходил ближе. Хороший телохранитель. Послушный.

– Не хочу… – начал Анчуткин.

– А я – хочу, – перебила я его. – Тебе кое-что надо узнать.

Борька побледнел, затравленно оглянулся и попытался сбежать, но я поймала его за шиворот и притиснула к стенке.

– Твой отец жив, – зашептала я. – Он спас тебя и теперь…

– Не хочу слышать! – заорал вдруг он, толкая меня обеими руками. – Отстань от меня! Отстань!

– Ты – идиот?! – вспылила я, снова хватая его – на этот раз за воротник толстовки и встряхивая. – Твой отец пожертвовал собой…

– Это его дело! – выпалил Анчуткин мне в лицо. – Я его об этом не просил! И… и мне без разницы! Без разницы, поняла? Пусть живет, как хочет! Ему без меня очень даже неплохо!

Краем глаза я заметила, что Трофим затрусил в нашу сторону, хмурясь и морща лоб, словно размышлял – что делать дальше, сразу бросаться разнимать или попробовать успокоить на словах.

– Он не бросал тебя, Борька! Не бросал! Он тебе петерсит раздобыл… – торопливо заговорила я. – Не злись на него, Он боится тебе показаться, потому что…

– Отвали, – сказал Анчуткин почти свирепо. – Не суйся, куда не просили. Сама-то ты своих родоков простить никак не может. А я, значит, должен простить!

Он ещё раз толкнул меня, я вцепилась в него, не желая отпускать. Мне казалось, ещё немного – и Борька меня ударит. Ударит! Вот этот самый недотёпа-Анчуткин, который только и умел, что тупо хлопать глазами!..

И что – драться с ним прикажете?..

Трофим уже не трусил, а рысил по коридору, торопясь разнимать, но первым успел Быков. Он вышел из спортзала и сразу бросился к нам, разводя нас с Анучткиным в стороны.

– Борька! – только и успела крикнуть я, но он уже развернулся и помчался по коридору – только подошвы кроссовок замелькали.

Подбежал Трофим и хотел меня увести. Я раздраженно махнула рукой, и он отступил, предоставив разбираться Быкову.

– Что не поделили? – спросил Быков, держа меня за плечо.

Рука у него была тяжелая, крепкая и горячая – грела даже сквозь блузку. Мне не хотелось вырываться из-под этой руки. Наоборот, было как-то очень спокойно под ней. Он был сильный – Быков. Наверное, с сильными всегда спокойнее.

Если бы это ректор взял меня вот так вот, я бы дрожала, краснела и бледнела. А с Быковым всё по-другому. По-другому, но… спокойно.

– Что не поделили? – повторил он.

– Мозги не поделили, – ответила я мрачно. – Ему ничего не досталось, вот и бесится.

– По-моему, бесишься ты, – заметил Быков.

– Да! Бешусь! – заорала я ещё громче Анчуткина, и Быков предусмотрительно отпустил меня, а Трофим замер, будто готовился валить и вязать, если я развоююсь.

– Спокойно, Краснова, – Быков тоже нахмурился. – Водички хочешь?

– Давайте водичку, – с отвращением бросила я, понимая, что ничего так не хочу, как выглотать стакан ледяной воды. Такой ледяной, чтобы зубы сводила.

– Пошли, – коротко сказал Быков и указал в сторону кабинета.

Трофим направился за нами, но я опять осадила его, выставив ладонь:

– Дайте мне хоть пару минут свободы, хорошо?

Он кивнул и остался в коридоре – очень недовольный, а я зашла следом за Быковым в кабинет, плюхнулась в кресло и мрачно смотрела, как преподаватель берет из холодильника бутылку с водой и наливает стакан.

– Зачем тратишь на Анчуткина эмоции? – Быков протянул мне воду и пододвинул ногой стул, сев напротив. – Он предал тебя, сама говорила.

– Он – балбес, – сказала я, прижимая к холодному стеклу стакана ладони и понемногу приходя в себя. – Но мы с ним корешки.

– Кто? – не понял Быков.

– Неважно, – я сделала несколько глотков и закрыла глаза.

Борька, конечно, дурак. Непроходимый дурак. Который прячется от правды, как страус – головой в песок. Но хвост-то остается снаружи! Что толку прятать голову, если сам не спрячешься?!

