27

Зохак сразу прекратил вырываться и кричать, а потом из сундука раздался смех.

– Вот ведь старый лис! – прокряхтел Горыныч. – Устроил мне ловушку! Когда же ты меня раскусил?

– Вот именно, – пробормотала я.

Только что я думала о ректоре в романтично-возвышенных выражениях, а сейчас готова была понаставить ему синяков под оба глаза. Мог бы сказать, что задумал. А так… получалось, опять использовал меня, как приманку. И пусть рыбка попалась крупная, приманке от этого было не легче.

– У него Борька, – сказала я, освобождаясь из-под руки Коша Невмертича. – Он его в подвале спрятал, в пустом доме…

– С Анчуткиным всё будет в порядке, – сказал ректор, но обниматься больше не стал.

– А со мной? – подал голос зохак. Он говорил насмешливо, словно не лежал упакованный в сундук.

– А для вас приготовлено вот это, – Кош Невмертич взял с полки яйцо.

Оно было сделано точно так же, как синее, с такой же золотой змейкой, указывающей раздвоенным язычком на циферблат, но в красном корпусе и украшенное красными камешками.

– То есть вы прекрасно знали, что он притащит меня сюда? – спросила я, засовывая руки под мышки. Но не потому, что замерзла, а потому что мне страшно хотелось пустить в ход кулаки.

– Предполагал, – ответил ректор в своей обычной уклончивой манере.

– Да ладно, кому вы сказки рассказываете, – я прислонилась к стене, стараясь не смотреть на ногу, торчавшую из сундука. – Всё вы знали. И про зохака из Индии мне рассказали, и яйцо в сундук спрятали. Это же тот сундук, из лаборатории? С кафедры артефакторики?

– Тот самый, – Кош Невмертич улыбнулся уголками губ. – Пригодился, как видите.

– Да видим, видим! – Горыныч закряхтел, устраиваясь поудобнее. – Но где я спалился-то? Хоть скажите, ваше бессмертие?

– Легко, – ответил ректор. – Я вас подозревал с того самого дня, когда вы с Облачаром рыскали по институту ночью, а наткнулись на Краснову. Они как раз с Анчуткиным молнии ловили на крыше. Краснова мне всё рассказала, и я понял, что вы как-то подозрительно не к месту поспешили обвинить Краснову, что это она напала на профессора. Хотя все в Совете знают, что у Облачара в грозу всегда кататонический ступор, когда его душа в облике волка покидает тело, чтобы разгонять грозовые тучи. И настоящий Быков должен был это знать. А вы не знали, – закончил он обманчиво-ласково.

– Не знал, – повинился зохак. – Эх, балда я трехголовая…

– Совершенно верно, – подтвердил Кош Невмертич. – Ваш сообщник уже определен в заключение, – он погладил по макушке голубовато-серое яйцо, оплетенное нитями золотой канители. И вас ожидает то же самое.

Я недовольно покосилась на ректора. Мне тоже интересно было послушать, как он всё провернул, но лучше бы побыстрее засунуть змея в яйцо, а не болтать.

– После того, как кто-то пытался проникнуть в copia ova, – продолжал Кош Невмертич, заливаясь соловьем, – и когда рядом с Красновой обнаружился зохак, который почему-то очень хотел наладить с ней дружеские отношения, а не засунуть в мешок, я понял, что Краснова нужна только как средство к достижению некой цели. Какой? Освободить кого-то из Особой тюрьмы. Ведь для жар-птицы не существует никаких преград. Кого будет освобождать зохак? Скорее всего, своего сородича.

– Там мой отец! – рыкнул Горыныч и дернулся с такой силой, что сундук затрещал, но выдержал.

– То есть не вы один меня используете? –поинтересовалась я. – Чудненько. Для вас я – вроде воблера, для него, – я мотнула головой в сторону торчащей ноги, – вроде отмычки. Чудесно! Всегда об этом мечтала!

– Не пылите, Краснова, – Кош Невмертич щелкнул ногтем по основанию красного яйца, и оно раскрылось. – Выскажете мне свое недовольство, когда мы посадим нашего трехголового гостя в эту красную горницу.

И тут Горыныч расхохотался. Доски сундука заходили ходуном от этого хохота.

– Что-то вас рассмешило? – спросил ректор, склонив к плечу голову. – Может, поделитесь?

– Легко, – с издевкой ответил зохак. – Ты всё просчитал, старый лис, только одного не предусмотрел. Я ведь был не один.

