25

Я заявилась в комнату Вольпиной тем же вечером. Трофим заволновался, когда я помчалась по коридору ураганом, но я обогнала его метров на двадцать, открыла дверь с пинка и застала красотулю Кариночку с поличным – она раскладывала на столе фотографии студентов.

При моем появлении, она подскочила, как ужаленная, а я захлопнула дверь перед самым носом Трофима и заперлась изнутри, а потом подошла к столу и принялась перебирать фотографии. В основном здесь были девчонки с её курса, несколько парней, попадались фотки второкурсников, но моей не было.

– Где моя фотка? – прошипела я, надвигаясь на Вольпину. – Быстро отдавай, что украла!

– Ты о чем? – она захлопала ресницами и надула губы, собираясь расплакаться.

– Можешь хоть в лужицу растечься, – пригрозила я ей, – но меня не обманешь, – и я принялась безжалостно скидывать на пол учебники и тетради со стола на пол.

Вольпина вскочила со стула и отступила к стенке, не мешая мне сходить с ума. А на меня напало какое-то совсем ненормальное буйство. Я швыряла всё, что попадало под руку, перевернула стаканчик с ручками и карандашами, а потом перевернула сумочку Карины вверх дном. Посыпались коробочки с тенями, футляры губной помады, ещё какая-то дребедень.

Но моей фотографии не было.

– Ну как? Не нашла? – спросила Вольпина, с улыбкой наблюдая за мной, и это ещё больше убедило меня, что Кариночка – не невинная овечка.

Я схватила её за шелковую кофточку на груди, хорошо встряхнула и посоветовала:

– Лучше верни по хорошему. Может, ты всех тут обманула, но точно не меня.

– А может, ты спятила? – с издевкой спросила Вольпина. – Может, тебе корона на мозг слишком сильно давит? Ты просто мне завидуешь.

– Завидую? Тебе?! – я напоказ расхохоталась. – Чем ты лучше меня, Кариночка? Проснись и глазки протри!

– Скоро я буду королевой «Ивы», – сказала она сладко. – А тебя, психопатка, посадят в Особую тюрьму. И никто тебе не поверит.

Не успела я ответить ей или ещё раз встряхнуть, как Вольпина оглушительно завизжала:

– Помогите! Она – сумасшедшая! Помогите!! – она закатила глаза, будто собиралась падать в обморок.

Дверь открылась сильно и бесшумно, и на пороге появился Кош Невмертич, а из-за его плеча показались встревоженное лицо Барбары Збыславовны и физиономия Трофима, так и зыркавшего по сторонам. Вольпина ещё раз пискнула и захлюпала носом.

– Посмотрите, что она тут устроила, – жалобно заныла она. – Ещё и избила меня…

– Не ври! Пальцем тебя не тронула! – я отпустила Вольпину, понимая, что снова вляпалась по собственной же глупости.

– Что произошло на этот раз? – спросил ректор таким тоном, что я сразу вспомнила яйца на полочках в его кабинете.

– Давайте пройдем ко мне? – предложила Барбара Збыславовна и громко ответила кому-то: – Нет, ничего не случилось. Возвращайтесь в свои комнаты, пожалуйста.

Но в комнату уже заглядывали студенты, и даже Ягушевская была им не указ.

– Она украла мою фотографию, – быстро сказала я. – Вот зачем она тогда залезла ко мне в комнату.

Вольпина растерянно пожала плечами и заканючила:

– Почему она снова обвиняет меня? Все знают, что на нее охотился зохак. Наверное, он притворился мной…

– Ври больше! – не выдержала я. – Твою хитрую ухмылку я из тысячи узнаю. Это была ты, а не зохак. Или ты с ним заодно?

– Краснова, успокойтесь, – велел Кош Невмертич и поднял с пола фотографию студентки-первокурсницы. – Очень интересно. А это у вас откуда, Вольпина?

– Это для стенгазеты в конце года, – с готовностью ответила она. – Никакого колдовства! Да я и не умею…

– Фотографии придется изъять, – мягко сказал ректор. – Думаю, стенгазета и без них будет хороша. А вы, Краснова, пройдемте.

Теперь уже я закатила глаза. Разумеется, опять мне никто не поверит!

– Барбара Збыславовна, – ректор передал фотографию Ягушевской, – разберитесь тут. Если найдете фотографию Красновой, сообщите мне, пожалуйста.

– Да нет у меня её фотографии! – возмутилась Вольпина, позабыв о хныканье и жалобной мордочке. – А это – для газеты! А Краснова у вас совсем охамела! И вы опять ничего не сделаете? Ах, ну да! Она же – гордость института! Ей можно врываться в чужие комнаты и студентов избивать!