– Это из-за того, что произошло на балу? – Быков откинулся на спинку стула, наблюдая, как я пью воду. – Говорят, из-за тебя ректор подрался с Баюновым. Врут ведь?

– Конечно, врут, – ответила я с отвращением. – Баюнова чуть не придушил зохак, а глаз ректору подбила я.

– Ты? – Быков не удержался и хмыкнул, но сразу принял серьезный вид. – Прости, но звучит смешно. Как умудрилась-то?

Я вкратце рассказала, что произошло на балу, и Быков смеяться перестал.

– На тебя напал зохак? – спросил он с беспокойством. – И Кош Невмертич отправил тебя опять в институт?

– Отправил, – уныло кивнула я. – Трофим за мной присматривает.

– Ну, Трофим от зохака не спасет, – уверенно заявил Быков. – Я поговорю с Кошем. Это опасно для тебя.

– Вы встречались с зохаками? – я вспомнила, что ректор рассказывал о предке Быкова. – Или что-то знаете? Ведь ваш прапрадедушка кого-то из них одолел? С помощью пера жар-птицы…

– Было дело, – скупо улыбнулся он. – Сам я зохаков не встречал, наверное, поэтому и жив, но неплохо разбирался с нагами. Это тоже змеи-переростки. Но зохак… – он задумался на некоторое время. – Говоришь, он чуть не придушил Баюнова?

– Баюнов хотел меня защитить. Сказал, чтобы я убегала, а сам попытался зохака задержать.

– Идиот, – фыркнул Быков. – И почему ты не убежала?

– Но он бы убил Баюнова…

– Никто плакать бы не стал, поверь мне. Из-за кота этого мартовского. Надо было убежать. Вспомни правило номер два: не можешь победить, убегай. Бегство – не проигрыш, а победа в другой раз.

Я тоже была невысокого мнения о помощнике Марины Морелли, но слова Быкова меня покоробили.

– Пусть он и гаденыш, – сказала я тихо, – но убежать я не смогла. Никто не заслуживает такой смерти. От такого существа…

– Существо мерзкое, – согласился Быков, как-то странно на меня посмотрев. – А ты – чудачка, Краснова.

– Почему это?

– Пытаешься что-то там доказать Анчуткину, хотя он бегает за Вольпиной и про тебя думать забыл. Спасла Баюнова, хотя он пытался тебя украсть. Ты всегда такая с врагами?

Я промолчала, потому что не считала Борьку врагом. Собственно, и Баюнова врагом не считала. Так, прихлебателем врага.

– Какая же ты с друзьями? – продолжал Быков и вдруг погладил меня по голове.

Именно – погладил. Своей широкой, как лопата, ручищей. Не потрепал, не взлохматил волосы, а погладил. Я удивленно посмотрела на него, а он спросил, глядя мне в глаза:

– Друзья-то у тебя есть?

«Конечно, есть!», – хотела ответить я, открыла рот и… промолчала. А есть ли у меня друзья? Ленка? С ней мы только и начали нормально общаться, как я поступила в «Иву», и то не сразу. Анчуткин и «корешки»? Но они так быстро отказались от меня, когда стало ясно, что рядом с жар-птицей опасно находиться… Вадим и ребята из Рощи? Сейчас они обо мне и не вспоминают… Кош Невмертич, Барбара Збыславовна, Слободан… Они вообще нисколько не друзья. Бабушка? Бабушка всегда за меня горой… Потому что думает, что я учусь в авиационном институте. На летчицу.

А кому, собственно, я сама друг?..

Я сидела перед Быковым, как потерянная первоклассница. Он ничего не говорил, просто наблюдал за мной. Сначала мне почудилась жалость в его взгляде – как у Ягушевской. Но уже в следующее мгновение я поняла, что ошиблась. Быков смотрел на меня с сочувствием и… с обидой. Как будто злился на что-то, как будто гнев распирал его, как меня совсем недавно. Только у меня буря бушевала в душе, а у Быкова… Глаза у него потемнели, лицо дернулось и неуловимо изменилось. Статный русский богатырь словно поблек, даже русые кудри утратили золотистый блеск.

– Значит, друзей нет, – он наклонился надо мной, взявшись за ручки кресла. – Краснова, ты точно – чудачка.

Теперь я не смогла бы встать. Он нависал надо мной – огромный, темный против света. Я невольно вжалась в спинку кресла, стараясь отодвинуться как можно дальше.