– Мне известно, что вас наняла Морелли, – спокойно сказал Кош Невмертич. – Я уже отправил на нее жалобу в Совет, за применение непедагогичных методов в отношении студентов «Ивы». Обещаю договориться, чтобы вам смягчили условия заключения, если дадите показания против Морелли.

– А я и не про нее говорю, – заржал зохак.

Не про неё? Я оторвалась от стены, предчувствуя, что ещё не все ниточки смотались в клубочек.

– Он говорит обо мне, – раздался с верха лестницы сладкий голосок.

Мы с ректором оглянулись и увидели Вольпину.

Кариночка спускалась к нам, стуча каблучками по ступенькам и кокетливо поправляя капюшон своей меховой куртки.

– Обалдеть, – только и сказала я. – И мне никто не верил!

– Ты такая глупенькая, – захихикала Вольпина, останавливаясь на нижней ступеньке. – Но везучая. Правильно говорят – дуракам везет.

– Конечно, везучая, – не осталась я в долгу, – раз тебе не удалось меня придушить. Это ведь ты была, поганка несчастная! Ты меня пыталась убить. А самое глупое, что вы, Кош Невмертич, вместо того, чтобы запихнуть зохака в яйцо, речи тут толкали, как с бронепоезда. Давайте теперь, показывайте, на что способны.

– В смысле, Краснова? – спросил ректор, не сводя глаз с Вольпиной.

– В прямом! – потеряла я терпение. – Запихните её куда-нибудь, ведьму эту! В коробку какую, если сундук занят!

– Зачем в коробку? – Кош Невмертич улыбнулся, будто ему было очень приятно увидеть Вольпину именно здесь и именно сейчас. – Мы подберем для такой красавицы особую тюрьму. И что напишем на ней? Паризат? Парият? Дариавуш?

– Разнюхали? – Вольпина показала ямочки на щеках. – Правильно про вас говорят, что вы – один из выдающихся колдунов нашего времени.

– Какая грубая лесть, – в тон ей отозвался ректор. – Значит, вы понимаете, что совершили преступление, применив несанкционированное колдовство к Карине Вольпиной, и мошеннически присвоив чужое имя?

– Зачем такие громкие слова? – Вольпина надула губы. – Это не преступление, это… шутка. Всего лишь шутка.

– За такие шутки мы, обычно, определяем шутников в эти хорошенькие домики, – Кош Невмертич постучал пальцем по глянцевой поверхности красного яйца.

– Уверены, что справитесь? – поинтересовалась Вольпина, хлопая ресницами.

– Ничего не поняла, – вмешалась я в их милый разговор. – Какое колдовство к Вольпиной? Вот же она – Карина Вольпина! – я ткнула пальцем в сторону красотули.

Она засмеялась, прикрыв рот ладошкой, словно я сказала очередную глупость.

– Это не Карина Вольпина, – сказал ректор, даже не повернув голову в мою сторону. – Это – некая особь персидских корней, которая долгое время обманывала госпожу Тухцам Вольпину, представляясь ее пра-пра-сто-раз-прабабкой. И таким образом вместе с настоящей Кариной приехавшая в наш город. Карина поступила в «Приму», но вдруг заболела. Ужасная сыпь по всему телу – так похоже на прыщавый приговор, верно? Девушку срочно отправили в инфекционное отделение, Морелли помогла с документами, и Карина Вольпина вдруг обнаружила девяносто восемь процентов волшебной силы и оказалась зачисленной в «Иву». Так как ваше настоящее имя, лгунья персидская?

Настоящая Карина – в инфекционке? Я вспомнила слова Машки Колокольчиковой о девице из «Примы», которая поступила в госпиталь с таким же колдовским заклятьем, вся в прыщах. Машка тогда сказала: «она целый год там проваляется». Значит, пока настоящая Карина на год была заперта в больничной палате, вот эта вот утка шныряла по институту в сговоре с зохаком? Ну просто чудненько…

– Вы так славно начали угадывать, – тем временем кокетливо протянула Вольпина, оказавшаяся вовсе не Вольпиной, – так продолжайте. А я послушаю. И Василисочка послушает.

– Мне не интересно, – заявила я. – В яйцо её – и хватит разговоров!

– Согласен, – хмыкнул Кош Невмертич. – Одной безымянной колдуньей больше, одной меньше – какая разница?

– Сначала поймайте! – ощерила Вольпина белые острые зубки.

Она выставила вперед руки со скрюченными пальцами, и ногти на них вдруг отросли сантиметров на десять – длинные, острые, как кухонные ножи. Зубы тоже удлинились и заострились, напрочь уничтожив всю красоту юного личика.

