26

На следующий день «Иву» перевернула очередная новость. Вернее – две новости. Первая – у Вольпиной изъяли фотографии студентов «Ивы», и её допрашивали и проверяли особисты. А вторая – лекции Облачара до конца учебного года будет вести Щукина. И если новость про Вольпину произвела впечатление только на меня, исчезновение Облачара обсуждали долго – со смехом и шутливыми предположениями, куда мог сбежать профессор. И с кем.

– А где Милян Маркович? – спросил Царёв, когда Ягушевская пришла объявить о замене.

– А это вам знать не обязательно, – с очаровательной улыбкой ответила Барбара Збыславовна. – В дела волшебников нос совать опасно, Царёв. Можно голову потерять.

– Не пугайте! – засмеялся он. – Мы тут только рады, что профессор Бормотун решил передохнуть. Он ведь на Мальдивы уехал? С какой-нибудь фотомоделью?

Студенты засмеялись. В другое время я бы тоже посмеялась – Облачар и фотомодель! Красавица и чудовище! Но смешно не было. Или не было настроения для смешного.

Ягушевская погрозила Царёву пальцем и, проходя мимо меня, сказала:

– Вашу фотографию не нашли, Краснова. Но, возможно, всё не так трагично, как вам показалось.

Я кивнула, ничего не ответив. И так было понятно, что вряд ли Кариночка прячет мою фотку под подушку. Ещё меньше поводов для смеха.

Анчуткин плюхнулся за стол рядом со мной и впервые за последнее время заговорил – тихо, таинственно:

– Облачара схватили особисты. Это он привел в институт не зарегистрированную особь класса «Эс».

Привел зохака?..

Я вспомнила, как однажды вечером Облачар открывал калитку лже-Быкову. Я видела это, когда сбегала к ректору. И вообще… эти двое постоянно ходили вместе. Кто показывал зохаку институт? Облачар. Кто говорил: мне нужны гарантии? Опять Облачар. Какие такие гарантии?

– Борька, что происходит? – спросила я, посмотрев в глаза Анчуткину. – Ты-то откуда это знаешь?

– Не знаю, – он наивно вытаращил глаза. – Но теперь тут везде особисты, охраняют институт. Снаружи, прям, цепью стоят. Я сам видел.

Значит, Кош Невмертич перед отставкой решил зачистить всю нечисть под ключ. Поймают зохака, уже поймали Облачара. Но остался кое-кто третий, в этом я была уверена. Вольпина. И никто меня не убедит, что она ни при чем.

– Не там охраняют, – процедила я сквозь зубы и спросила: – А ты сам как?

Он покосился на меня.

– Знаю, с отцом поговорил, – сказала я небрежно.

Анчуткин повесил голову, но я и не ждала от него ответа. Главное, чтобы опять орать не начал. Но тут Борька нашарил мою руку под партой и сжал.

Больше мы ничего друг другу не говорили, но это быстрое рукопожатие связало нас крепче всех слов. Я была дурой, что ругалась с ним из-за Вольпиной. Сама-то хороша – чуть ли не обниматься полезла с трехголовым змеем. Нет, такие хитрецы, как зохак и Вольпина нам с Борькой ещё не по зубам. Но всё впереди.

– Что делаешь вечером? – спросила я Анчуткина.

– В кино иду, – сказал он виновато.

– С Кариночкой. Понятно, – сказала я. – Значит, плохо её особисты теребили, если она уже к прогулкам готова. Ладно, развлекайся. Главное, чтобы она тебя не придушила где-нибудь в темном переулке.

– Ну, Василиса… – протянул он.

– Всё, забыли, – отмахнулась я. – Гуляй с кем хочешь, слова больше не скажу.

– Хочешь с нами? – предложил он лживо добрым голосом, и было понятно, что говорит он это из вежливости.

Мне стало смешно. Если бы Кош Невмертич на наше свидание притащил бы «из вежливости» Ягушевскую, я бы точно заехала ему по мозжечку.

Но Борька смотрел честными-честными глазами, и я сказала:

– Спасибо, но мне надо артефакторику повторять. У меня тройбан за последнюю лабораторку. В субботу исправлять придется.