– Хочешь, стану твоим другом? – Быков подался вперед ещё чуть-чуть, и я запаниковала по-настоящему.

И что мне делать, если он полезет целоваться? Наверное, и на него действуют чары Вольпиной… Везде эта Вольпина дурацкая!..

– Что-то случилось, Иван Родионович? – спросила я осторожно, ещё не понимая, что произошло, но каким-то шестым, седьмым или сотым чувством ощущая опасность.

И совсем не опасность поцелуя.

– Пока ничего, – он мотнул головой и стал прежним. – Но может случиться. Ты – жар-птица, тебя надо оберегать, защищать… Хочешь, я буду делать это?

– Не надо, Ива…

Я не договорила, как он поцеловал меня. Не в губы – а в уголок губ. Прижался, закрыл глаза, уткнувшись носом мне в щеку. Я боялась пошевелиться и только тут вспомнила о Трофиме, который ждал в коридоре. Позвать на помощь? Можно было, но я не позвала. Потому что то самое сотое чувство прямо вопило об опасности. И я знала, что от этой опасности Трофим меня не спасет. Кольцо… надо перебросить с руки на руку кольцо, которое дал мне Кош Невмертич…

– Ты даже пахнешь солнцем, – пробормотал Быков и вдруг схватил меня в охапку, подняв из кресла легко, как пушинку. Ноги мои болтались в воздухе, я упиралась ладонями в могучие плечи, и было ясно, что из этих дружеских лап мне не вырваться.

Но я попыталась – извернулась всем телом, рванулась вперед, вцепившись в рубашку на спине Быкова. Рука моя надавила ему между лопаток, и всё стало ясно, как ясный день. Я сделала кувырок через плечо Быкова, и он не успел меня поймать. Едва не впечатавшись в пол макушкой, я прокатилась комочком и вскочила, прижавшись спиной к стенке.

– Ничего себе, Иван Родионович, – я пыталась говорить бодро, но голос дрогнул. – А у вас, оказывается, позвоночника нет? – одновременно я стащила с пальца кольцо.

Меня трясло так, что зубы постукивали, и я не сразу смогла надеть кольцо на палец другой руки.

Быков развернулся и сделал это совсем не так, как делал раньше, и как делают обычные люди – он крутанулся вокруг своей оси гибко, словно в теле его не было костей. Собственно, костей, скорее всего, и не было. На новогоднем балу я точно так же надавила на спину зохаку и вместо позвонков ощутила лишь мускулы. Как на сильном змеином теле…

– У каждого свои недостатки, – сказал Быков и двинулся ко мне. – Но это ведь неважно, Краснова? Мы же с тобой друзья? Друзья не обращают внимания на недостатки. А Кош тебе не товарищ. Это же надо додуматься – отправить тебя одну, с идиотом-охранником, когда рядом зохак. На месте Коша я бы тебя ни на шаг не отпустил, всегда был бы рядом с тобой, – он подходил всё ближе, следя за каждым моим движением и подаваясь то вправо, то влево, когда я делала попытки обойти его. – Не трепыхайся, Краснова, – произнес он со вздохом, когда до меня ему оставалось всего три шага. – Не хочу тебе перышки попортить. Зохак – это не шутки.

– Не шутки, совершенно верно, – услышали мы голос ректора, и одновременно подскочили, обернувшись в сторону двери.

Там и в самом деле стоял Кош Невмертич, а рядом с ним – Трофим, Слободан, Ягушевская и какой-то незнакомый мужчина, очень похожий на Быкова… Русые волосы, светлые глаза, толстая бычья шея и руки-лопаты… Похож, очень похож… Просто невероятно похож!..

Он упрямо наклонил голову, исподлобья разглядывая Быкова, стоявшего возле меня, и начал медленно засучивать рукава.

– Мы тут тоже не шутки шутить собрались, – продолжал ректор, и в руках у него появилось драгоценное яйцо Фаберже. Почти такое же, как он показывал мне в Особой тюрьме – со змеёй и часами, но не синее, а красное, с алыми прозрачными камешками. Щелкнула пружина, и яйцо открылось. – Для вас уже и комната приготовлена, господин зохак.

– А, обложили, – усмехнулся Быков. – Значит, использовал девчонку, как живца? Так, Кошик? Не очень-то благородно.

– Краснова, – позвал ректор, не отвечая на подначку, – сейчас идёте ко мне осторожно, по стеночке, и ни во что не вмешиваетесь.