– Идем, – Кош Невмертич взял меня за плечо и развернул к двери, когда я собиралась снова вцепиться в Вольпину.

Он почти вытолкал меня из комнаты и, под любопытными взглядами студентов, высыпавших в коридор, повел прочь. Трофим пристроился за нами, но ректор только взглянул на него – и телохранитель сразу замедлил шаг и отстал.

Я шла и страдала. Опять ты устроила, Василиса. Ещё раз доказала, что связываться с тобой взрослому мужчине – себе дороже. Кому нужна в подруги взбалмошная особь, которая ведет себя, как дурная малолетка?

– А вы ничего не забыли, Краснова? – спросил Кош Невмертич, когда мы поднимались по лестнице.

Я уже знала, куда она ведет – на этаж, где располагался ректорский кабинет. Сейчас опять заставит чистить яйца. Ради душевного спокойствия.

– Например? – угрюмо поинтересовалась и тут же остановилась, как вкопанная. Балда я! Жарптицевая балда!

– Вот именно, – сказал ректор насмешливо. Потом достал из внутреннего кармана пиджака мою фотографию и показал мне. – Но не бойтесь, это настоящий я. А вы очень рассеянны. Первое, что вы должны были сделать, убедиться, что я – тот самый, за кого себя выдаю. Вы это упустили. Надеюсь, впредь будете внимательнее.

– Между прочим, я вас сразу узнала, – соврала я. – Не вы один так можете.

– Мне-то хоть не сочиняй, Краснова, – он стал подниматься дальше, и я покорно поплелась за ним.

Вот. Сглупила второй раз. Это надо ещё расстараться, но у меня само собой получается. Суперталант, да и только.

– Никак не успокоишься? – спросил Кош Невмертич.

– Это не зохак, – упрямо ответила я.

– Почему уверена?

– Уверена – и всё. Прямых доказательств у меня, конечно, нет. Но это точно не он. Он не стал бы рыться в моих вещах тайком. Он бы… не стал. Он не такой, вобщем.

– Успела так хорошо его узнать? – усмехнулся Кош Невмертич.

– Фотку украла Вольпина, – упрямо повторила я. – И остальные фотографии она, наверняка, собирала специально. Не для газеты.

– Мы это проверим. Кража фотографий – не преступление, но когда это делает особь с волшебными силами, лучше перестраховаться. Но навредить тебе через фотографию Вольпина вряд ли сможет.

– Не думаю, что вы успели так хорошо её узнать, – не удержалась я от колкости.

– Смею надеяться, в этом опыта у меня побольше, – заметил он.

«Ничего они не найдут», – тоскливо подумала я.

Вольпина снова покажется жертвой, а я – завистливой королевой из сказки, которая хочет отравить бедную Белоснежку.

Мы поднялись на нужный этаж, вот уже блеснули шляпки серебряных гвоздей на двери кабинета, но Кош Невмертич не торопился входить и даже придержал меня за плечо.

– Тихо, – велел он и приоткрыл дверь, осторожно потянув кольцо в зубах черепа с рубиновыми глазами.

Что там? Кто-то залез в кабинет тайком?.. Зохак?..

Но послышался знакомый голос, и я выдохнула – Борька. А он-то что там делает? Наказали за что-то? Зачем тогда мы тут прячемся? Э-э… подглядываем, что ли?

Сколько раз я подслушивала и подглядывала под этой дверью, а теперь пришлось это делать в компании ректора.

На диване у стены сидел живой скелет. Он бессильно уронил руки на колени и только веки без ресниц медленно поднимались и опускались, на мгновение скрывая блеск глаз. А рядом сидел Борька. Он закрыл лицо ладонями и… плакал. Всхлипывал, захлебываясь рыданьями и даже подвывал, как маленький.

– Ну всё, не реви, – проскрипел скелет, с трудом поднял костлявую руку и хотел коснуться Борькиного плеча, но передумал и снова положил руку на колено.

Борька отнял ладони от лица – физиономия была опухшей, зареванной, и проскулил:

– Пап… Прости меня?..

Костлявая рука опять поднялась и коснулась Борькиной макушки.

– Это ты меня прости… – скрипучий голос прозвучал сдавленно, будто его обладателю было трудно дышать.

Ректор закрыл дверь, и мы на цыпочках отошли в конец коридора. Там мы остановились и долго молчали. Кош Невмертич смотрел на меня, а я смотрела в пол. Мне было и совестно, и радостно, и тяжело, и легко на душе одновременно.

– Спасибо, – сказала я, наконец.

– Теперь жар-птица спокойна? – спросил ректор. – Я заслужил поцелуй?