В этот вечер я и правда села за артефакторику и пересмотрела кучу книг в библиотеке, надеясь найти что-то об артефакте, который помогал бы менять внешность и исчезать. Если у зохака такая вещица – вряд ли особисты его остановят. Я взяла несколько книг на абонементе, чтобы почитать перед сном, но только расположилась на кровати с яблоком и очередным артефактическим фолиантом, заявилась Колокольчикова.

– Василиса! – затараторила она. – Тебя Кош Невмертич зовет! Срочно!

– Он в кабинете? – я вскочила с постели, бросив книгу и яблоко.

Какие яблоки, если ректор захотел встретиться! Встретиться – это очень кстати. Нам надо поговорить. Чтобы не делал глупостей. Чтобы не увольнялся. Легче мне перевестись в какую-нибудь другую школу или институт. Или вообще бросить обучение. Пусть со мной занимаются дома. Как Ленка в прошлом году. И никаких ссор по поводу того, где будет учиться жар-птица.

Я нырнула в шкаф, чтобы найти что-нибудь понаряднее, но меня остановили слова Колокольчиковой:

– Нет, не в кабинете, – сказала она. – Он тебя во внутреннем дворе ждет. С Борькой.

– С Анчуткиным? – переспросила я, и в душе затенькали тревожные колокольчики. – Хорошо, сейчас выйду.

Машка кивнула и убежала, а я надела джинсы, вытащила слежавшиеся кроссовки и толстовку. Накинув капюшон, я застегнула «молнию» под горло и пошла во внутренний двор. Где меня ждали ректор и Борька. Который, вообще-то, должен был быть в кино. С Вольпиной.

Трофим пристроился мне в затылок, едва я вышла из комнаты. Может, мне надо сказать ему? А если там и правда – Кош Невмертич? И Борька?

Они, действительно, ждали меня – за оградой «Ивы». Ректор – в красивом сером укороченном пальто, и Анчуткин в куртке с меховым воротником. Борька суетился и поправлял очки, а увидев меня замахал рукой, чтобы я поскорее подошла. Я приблизилась к ограде и остановилась, сунув руки в карманы толстовки.

– Ты что застыла, Василиса?! – Анчуткин чуть не прыгал от нетерпения. – Идем скорее! Кош Невмертич сейчас нам такую штуку в лаборатории покажет! Из Индии! Ты даже не представляешь, что это!

– Мы ненадолго, – сказал ректор и улыбнулся уголками губ. – Машина ждет. Едем, Краснова?

Он смотрел на меня, а я смотрела на него. Такой похожий. Очень похожий. Но… ненастоящий. И мне не надо было задавать никаких вопросов, чтобы это понять.

«Краснова, я вас и с закрытыми глазами узнаю».

И я вас тоже, Кош Невмертич, как оказалось.

Но надо проверить… Надо убедиться…

– Сейчас, – сказала я и взялась за металлические прутья калитки, сделав вид, что хочу её открыть. – Кош Невмертич, а что случилось? Это из-за того, что у вас в кармане пиджака?

Он усмехнулся – так похоже усмехнулся! – и похлопал себя по боковому карману.

– Нет, Краснова, не в этом дело. Поторопитесь, нам надо успеть.

Я сжала металлический прут калитки до боли в пальцах.

Правильно говорят – сердце не обманешь. Это и правда был не настоящий ректор. Не про те карманы он заговорил.

– Блин, Борька! – воскликнула я, постаравшись разыграть досаду. – Забыла, что Ягушевская сказала тебе сдать петерсит, немедленно. Его обратно забирают.

– Как – обратно?! – переполошился Борька и рванулся ко мне. – Почему забирают?

Но он не успел сделать и шага, как лже-кощей поймал его за плечо. Наверное, хватка была крепкой, потому что Анчуткин поморщился и попытался освободиться, но не получилось – обманщик притиснул его к себе, поглаживая по голове, как маленького ребенка.

– Никто ничего не заберет, Борис, обещаю, – сказал он, пристально глядя на меня.

Лже-ректор улыбнулся, и я поняла, что он догадался, что я его раскусила. Я вцепилась в калитку, не зная, что делать – бежать обратно в «Иву», звать на помощь Трофима и попытаться освободить Борьку – этого дурачка доверчивого! – своими силами…

– Ладно, если Василиса не хочет идти с нами, – продолжал лже-ректор, – тогда мы справимся вдвоем. Идем, Борис.