Я сделала несколько шагов в сторону, прижимаясь к стене, а преподаватели окружили Быкова, держась на расстоянии. Было странно смотреть на двух одинаковых мужчин, но когда они оказались рядом, сходство пропало. Не так уж они и похожи – цвет кожи немного разнится, у одного волосы вьются сильнее… Только я все равно бы не поняла – кто тут оригинал, а кто – подделка.

– Не вмешиваться? – Быков оскалил в улыбке все зубы. – Ты её вот так, приманкой отправил, а теперь вроде как заботишься? И это меня ещё называют гадом!

– Гадина ты, а не гад, – угрюмо сказал мужчина, похожий на Быкова. – А с гадинами у нас разговор короткий, – и он скомандовал: – Берем его, ребята!

– Попытайтесь! – Быков прищелкнул зубами, расхохотался и… исчез.

То есть совсем исчез – будто его и не было, растворился в воздухе… Или провалился?..

– Что это? – воскликнул Слободан.

– Сбежал! – в сердцах стукнул кулаком о кулак мужчина, похожий на Быкова. – Но он ведь не убежит далеко, верно? Тут же вокруг ограничители? Мы же сразу просечем, когда он попытается выйти из института?

– Да, – спокойно подтвердил Кош Невмертич, закрывая красное яйцо. – У него нет допуска, и преодолеть магическое поле он не сможет.

– Тогда соберите всех преподавателей, разбиваемся по парам и начинаем прочесывать здесь всё, – начал командовать похожий на Быкова. – Студентов лучше отправить в убежище, и эту, – он кивнул в мою сторону, – тоже. С усиленной охраной.

Он горячился, движения были резкими, ему явно не терпелось поскорее отправиться на поимку двойника. Но ректор, наоборот, словно потерял ко всему интерес. Передав яйцо Трофиму, он поманил меня, а когда я подошла, взял за руку, как маленькую, несмышленую девочку.

– Краснова пойдет со мной, – сказал он. – В остальном нет необходимости. Зохак только что пересек границу «Ивы». Во внутреннем дворе, со стороны улицы Рубинштейна. Учитывая его невидимость, теперь мы вряд ли его догоним.

– Как так-то?! – воскликнул мужчина. – Вы же говорили, что он не сможет… – он побагровел и опять по-бычьи наклонил голову.

– Ему открыли ворота, – ответил Кош Невмертич равнодушно. – Поэтому нет смысла беспокоить моих сотрудников и студентов. Благодарю, что согласились помочь. Слободан Будимирович, проводите господина Быкова.

Господин Быков?!. Настоящий Быков? Я вытаращилась на мужчину, который только что дым из ноздрей не пускал.

– У вас зохак средь бела дня по институту разгуливает, – произнес он сквозь зубы, – кто-то его впускает и выпускает, а вы не хотите никого беспокоить? Я вас правильно понял, господин ректор?

Он особенно выделил голосом последние слова, и я замерла, понимая, что для карьеры Коша Невмертича опять наступили тяжелые времена. И опять из-за меня… Ведь зохак, по ходу, притащился сюда за мной?..

– Это ваша прямая обязанность – садить опасных тварей в Особую тюрьму, – наступал на ректора настоящий Быков. – А вместо этого вы его отпускаете и говорите, что не позволите беспокоить преподавателей. Я требую проверки всех преподавателей на благонадежность. Ясно же, что границу открыл кто-то из ваших, у кого есть допуск!

Он злился, но его злость не произвела на Коша Невмертича никакого впечатления, и Ягушевская со Слободаном не выглядели особенно потрясенными, а Трофим – так тот, вообще, зевнул, чем довел Быкова почти до бешенства.

– Вы ответите, – прорычал он. – Это нарушение…

– Это – внутреннее дело «Ивы», – перебил его Кош Невмертич. – Все видели, что нарушителем был использован какой-то мощный артефакт, чтобы сбежать. Применение артефактов автоматически относит это дело к компетенции Совета. Так что когда поймаете зохака и обезвредите артефакт – тогда позовёте меня. А пока разрешите мне самому заботиться о безопасности персонала и студентов. Слободан, проводите, – он кивнул онемевшему от ярости Быкову и вывел меня из кабинета.

Трофим потянулся за нами, но ректор оглянулся на него через плечо, и телохранитель сразу отстал.