Боюсь, тогда я струхнула больше, чем когда увидела перед собой трехголового змея.

Единственное, что я могла противопоставить этим когтям и зубам – магический удар, но ничего сделать не успела, а Кош Невмертич и вовсе не двинулся с места, зато лже-Вольпина вдруг забилась, как в силках, упала на колени, а потом распласталась по полу, выкрикивая непонятные слова на незнакомом языке.

– Ну зачем же так ругаться? Вы же девушка, – упрекнул ее ректор и сказал совсем другим тоном: – Отойдите, Борис. Сейчас я её обезврежу, – он направился к пери, поставив красное яйцо на полку.

Борис?!. Вытаращив глаза и потеряв дар речи, я смотрела, как по ступенькам в Особую тюрьму сбегает Анчуткин – живой, целый и невредимый Анчуткин. Которому, вообще-то, полагалось лежать без сознания в колдовском плену.

– Я держу её, Кош Невмертич, – сказал Борька с придыханием. Он волновался – глаза блестели, на щеках горел яркий румянец.

– Мне понадобится две минуты, – ответил ректор очень серьезно.

– Ты откуда здесь?! – зашептала я Борьке, когда он встал рядом со мной, наблюдая, как Кош Невмертич делает над лже-Вольпиной странные пассы руками. – Ты же упал в обморок, недотёпа!

Анчуткин усмехнулся.

Да как усмехнулся! Как будто скопировал ухмылочку у ректора.

– Что вы так о Борисе, – сказал Кош Невмертич. – Он, как раз, очень даже тёпа. Всё это время он действовал по моему указанию – присматривал за Кариной Вольпиной. Вернее, за той, которая назвалась её именем.

– Присматривал? – теперь я говорила уже полным голосом и не скрывала возмущения. – Так же, как за мной в прошлом году? Это законно, вообще – использовать студентов в своих шпионских целях, господин ректор?

– Во-первых, я сам согласился, – спокойно ответил Анчуткин, – а во-вторых, как по-другому можно было тебя контролировать? Ты же шла напролом, как танк. Только и мечтала, что подраться с Вольпиной. Ты же подозревала, что она – главная злодейка.

– Но мои подозрения оправдались!

– В этом случае – да, – согласился Кош Невмертич. – Жаль только, что относительно него, – он кивнул в сторону сундука, в котором до сих пор сидел зохак, – твои подозрения даже не проснулись. Борис, передайте мне яйцо. Красное оставим для нашего трехголового друга, а вон то, изумрудное с золотыми цветами – подойдет для красавицы.

Борька с необыкновенно важным видом взял с полки зеленое яйцо и понес его ректору – держа на ладонях, как подношение царю.

Тьфу!.. Противно!..

Мне хотелось придушить их всех. Потому что давно я не чувствовала себя так глупо. Права была Вольпина – какая же ты глупая, Василисочка!

Кош Невмертич протянул руку, чтобы взять яйцо, но Анчуткина внезапно метнуло к стене через всю комнату. Изумрудное яйцо описало дугу и приземлилось на каменный пол, поскакав в угол. Борька валялся без признаков жизни, и я уже хотела крикнуть этому обманщику, чтобы не притворялся, как вдруг меня саму подхватил невидимый вихрь, развернув лицом к ректору, а у горла я ощутила металлический холод – будто от приставленного к шее ножа.

– Отпустите её, – прозвучал над моим ухом голос, так похожий на голос пери Вольпиной. – Отпустите мою сестру, иначе я перережу вашей птичке горлышко.

Я увидела, как Кош Невмертич медленно поднял руки, показывая, что ничего не замышляет, и как лже-Вольпина, разорвав невидимую сеть, вскочила, зло отряхивая куртку.

– Это что ещё за чудо-юдо? – сипло спросила я, приподнимаясь на цыпочки, потому что нож всё сильнее давил мне на шею, снизу вверх.

– Помолчи, пока старшие разговаривают, – произнес нежный и насмешливый голосок.

– Девочки, вы вовремя! – заорал из сундука зохак. – Выпускайте меня побыстрее! И откройте синее яйцо! Мой отец там!

– Краснова, замрите и не двигайтесь, – предостерег меня ректор.

– Будто я могу! – возмутилась я, когда невидимая ведьма заставила меня танцевать на цыпочках, надавливая ножом всё сильнее.

– Отпустите девушку, – сказал Кош Невмертич. – Забирайте своих зохаков и уходите.

– Да-да, сейчас, заберем, – сказала лже-Вольпина, подходя ко мне. – Только в сумочку сложим. Можете оставить зохаков себе, господин ректор. Нам нужен кое-кто другой.