Он попятился, увлекая за собой Анчуткина.

Я видела это всё, как в замедленном кинофильме. А мысли метались в голове – зохак!.. трехголовый змей!.. И у него Анчуткин… Который попался из-за меня. Кому нужен недотепа Анчуткин? А вот Жар-птица нужна всем…

– Подождите, я с вами, – сказала я мёртвым голосом и сделала шаг за ограду, снимая с безымянного пальца серебряное кольцо. Может, мне удастся потянуть время…

– Оставь колечко, – сказал лже-ректор необыкновенно мягко и положил ладонь на голову Анчуткину. – Брось его, не рискуй парнем.

– Что? – спросил Анчуткин, пытаясь вывернуться из-под руки. – Василиса, ты идешь или нет?

– Куда это вы, Кош Невмертич? – встрял и Трофим, почуяв неладное.

– Иду, – отозвалась я, бросая кольцо в снег во дворе «Ивы», а потом обернулась к Трофиму. – Простите, пожалуйста, – сказала я и ударила телохранителя изо всех магических сил. В мозжечок.

Трофим рухнул в снег, разбросав руки и ноги, и Борька заорал, схватившись за голову:

– Ты что сделала?!

– Что сделала, то сделала, – ответила я, выходя за калитку.

– Кош Невмертич, это как же? – Борька чуть не плакал. – Её же не исключат? Не исключат ведь?

Но лже-ректор не обратил на него никакого внимания. Прищурив глаза, он смотрел, как я приближаюсь, сунув руки в карманы толстовки и надвинув капюшон на глаза.

– Узнала меня? – спросил лже-ректор.

– А что тут узнавать? – ответила я, хмыкнув. – Змей Горыныч. Потом придет Иван-Быкович и оттяпает тебе все три твои башки.

– Какой Змей Горыныч?! – испугался Анчуткин и завертел головой. – Где он?!

– Вот он, – ответил лже-ректор.

В следующую секунду лицо Коша Невмертича расплылось туманом, а вместо него показалась уже знакомая мне чернявая физиономия. Охранник из Ашана, «спаситель» из «Седьмых небес», похититель из «Примы» и зохак по совместительству. Серое пальто треснуло на плечах, и справа и слева от довольной физиономии «охранника» качнулись плоские змеиные морды. Зубастые пасти открылись, задрожали тонкие раздвоенные языки, и на нас уставились немигающие глаза с вертикальными зрачками.

Зрелище было жуткое, хотя я уже видела зохака дважды. А вот Борьке повезло меньше – для него это было в первый раз. Он всхлипнул – и упал, как подкошенный. Очки отлетели в сугроб.

– Хлюпик, – презрительно сказал зохак, наклонился и одной рукой схватил Анчуткина за поясной ремень, подняв, как котенка. – Пошли, – скомандовал он мне. – У меня здесь машина рядом, а то простудишься.

Змеи исчезли, и зохак забросил бесчувственного Борьку на плечо. Я шла следом за ним, подобравшись, как перед решающим танцевальным баттлом. Нет, я не надеялась победить змея в поединке. Он вдосталь поиздевался надо мной, обучая приемам ближнего боя – а на деле, надо думать, просто вызнавал мои сильные и слабые стороны. И мой дурацкий прием удара по мозжечку с ним уже не сработает. А больше я ничего и не умею. После полугода обучения.

– Не бойся, я ничего тебе не сделаю, – сказал мне змей через плечо. – Садись вперед, там печка. Согреешься.

Он забросил Борьку на заднее сиденье, а сам сел за руль, хрустнув пальцами, и весело скомандовал:

– Ну что, жар-птица, полетели?

Он повернул ключ в замке зажигания, и машина поехала по улице Робеспьера, прямо по встречной полосе.

В этот момент я позавидовала Борьке, который валялся без сознания. Мне бы тоже сейчас не помешало отключиться на пару минут, пока Горыныч выруливал на проспект, лавируя между бешено сигналившими автомобилями.

– Куда едем? – спросила я хладнокровно, поборов желание схватиться за все ручки в машине разом, да еще упереться ногами в переднюю панель.