Мы шли по коридору, и Кош Невмертич крепко держал мою руку. Крепко и… очень бережно. Но это не успокаивало, и совсем не радовало. Я кусала губы, желая и не решаясь задать вопрос, мучивший меня, как раскаленный гвоздь в мозгах.

– Это был зохак, принявший облик сотрудника отдела безопасности при Совете, – опередил меня ректор. – А горячий господин – тот самый сотрудник безопасности. Быков Иван Родионович, настоящий. До недавнего времени был в командировке в Южной Америке. С особым заданием. Засекреченным. Поэтому мы не смогли достоверно проверить его легенду.

Я открыла рот, но опять не успела спросить.

– Да, – Кош Невмертич говорил спокойно, будто ничего из ряда вон выходящего и не произошло, – я ловил зохака на вас. Но как оказалось, это не просто зохак, это ещё и особь класса «Эс». Да ещё и с каким-то редким артефактом. Видите, как много полезного мы узнали за такое короткое время?

– Вижу, что Быков был прав, – ответила я так же спокойно, как он, хотя всё во мне кипело от злости и негодования. – И я бы вам с удовольствием ещё раз глаз подбила. За такую самодеятельность.

Ректор хмыкнул, но ничего не сказал. Мы дошли до его кабинета, и Кош Невмертич распахнул передо мной двери, пропуская внутрь.

– А что, любовные чары больше не действуют? – поинтересовалась я невинно, не переступая порог. – Или у вас всё под контролем? И вы меня на стол больше валить не станете?

– Язвите, Краснова? Это хорошо, – ректор подтолкнул меня в спину, отправляя в кабинет. – Вольпиной сегодня нет в «Иве», она с Анчуткиным на экскурсии в лаборатории.

– Тогда мне страшно повезло, – сказала я, хотя втайне пожалела, что именно сегодня Вольпиной вздумалось прогуляться по городу. Хоть что-то приятное произошло бы. А так опять одной мне гореть, а ректор будет изображать айсберг. Эмоции он бережет. И яйца свои фабержевские, драгоценные. – Значит, – небрежно начала я, скрывая смущение и нервозность, которые всегда испытывала наедине с ректором, – Быков оказался зохаком.

– Нет, это зохак прикинулся Быковым, – подсказал Кош Невмертич. – И мне хотелось бы понять, что ему нужно от Василисы Красновой, жар-птицы по совместительству.

Я удивленно посмотрела на него, потому что тон был… какой-то не такой тон… Ректор скрестил руки на груди и стоял передо мной, глядя сверху вниз. В лице – никаких эмоций, но глаза полыхали, как угли.

То есть сначала он ловил на меня джанару (но там – ладно, хоть со мной посоветовался), сегодня он подпихнул меня трехголовому змею, как кошелечек на веревочке (и даже в известность не поставил), а сейчас решил допрашивать с претензиями. Как будто это я притащила лже-Быкова в институт.

– Ответ я услышу? – осведомился ректор, поджимая губы. – Вы с ним всё полугодие так славно общались, ему ничего не нужно было, и вдруг он решил вас похитить. Что-то не вяжется.

– А вы ревнуете, Кош Невмертич? – ответила я нахально, по-хозяйски уселась в ректорское кресло и забросила ногу на ногу. – Боитесь, я сбегу? С любовником?

Лицо у ректора дернулось, потом он усмехнулся и стал почти похож на живого человека.

– Странно слышать от вас такое, Краснова, – сказал он уже мягче. – Но, может, вы мне что-то проясните по ситуации? Хотелось бы знать… если я уже проиграл на любовном фронте.

– Так вы ещё и воевали?! – изумилась я, картинно схватившись за сердце. – По-моему, вы партизанили, Кош Невмертич. Маскировка – отличная. Даже я ничего не заметила. Так, проскальзывали мысли пару раз, – я покосилась на полку с яйцами, – но вы же не признавались даже под пытками.

– Вот смотрю на вас, Краснова, и думаю, – произнес Кош Невмертич и замолчал на полуфразе.

Я заерзала в кресле, дожидаясь продолжения – что он там себе думает? Но ректор будто слова забыл.

– О чем думаете-то? – напомнила я ему.

– О том, как опасно иметь дело с жар-птицей, – он скрестил руки на груди, разглядывая меня ласково и немного грустно. – То вы наивная девочка-фиалка, а через секунду – тот ещё уголёк. А сейчас вы опять впереди поезда мчитесь, Василиса. Мы же договорились подождать до конца учебного года.