– Эй! Ты что! – полетело из сундука. – Мы же договорились!

– Отвянь, тупица, – бросила она. – Тебе поручили простое дело, а ты и с ним не справился. Тебе сказали похитить жар-птицу, а не тащить её сюда.

– Так мы же… Так вы же!.. – сундук опять затрещал – это зохак с подрыкиванием рвался наружу.

– У вас разброд в команде? – вежливо спросил Кош Невмертич.

– У нас всё хорошо, – заверила его лже-Вольпина. – А вас я попрошу пройти вот сюда, – она взяла с полки красное яйцо. – Отличный домик для могучих волшебников.

– И не вздумайте… – начала я, но лезвие ещё сильнее прижалось к коже, и пришлось замолчать.

– Хорошо, хорошо, я иду, – Кош Невмертич направился к пери, державшей яйцо-тюрьму. – Только осторожнее. Жар-птица – товар штучный, не попортите упаковку.

– Мы будем с ней очень нежны и крайне бережны, – заверила его пери. – Собственно, она нам и не нужна. Нам нужны лишь её сердце и мозги.

Лицо ректора окаменело, а я неосторожно дернула головой и с содроганием почувствовала, как лезвие немного рассекло кожу.

– Сердце и мозги, – повторила лже-Вольпина и посмотрела на меня насмешливо. – Чтобы съесть их и править миром.

– Что?!. – пискнула я, но меня опять заставил замолчать нож у горла.

– Остальное оставим «Иве», на память, – пери захихикала и открыла яйцо, постукав по основанию. – Прошу, господин ректор. И совет – не совершайте безрассудных поступков, чтобы никто больше не пострадал.

Я следила за ними с отчаянием, а в голове крутился настоящий ураган. Съесть? Меня?!. Что за дикость? И неужели, Кош Невмертич вот так легко сдастся? Ладно, я пошла спасать Анчуткина (хотя, если бы знала, что этот поганец притворяется – ни шага бы не сделала!), но ректор-то куда полез?! Если его запрячут в яйцо, кто будет спасать нас с Анчуткиным? Кто будет мир спасать?!.

Надо что-то делать… Надо что-то…

Кошу Невмертичу оставалось два шага до лже-Вольпиной, когда что-то прищелкнуло, вспыхнуло и… ректор исчез! А на его месте оказалась огромная черная крыса с голым розовым хвостом. Крыса противно запищала и прыгнула на сапожок злодейки-пери, а потом принялась быстренько перебирать лапками, поднимаясь по голенищу…

Нежная красотка завизжала так, что у меня заложило уши. Уронив яйцо, лже-Вольпина заскакала по тюрьме, пытаясь сбросить крысу, которая уже вцепилась в край юбки.

Мне никогда не нравились крысы, и я завизжала тоже, и не сразу сообразила, что возле моего горла уже нет ножа.

Пери дернула коленом, и крыса шлепнулась на пол, припечатавшись брюхом, и сразу побежала ко мне. За моей спиной раздался ещё более ужасный вопль, и кто-то промчался до стены, причитая:

– Уберите её! Уберите!

Я успела заметить длинные темные волосы, босые пятки и голые бедра, просвечивающие сквозь самое странное в мире одеяние – что-то вроде сетки, сплетенной из перьев и засушенных лепестков. Но крыса уже прыгнула на меня, в прыжке обернулась ректором, он смел меня в охапку и толкнул куда-то назад.

Я ударилась спиной, потом опять полетела, опять ударилась, раздались стук и лязг, и… стало тихо. И темно. Я лежала на спине, приходя в себя, а рядом раздались шаги и послышался голос ректора:

– Цела, Краснова?

– Ага, – пробормотала я.

– Поднимайтесь, – последовал новый приказ.

Опять что-то щелкнуло, вспыхнуло, и затеплился крохотный золотой огонек, осветив небольшую комнату без окон и дверей.

– Где мы? – спросила я, садясь и почесывая бока.

– В запасном бункере, – ответил Кош Невмертич.

Он держал огонек на ладони и присел рядом со мной на корточки.

– Сейчас ты должна превратиться, Краснова, и вылететь вон туда, – он указал пальцем под потолок, где было вентиляционное отверстие – круглое, без решетки, сантиметров двадцать в диаметре.

– Они, правда, решили меня съесть?!

– Краснова! – ректор сбросил огонек на пол, схватил меня за плечи и встряхнул, приводя в чувство. – Быстро превращаешься в жар-птицу и дуешь в «Иву». Поняла?