– Сначала другана твоего кое-куда забросим, – почти радостно пояснил Горыныч, – а потом наведаемся к твоему другому другану. К ректору.

– Зачем тебе Кош Невмертич? – тут же насторожилась я. – И отпусти Борьку, он тут ни при чем. Тебе нужна я – вот ты меня получил. Других не трогай.

– Заволновалась? – он лукаво скосил на меня черные блестящие глаза и еле-еле успел вписаться в поворот.

– Ты полегче, – посоветовала я. – Как ты, вообще, на права сдал?

– А я и не сдавал! – объявил он и засмеялся.

– Круто, – пробормотала я, когда он свернул к набережной. Ещё минут двадцать – и мы будем на Гагаринской, если обойдется без пробок. Совсем нет времени, совсем.

Когда загорелся красный, и зохак притормозил, я ударила его магией – надеясь застать врасплох.

Змей изогнулся, пропустив мимо колдовской заряд, а потом я оказалась прихлёстнутой к сиденью толстым змеиным телом.

– Больше со мной такие фокусы не пройдут, красавица! – захохотал Горыныч и втопил педаль газа.

Ещё пять минут безумной гонки по улицам моего города, потом крутой поворот, что колеса завизжали, а машину крутануло на двести семьдесят градусов – и мы остановились возле старого дома с заколоченными окнами. Дом явно предназначался под снос, но именно туда зохак потащил бесчувственного Борьку.

Я с облегчением вздохнула, когда змеиное тело отпустило меня, но тут же вылезла из автомобиля и побежала за Горынычем.

– Отпусти Борьку, – опять потребовала я. – Зачем он тебе?

– Чтобы ты была сговорчивее, – змей был необыкновенно откровенен. – А то улетишь – я что буду делать?

Он прошептал что-то возле двери, и она сама открылась – бесшумно повернувшись на ржавых петлях. Следом за Горынычем я спустилась по деревянной лестнице в подвал, где обнаружилась настоящая жилая комната – надувной матрас на полу, подушка и одеяло. Пара костюмов, висевших на отопительной трубе. Складной пластиковый стол, на котором – пара вскрытых банок тушенки. Чайник на туристической газовой горелке.

– Очень уютно, – язвительно заметила я. – Значит, тут обитал наш препод Быков?

– Дело того стоит, – сказал змей.

– Какое дело?

Но он не ответил, а положил Борьку на матрас и прочертил ногтем по бетонному полу неровный круг. Там, где проходила черта, вспыхивал синеватый огонь, и скоро Анчуткин был взят в огненное кольцо.

– Ну вот, – зохак отряхнул ладони, выпрямляясь. – Значит так. Если хочешь, чтобы твой дружок вернулся домой в целости и сохранности – мы с тобой идем в дом ректора и возвращаемся оттуда. Поняла? Иначе он, – Горыныч ткнул пальцем в лежащего Борьку, – сдохнет здесь. Через мой огонь никому не пролезть.

– Тоже мне, волшебник двухсотого левела, – фыркнула я. – Никуда я с тобой не пойду. А Кош Невмертич…

– Мне плевать на твоего Коша Невмертича, – заявил зохак, и акцент в его речи стал особенно заметен. – Он мне не нужен. Мне нужны его яйца, – сказал – и сам засмеялся своей шутке. – Вернее, одно яйцо. От тебя только и требуется, что открыть мне двери в Особую тюрьму.

– Тебе нужно яйцо, где сидит зохак, – поняла я.

– В яблочко, – признал Горыныч, запрыгивая на стол и доставая из-за трубы спичечный коробок.

– Зачем он тебе? – я смотрела, как он открывает коробок и вытаскивает из него что-то невесомое, розоватое, похожее на крохотный шелковый лоскуток.

– Он мой отец, – ответил змей коротко и уже без дурацкого хохота. – И я хочу, чтобы он был на свободе.

Он растер лоскуток между ладоней, дунул – и вместо широкоплечего смуглого парня передо мной оказался Анчуткин. Он поправил съехавшие с носа очки и улыбнулся, показав белые ровные зубы.

– Ну что? – спросил он и приобнял меня за плечи. – Полетели?