Облизнув пересохшие губы, я дважды пыталась заговорить, но голос подводил. И это было особенно противно. Вот точно – девочка-фиалка! А ведь я уже не девочка! Вполне себе взрослая женщина. То есть почти женщина. То есть женщина, конечно, но…

– А что будет в конце года? – ухитрилась произнести я.

– А что от вас нужно было зохаку? – он наклонился над креслом, поставив ладони на подлокотники, совсем как Быков.

Вернее – лже-Быков.

– Что ему было нужно? – повторил ректор.

– Знаете, Кош Невмертич, – я с каким-то удивлением припомнила разговоры с преподавателем, оказавшимся трехголовым змеем, – он сказал, что хотел бы стать мне другом. И по-моему, он говорил искренне.

– Искренне! – ректор резко отстранился и прошелся по кабинету туда-сюда. – Не верьте ни единому его слову. Он обманывает. И это не просто обман наивной студентки...

– Я – не наивная студентка, к вашему сведению.

– Тут всё завязано на более высоком уровне.

– На каком уровне? – я ничего не понимала, и опять начала злиться. – Только начали нормально говорить, и вот ректор опять отправился… партизанить. Что будет в конце учебного года, хоть бы сказал!

– Мы не просто так приняли Быкова преподавателем, – сказал Кош Невмертич. – В базу учета волшебных особей были внесены изменения. В частности, подделан приказ о его назначении в «Иву». Это сделал кто-то, имеющий доступ к Совету. Потому что этот кто-то прекрасно знал, что в ближайшее время настоящий Быков в страну не вернется. И ещё этому кому-то было отлично известно, что происходит в нашем институте.

– Марина Морелли? – назвала я единственное имя, которое сразу пришло на ум.

– Не исключаю, – кивнул Кош Невмертич. – Но зохак не просто появился у нас под чужой личиной. Смена внешности – это способности особей класса «Эс», да и то не всех. Чтобы создать такую крепкую человеческую иллюзию одних волшебных сил не достаточно. Тут нужны особые заклинания. Даже не уровня Морелли.

– Вы же притворились моей мамой, когда похитили меня из полиции.

Ректор усмехнулся и покачал головой:

– Нет, там я просто создал иллюзию, а своего облика не менял. Поэтому вы, Краснова, видели меня таким, каким я был на самом деле. Если бы я тогда принял чужой облик, то вряд ли смог его удержать. Вы так яростно пинались, у меня все силы ушли, чтобы с вами справиться. Где тут стабилизировать превращение.

– Прямо уж все… – проворчала я. Мне было неприятно вспоминать, как я опозорилась, когда меня запихивали в волшебную «печь».

– Нет, изменение внешности – совсем другое, – продолжал объяснять Кош Невмертич. – Это как маска – держится некрепко, при любом неосторожном движении может свалиться. А ведь он даже боевой магией занимался. Скорее всего, был задействован мощный артефакт. А это уже не детские шуточки. Я хочу, чтобы сейчас вы проявили максимум осторожности. Зохак сбежал из «Ивы», но я уверен, что он вернется.

– Вернется? Зачем?

– За кем, – поправил меня ректор. – Он вернется за тобой.

Опять этот резкий переход на «ты». Голова у меня пошла кругом.

– Вы и правда пытались поймать его на меня?

– Я понял, что у него необычное к тебе отношение. И сегодня в этом убедился. Как видишь, чары Вольпиной спроецировались на тебя ещё кое у кого.

– Тогда если вы были уверены, что он нападет, – я решительно ничего не понимала, – если устроили ему ловушку… если знали, что он не преодолеет границ института, то как он сбежал?

– Его выпустили, только и всего. Тот, кто впускал и выпускал зохака уже много раз.

– Предатель, – догадалась я. – Предатель в «Иве». Тот, кто поменял код на двери лаборатории в прошлом году… Вы узнали, кто это?

– Подозоревал, – уклончиво ответил ректор.

– Давно?

– Сравнительно.

– Тогда почему вы его не остановили? И зохак бы не сбежал!

– Зато теперь я знаю всё наверняка.

– Но зохак сбежал! – воскликнула я, вскакивая из кресла.

– Краснова, – Кош Невмертич резко обернулся ко мне, – запомните, что лучше отпустить десять виновных, чем наказать одного безвинного.