– Что? – я изумленно вскинула голову, и к моим губам прижались мужские губы – горячие, твердые, жадные.

Я закрыла глаза, полностью растворившись в этом поцелуе. Мелькнула досадливая мысль: опять Вольпина со своими чарами… Но в следующую секунду я забыла думать об этой недоделанной пери. Потому что то, что сейчас происходило – это было по-настоящему волшебно. Совсем не так, как когда мы расколотили все яйца. Тогда была крышесносная страсть, а теперь… что-то нежнее, что-то мягче, но в то же время – сильнее.

Приподнявшись на цыпочки, я обхватила ректора за шею, боясь, что волшебство закончится. Но он сам обнял меня за талию одной рукой, а другую положил мне на затылок, перебирая волосы, пропуская пряди между пальцами.

– Терпение, – шепнул ректор, когда мы оторвались друг от друга, но не разомкнули объятий. – Наберись терпения до конца года.

– Яснее – никак? – спросила я, блаженно уткнувшись ему в грудь. – Всё так хорошо, как раз время покончить со всеми партизанскими войнами.

– В конце года я уйду с поста ректора «Ивы», – сказал он, поглаживая меня по голове.

– Что?! – я отпрянула от него, и всю романтику как рукой сняло. – Вы свихнулись?

Кош Невмертич прислонился к стене, скрестил на груди руки и усмехнулся.

– Да нет, ещё в уме, – сказал он. – Всё уже решено. Попечительский совет принял мою отставку и поддержал кандидатуру барбары Збыславовны на должность ректора.

– Точно – свихнулись… – я смотрела на него почти с ужасом.

– Почему же? Всё очень удачно складывается. Теперь я смогу сосредоточиться на своих обязанностях по охране Особой тюрьмы, а Барбаре Збыславовне не помешает карьерный рост.

– Мне казалось, институт много значит для вас.

Он опустил ресницы, улыбаясь уголками губ. Опять далекий, опять холодный, опять непроницаемый. Как бы мне хотелось понять, что творилось в его душе? Что он чувствует, когда говорит, что оставит «Иву»? Так ли всё удачно сложилось?

– Ты много для меня значишь, – сказал он отрывисто.

Теперь уже я закрыла лицо ладонями, как Анчуткин, и застонала.

– Если это из-за меня… – начала я горячо.

– Это мое решение, – не дал он мне договорить. – Приказ уже подписан. Я сложу обязанности ректора в конце учебного года, тридцать первого мая. Надо подождать совсем немного.

Подождать. Немного. А потом? Потом не будет ректора и студентки. Потом будут просто Кош и Василиса. Мне стало жарко, и я потянула ворот кофты, чтобы вздохнуть. Ректор наблюдал за мной, а я никак не могла решить – хорошая это новость или плохая.

– Когда это вы успели все провернуть? – спросила я.

– Во время новогоднего бала в «Приме». Я, Морелли, Царёв-старший и председатель Верховного Совета.

– В ресторане? – слабым голосом произнесла я.

– В «Седьмых небесах», – подтвердил он.

– Обманула… опять обманула… – сказала я, в сердцах пристукнув кулаком по ладони.

– Кто обманул?

– Морелли, – пояснила я с нервным смешком. – Баюнов показал мне вас в ресторане и сказал, что вы там с Мариной на романтическом ужине.

– И ты поверила? – он спросил это как-то слишком холодно, слишком отстраненно. А ведь только что улыбался и так жарко меня целовал.

– Нет, не поверила. Но, может, вам не надо уходить…

– Кош! – из ректорского кабинета раздался скрипучий голос – он резанул по ушам даже через закрытую дверь.

– Иди к себе, – сказал Кош Невмертич и быстро поцеловал меня в губы. Потом не удержался – и поцеловал ещё раз, уже дольше, настойчивее. Оторвался нехотя, прочертил указательным пальцем по моим губам, щеке, коснулся волос. – Всё будет хорошо.

Он зашел в кабинет, кивнув мне на прощание, а я пошла в общежитие. Вернее – поплелась, спускаясь со ступеньки на ступеньку медленно, останавливаясь на каждом лестничном пролете, чтобы подумать.

Всё будет хорошо.

Хорошо.

Будто бы.

Бросил «Иву»? Он же так над ней трясся! И бросил – из-за меня?.. Тогда получается, с тридцать первого мая – никаких больше «нельзя», «не положено», «потерпите, Краснова»?! Да это же здорово.

Но здорово не было. И никакой радости не чувствовалось.

Получалось как-то всё не так. Он опять решил всё за нас. Принёс себя в жертву, выходит. А разве мне нужна была эта жертва?..