– Чем это ты превратился? – спросила я, когда мы вышли из подвала, и зохак прошептал заклинание, запирая двери. – Это какой-то редкий артефакт? Я про такой не слышала.

– Ты много про что не слышала, – змей в обличии Анчуткина снова обнял меня за плечи и повел по улице.

Со стороны мы, надо думать, смотрелись, как влюбленная парочка. Но в то время, как Горыныч в облике Борьки цвёл и пах, мне было совсем нерадостно. Даже его рука на моем плече вызывала омерзительное чувство – кому понравится идти в обнимку со змеёй?

– Может, не будешь обниматься? – вежливо попросила я.

– Разве я тебе не нравлюсь? – удивился он. – Да брось, Василиса! Тебе только со мной и было хорошо. Остальные – они же все как болото. Скука! Хочешь, улетим вместе? На Кавказ? Зачем тебе этот город? Он серый, сырой, как лужа! А там – горы, там свобода…

Было странно видеть, как Анчуткин мечтательно прикрывает глаза и раздувает ноздри, словно уже мчится на всех парах на Кавказ.

– Тебе понравится, обещаю.

– Спасибо. Предпочитаю свою лужу, – отрезала я. – На Кавказ хиляй сам.

– Поможешь мне освободить отца – и мы сразу отсюда уедем, – пообещал он. – Но ты подумай. В горах очень красиво, и там всё – свобода. Только орлы свободны по настоящему.

«Только ты не орел. Ты – гад ползучий», – подумала я, но вслух не сказала, чтобы не разозлить его.

– А тебе сколько лет-то, вообще? – спросила я, потому что у меня в голове шла нестыковка относительно зохака и его папы.

– Двадцать пять, – Горыныч оскалил зубы в улыбке.

Было непривычно видеть, как Анчуткин постоянно скалился. И меня всякий раз передергивало, когда змей показывал в ухмылке белые ровные зубы. Всё равно что смотреть, как кто-то хвалится ворованной вещью.

– Поздно папочка тебя родил.

– С чего бы? – удивился он, и скалиться перестал.

– Так ему уже лет пятьсот, – удивилась я в ответ.

– Ты с чего взяла?

– С того, что твой отец – маньяк сумасшедший. Он массовые убийства организовывал лет пятьсот назад – в Индии, в Англии, потом в Россию перебрался, тут его и поймали.

Зохак остановился, глядя на меня в упор.

– Это неправда, – сказал он уже без смешочков. – Моему отцу всего восемьдесят, и он никого не убивал. Кто тебе сказал такую ерунду?!

Я не успела ответить, он сам догадался и зло протянул:

– А-а, ректор наш распрекрасный. Так ты верь ему больше. Нет там никаких преступников, в Особой тюрьме. Там сидят те, кто неугодны Совету.

Теперь мы стояли лицом к лицу на улице, посредине тротуара, и люди, торопившиеся по своим делам, огибали нас, как волны – островок. Но мы с зохаком не смотрели по сторонам, словно оказались одни на всем свете.

– Особая тюрьма – она для тех, кто не пожелал подчиняться глупым правилам, – говорил зохак-Анчуткин, и темные глаза из-за стекол очков лихорадочно блестели. – Те, у кого меньше сил и таланта, придумали Особую тюрьму, чтобы держать в повиновении талантливых. Туда отправляют тех, кто не желает считаться особью, не желает, чтобы его заносили в реестр потенциально опасных существ, делили на классы. Пойми, Василиса, там те, кто хотел свободы. А ее у них отобрали, запихнули в эти проклятые яйца!..

– Спокойно, – теперь уже я положила руку ему на плечо, сразу вспомнив про змей, которые прячутся у зохака где-то под кожей. – Ты ошибаешься. Однажды я нечаянно выпустил из Особой тюрьмы итальянскую ведьму, джанару. И она была вовсе не безобидным существом. Когда она освободилась, она искала тело, чтобы вернуться к жизни окончательно. Ты выпустишь отца и убьешь кого-то? Чтобы отобрать тело? Это, по-твоему, не преступление?

– Какое тело? – он прищурился. – Ты о чем говоришь?