– Наикрутейшая отмазка!

– Что? – он засмеялся, а я насупилась.

Опять играет в какие-то одному ему известные игры. А я должна бродить, словно с закрытыми глазами.

– Не хотите говорить… Снова секреты, – сказала я раздраженно.

– Тебе не надо об этом беспокоиться, – Кош Невмертич оказался рядом, положив руку мне на плечо. Рука у него была совсем не такая, как у Быкова – она не придавливала каменной плитой, а поглаживала, ласкала, но в то же время удерживала крепче, чем любые каменные плиты.

– А о чем… беспокоиться?

– Сейчас ты не выходишь из института ни под каким предлогом, – голос ректора стал вкрадчивым, нашептывающим. – Ни под каким, слышишь? Только с моего разрешения. Ко всем относись с подозрением. Зохак может притвориться любым. А мы с тобой… – он таинственно замолчал.

– Что – мы? – взволнованно выдохнула я.

– У нас будет особое слово, – ректор наклонился, обдав мою щеку жарким дыханием, – если захочешь убедиться, что я – это я, поинтересуйся, что ректор «Ивы» постоянно носит при себе.

– И что же? – спросила я, уже ничего не соображая.

Как можно было думать о чем-то другом, когда Кош Невмертич вот так обнимал меня, почти касался губами, почти… уговаривал…

Вместо ответа ректор расстегнул пиджак, и мне мгновенно стало жарко. Может, тоже что-нибудь расстегнуть? Три верхние пуговки на кофте, к примеру?

Но тут Кош Невмертич достал из внутреннего кармана фотографию. Мою фотографию. Я едва успела заметить это, как он спрятал ее.

– А вы? – сердце мое бешено забилось. – Как вы узнаете меня? Может, паролем будет…

– Не надо паролей, – перебил он, выпрямившись, и снова превратился в Ледяного принца, господина Холодного-насмешливого-ректора. – Вас, Краснова, я узнаю и без пароля.

– Да ладно, – пробормотала я недоверчиво, недовольная, что все эти секреты и явки нужны для меня-балбески, оказывается. А не для него.

– Я вас узнаю и с закрытыми глазами. Можете не сомневаться.

– И как узнаете? – шепотом спросила я.

Ректор смотрел на меня и молчал, а я ждала, замирая от предвкушения. Сейчас он скажет… что-нибудь такое, красивое скажет… Что-нибудь ужасно романтичное…

– Идите-ка на лекцию, Краснова, – сказал он, возвращая меня с небес на землю. – В вашей жизни ещё встретится уйма чудовищ и магов, желающих подпортить вам жизнь, но это не повод, отлынивать от учёбы.

Ну конечно, как будто Айсберг Невмертич мог сказать что-то другое.

– Уже пошла, – сказала я с отвращением. – И вам не кашлять.

Сейчас выйти и так хлопнуть дверью, чтобы все его драгоценные яйца вдрызг разлетелись!

– Василиса, – окликнул ректор, когда я была уже на пороге. – Ещё пара слов.

– Учиться и учиться? – хмуро поинтересовалась я.

– Нет, – он подошел ко мне, но не прикоснулся, хотя я очень этого ждала. – Что бы ни случилось, обещайте мне не повторить судьбы предыдущей жар-птицы.

– Вы о чем это? – возмутилась я. – Про самоубийство, что ли? Да я никогда…

Он прижал указательный палец к моим губам, и я замолчала, как по волшебству. Всё-таки, этот человек имел надо мной огромную власть. Мог попросить о чем угодно – и я бы сделала, не задумываясь. А он просил о такой ерунде.

– Что бы ни случилось, – повторил Кош Невмертич. – Потому что всё можно, пока жив. Потом уже – ничего не исправить. Запомните – всё можно, пока жив.

Какая-то глупость эти разговоры. Лучше бы поцеловал, что ли. Было бы больше пользы.

Я подождала, не услышу ли ещё чего-нибудь, но ректор убрал руку и приглашающее указал на дверь. Значит, всё. Разговоры закончены.