– В Особой тюрьме держат преступников, – повторила я медленно и раздельно, будто разговаривала с ребенком. – И зохак там – настоящее чудовище. Он руководил бандой душителей в Индии, и когда ты освободишь его, ему понадобится человеческое тело. Твое? Мое? Ты не понимаешь…

– Замолчи! – прошипел змей и поволок меня вперед, обняв за шею и притиснув к себе. – Тебя обманули, и ты в этом убедишься. Всё, двигаем – и без лишней болтовни. Или твоему дружку не поздоровится.

Теперь мне казалось, что Кош Невмертич предвидел это. Не зря он показал мне синее яйцо с сапфирами и золотой змеёй, и не зря рассказал, кто в нём сидит. И он спрятал яйцо в сундук. Зохак этого не знает, и начнет открывать все яйца подряд. Мамочки! Что тогда будет! Страшно даже подумать, какие «птенчики» вылупятся из драгоценных скорлупок.

А ещё Кош Невмертич сказал: лучше отпустить десять виновных, чем дать пострадать одному невиновному… Конечно же, я скажу, где зохак, чтобы на свободе не оказались десятки, а то и сотни одуревших от заключения злых волшебников. Но когда ещё одна змеюка окажется на свободе – что будет со мной? И с Анчуткиным?.. И один зохак – это огромная сила, а если два… И если тот захватит тело этого… Я поймала себя на мысли, что думаю о Горыныче с сожалением – как о наивном несмышленыше, который ввязался во взрослые игры. Точно так же, как ввязывалась во взрослые колдовские игры я… И чуть не поплатилась за свою глупость и гордость… Но Анчуткин… Он-то в чем провинился? В том, что влюбился в пери-Вольпину?

– Если с Борькой что-нибудь случится, – сказала я громко и внятно, – Я тебе твоих змей вокруг шеи завяжу.

– Да забудь ты про этого неудачника. Ты – жар-птица. Ты можешь выбрать любого – самого лучшего, самого сильного…

Мы уже подошли к самому дому ректора. Был виден стеклянный купол крыши, и шли мы через тот самый двор, где на меня напала Волпина. Я была уверена, что нападала Вольпина, а не зохак.

Как будто все разрозненные нити стягивались в клубок. Я почувствовала это – кожей, сердцем, всем своим человеческим и волшебным существом. Постойте, а где же Вольпина? Ведь Анчуткин пошел в кино вместе с ней?..

Но тут зохак развернул меня лицом к себе.

– Мне ничего от тебя не надо, – заговорил он быстро, горячо, спотыкаясь на словах, и акцент становился всё заметнее. – Поможешь выпустить отца – мне больше ничего не нужно. А потом, если захочешь, я заберу тебя. Тебе здесь никто не друг, они все тебя не стоят. Они тебя не ценят, а я бы охранял тебя. И никто не посмел бы тебе навредить.

Он говорил ещё что-то, забываясь и переходя на какой-то незнакомый мне язык, а я смотрела в его горящие глаза и вспоминала совсем другие слова. Вспоминала совсем другого мужчину.

«Буду охранять тебя, как золотое яйцо, – сказал мне однажды Кош Невмертич. – Никому не позволю разбить тебя. Ни пакостнице мышке, ни дурным деду и бабке».

Зохак замолчал и теперь ждал ответа – тяжело переводя дыханье, поправляя нелепые Борькины очки.

А в моей голове звучал совсем другой голос: «Мог бы – поставил бы на полку, под стекло». Ректор мог бы запереть меня. В «Иве», в своем доме. В Особой тюрьме. Посадить в золотую клетку. Но я оставалась свободной, совершала глупости и сумасбродства, сбегала из института, вламывалась в чужой дом, выпускала столетних ведьм, и вместо настоящего наказания получала только терпеливые нравоучения и… заботу. Всегда, везде, ежечасно.

Зохак ждал ответа, и я ответила.

– Ты дурак какой-то, – сказала я ему, а на душе стало удивительно спокойно. Несмотря на то, что Анчуткин был где-то в подвале развалюхи, в плену магического огня. И несмотря на то, что я сама была в плену трехголового чудовища. – Говоришь, что хочешь меня защищать, а сам схватил моего друга. Меня украл. Хочешь, чтобы я стала воровкой, помогая тебе. Так не поступают с теми, кем дорожат. Борька никогда бы так не поступил. И Кош Невмертич тоже.