– Тогда я вам кое-что скажу, – заявила я, встряхнув волосами. – Не пару слов. Слов пятьдесят, наверное. Зохак, конечно, чудовище. И с Баюновым он себя повел, как убийца. И то, что он за мной охотится – мне совсем не нравится. Но вот что странно – только он слушал меня. И слышал. Вы понимаете, о чем я? Да, что он всё врал. Но он был рядом, когда вы партизанили, Кош Невмертич. Не надо партизанить. Переходите уже к рукопашному бою. А я… – тут я на секунду замялась, но решительно закончила: – Я уже говорила и ещё повторю. Я вас буду ждать, хоть десять лет. Даже если вы уйдете в глухое подполье. Но и мне хотелось бы знать, если я уже проиграла на любовном фронте.

Глаза у ректора по-кошачьи блеснули, губы дрогнули. Едва заметное движение по направлению ко мне, и снова остановка – будто он хотел броситься на меня, совсем как зохак, но в последний момент сдержался.

– Понял вас, Краснова, – произнес он сквозь зубы. – Вы не проиграли. Вы меня разбили наголову. Прикажете сдаваться в плен? На милость победительницы?

– Опять издеваетесь? – спросила я со вздохом. – Ладно, пока вы тут выбрасываете белый флаг, я на занятия.

Кош Невмертич не стал меня удерживать, а я не оглядывалась, но спиной чувствовала его взгляд.

И вот ведь удивительно – вроде бы ректор и признался мне в чувствах, вроде бы и проявил ревность, а всё равно что-то было не то. Будто мы и правда бродили вокруг друг друга, выискивая слабые места и прощупывая почву. Но зачем? Я не собиралась с ним сражаться. Или не так… Я готова была сражаться с ним – но вместе с ним против всех.

А он…

Я фыркнула и ускорила шаг по направлению к аудитории.

Партизан!.. Сдаваться он собрался! Решил бы сдаться – не спрашивал бы разрешения. А ещё лучше – взял бы меня приступом. Я бы даже не сопротивлялась. Ну, если только немного… Для вида. Чтобы ему победа не показалась слишком легкой.

Пару дней в «Иве» только и было разговоров про то, что зохак проник в институт, чтобы похитить жар-птицу, но не похитил, потому что жар-птица от него удрала.

Это было не совсем правдой, но я никого разубеждать не собиралась, и ходила королевой, напуская таинственный и серьезный вид.

Царёв переборол гордость и заговорил про зохака, расспрашивая, как он выглядел, и как я с ним справилась.

– Не справилась бы, – небрежно рассказала я. – Он сильный, змеи ещё эти… Он Баюнова скрутил, как котенка. А ты же видел Баюнова – совсем не Дюймовочка. Я не стала геройствовать и убежала. Вывернулась – и убежала. А узнать его просто, даже если он головы прячет. У него костей нет. Жмешь пальцем на позвоночник – а там ничего. Только мышцы.

– Жутко, – завистливо согласился Царёв, глядя на меня больными глазами.

– Ну да, не в «Небесах» коктейли тянуть, – согласилась я.

Мимо продефилировала Вольпина, сделав вид, что меня не замечает. За ней, как обычно, тянулась вереница студентов во главе с «конфетками».

– Какая хорошенькая фотография! – заливалась соловьем Кариночка. – Ты на ней такая масюсечка! Такая шоколадочка!

– А что он от тебя хотел? – спросил Царёв. – Василиса? Слышишь?..

– Подожди, – пробормотала я, глядя вслед Вольпиной и боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть важную мысль.

Фотки… Вольпина смотрит фотки…

И у ректора в сейфе – тоже фотографии. И ещё одна – моя – в кармане пиджака, у сердца. Вдруг что-то случится – по фотографиям можно найти человека. Почувствовать его.

– Вот что она искала… – я отпихнула ничего не понимающего Царёва и бросилась в общежитие со всей скоростью, на которую были способны мои сапожки на каблуках.

Ворвавшись в свою комнату, я залезла под кровать и достала рюкзак с вещами, присланными мне родителями и Ленкой.

Где же… где же?..

Я лихорадочно перебирала коробки, тарелки, тетради и прочую дребедень, пока не нашарила фотоальбом. Кто-то положил мне его – маленький мягкий фотоальбом, с несколькими фотографиями из моей прошлой жизни.

Вот я с родоками… Вот я на выпускном… Вот мы все вместе на дне рождения бабушки…

Но была ещё одна фотография – крупным планом, с Ленкой.

Была, но сейчас фотка исчезла.

Вот что нужно было Вольпиной, когда она шарилась в моей комнате. Кариночка, ведьма проклятая, искала мою фотографию. И нашла.