– Значит, всё-таки ректор, – змей на мгновенье прикрыл глаза. – Он меня на тебя как на червяка ловил. И все равно – хороший?

– У него всё было под контролем. Он никогда ничего не делает просто так.

– Ты оправдываешь его, но понимаешь, что я прав. Он тебя не ценит. Такое сокровище надо защищать, надо спрятать…

– Прежде всего, я – человек, – перебила я его, и зохак замолчал, хлопая глазами и приоткрыв рот совсем как Борька. – Я – не вещь, не талисман, я – живая. И я хочу остаться в «Иве». В этом городе, который для тебя – лужа. И у меня есть друзья. Их много. Борька, Машка Колокольчикова, Сметанин, Царёв. И Кош Невмертич мне тоже друг. Что бы ты там себе не думал в своих трех головах.

– Друзья, значит? – процедил он сквозь зубы. – Когда они тебе друзьями-то стать успели?

– Давно, змейчик, давно, – ответила я. – Жаль, поняла я это только сейчас.

Но если я надеялась, что после моей проникновенной речи главный злодей сюжета расплачется, покаяться и полезет обниматься, обещая, что никого больше не обидит, то мои надежды сдулись, как воздушные шарики на пятый день после праздника.

– Идем, – зохак схватил меня за руку и потащил в арку.

Мы поднялись по знакомому крыльцу и остановились возле двери, над которой висела веревка колокольчика.

– Открывай, – велел змей, и я повернула дверную ручку.

Дверь открылась, как всегда, легко и без проблем, будто и не была заперта.

Зохак удивленно прищелкнул языком и взял меня за локоть, заводя в дом.

– Открывай здесь, – указал он на двери Особой тюрьмы.

– А ты всё знаешь, оказывается, – заметила я. – Шпионил?

– Открывай, – мрачно повторил он.

Я толкнула дверь Особой тюрьмы, и мы спустились в хранилище яиц.

– Сколько их тут, – зохак скрипнул зубами, оглядываясь.

– И все – преступники, – подсказала я.

– Не преступники, – огрызнулся он. – Они не захотели подчиняться, и проиграли.

– Ага, – я покачала головой, показывая, насколько верю его убеждениям. – если что, зохак в синем яйце. А яйцо спрятано вон в том сундуке, у стены. Мне Кош Невмертич рассказывал.

– Здесь? – зохак подтащил меня к сундуку и осмотрел его со всех сторон, только что не обнюхивая. – Он не заперт. Тут только магия. Открывай! – он заметно заволновался, и облик Анчуткина сполз с него, как размокшая бумага.

Теперь передо мной опять был высокий крепкий парень – смуглый, черноволосый. Спасибо хоть, что змей своих не выпустил.

Я подняла крышку, она подалась легко, и я открыла сундук полностью, прислонив крышку к стене. Внутри лежало синее яйцо, и золотая змейка зловеще поблескивала синими глазами-сапфиринками.

– Достань и открой, – произнес зохак одними губами.

Я запустила руку в сундук, взяла яйцо и покрутила, соображая, где тут потайной рычажок. Но змейка была припаяна намертво, не двигались ни головка, ни хвост.

– Дай сюда! – не выдержал зохак и выхватил яйцо у меня из рук.

Он только и успел, что перевернуть его вверх ногами, когда сундук вдруг ожил. Стукнув крышкой, как разинутой пастью, он скакнул в сторону зохака и заглотил его в одно мгновение! Змей был крупноват для сундука и не поместился внутри весь. Захлопнувшаяся крышка придавила ему ногу, закрывшись не до конца, и теперь эта нога жутковато торчала снаружи, энергично взбрыкивая.

Синее яйцо покатилось по полу, зохак орал, пытаясь освободиться, но сундук пропрыгал на прежнее место и держал крышку намертво.

Я наблюдала за всем этим, перепуганная не меньше, чем Горыныч, и вздрогнула, когда кто-то обнял меня, бесшумно подойдя сзади.

– Вот и всё, – произнёс Кош Невмертич, погладив меня по плечу, по голове. – Ещё один экспонат в наш особый музей.