– Поняла, – закивала я. – А вы полетите со мной?

– А мне надо вернуться, – сказал он, и я тут же вцепилась в него, показывая, что никуда не пущу, и никуда без него не полечу. – Там Анчуткин, – сказал ректор тихо и виновато. – Я должен вернуться.

Мы с Кошем Невмертичем сидели на полу в комнате без окон и дверей, и он гладил меня по голове, уговаривая не глупить, а я ревела в три ручья.

– Вот они – пятеро врагов, – жаловалась я, хлюпая носом и вытирая рукавом глаза. – Мне Барбара Збыславовна нагадала… Только на самом деле их было двое, зато голов – пять. Я сначала думала, это Морелли и Баюнов – но они ведь далеко… Вольпина и «конфетки» – но «конфетки» – они не враги, они так, подпевалы. Облачар? Но и он мне не враг. Я не знаю, зачем он помогал зохаку…

– Ему пообещали место ректора «Ивы», когда меня сместят с поста, – сказал ректор.

– Да кто бы вас сместил?!

– Если бы я не уберег для нашего института жар-птицу, у меня были бы сложности с Попечительским советом. Но сейчас это неважно. Тебе надо улететь.

– Никуда я не полечу, – заревела я с новой силой. – Я вас не оставлю с этими… с этими…

– Они пери, – подсказал Кош Невмертич. – И очень хитрые ведьмы. Даже меня провели. А я всё думал, как Вольпина может находиться в двух местах одновременно, да ещё исчезать.

– Надумали что-нибудь? – хлюпнула я носом ещё пару раз.

– Так всё уже понятно, – ректор помог мне встать и откинул с моего лица волосы, погладив по щеке. – Всё дело в воздушном платье. По легенде, пери носили особые платья, сплетенные из воздуха, перьев и лепестков роз. Эти платья позволяли им становиться невидимыми, летать и принимать любой облик.

– Датское огниво! – выпалила я и забыла плакать.

Теперь пришла очередь Коша Невмертича удивиться.

– Ты о чем? – спросил он, взяв меня за подбородок, чтобы я подняла голову и посмотрела ему в глаза.

– Датское огниво – это не кремень и кресало, – взахлеб объясняла я, и это открытие в одно мгновение отодвинуло на задний план все опасности. – Это ещё и трут! У того солдата были не волшебные кремень и кресало, а волшебный трут – кусочек платья пери! Я видела, как зохак превратился в Анчуткина, растерев лоскуток в труху. Это был лоскуток от такого платья. И когда солдат использовал весь трут, то и волшебство датского огнива пропало!

– Испытания тебе на пользу, – пошутил ректор. – Какое рвение к науке сразу проснулось. Но теперь тебе надо поторопиться. Вперед, Василиса, вперед. Не задерживай меня. Тут каждая минута дорога.

– Я вас не оставлю, – упрямо покачала я головой. – Я просто не могу вас оставить! Там Борька, вместе мы его спасем…

– Стоп, – он встряхнул меня довольно сильно. – Слышала, о чем говорили ведьмы? Есть такая старинная легенда – кто съест сердце жар-птицы, тот станет богат, кто съест мозг – станет правителем мира. Этим ведьмам не нужны мы с Анчуткиным. Им нужна ты. И спасти тебя – моя самая первая задача.

– Ни за что… – жалобно затянула я, но он снова меня перебил.

– Есть ещё одна легенда. В старинной летописи «Зендавесте» написано: добро отправило за жар-птицей благую мысль, истину и огонь, а зло – злую мысль, ярость и змея с тремя головами. Огонь и змей боролись за жар-птицу, но никто не мог одолеть, и тогда жар-птица бросилась в море, чтобы не достаться злу. Скорее всего, то же самое произошло в 1908 году, когда погибла прежняя жар-птица. Она не захотела, чтобы из-за нее пострадали дорогие ей люди, и погибла сама, чтобы зло не смогло до нее добраться. Такова сущность жар-птиц. Они всегда жертвуют собой ради других. Я не хочу, чтобы ты погибла. Я хочу, чтобы ты жила.

– Нет… – почти простонала я, но он поцеловал меня раз, и два и три, и я не могла сопротивляться.

– Улетай, немедленно, – он положил руку мне на макушку. – И не беспокойся за нас. Мы ещё и не в таких передрягах бывали.

– Бывали? Так это – не в первый раз?

– Конечно, нет.

– Обманщики, – упрекнула я его.

Я не заметила, как произошло превращение, но только что я была человеком, и твердо стояла на своих двоих, и вот я уже птица. Птица с золотыми, горящими огнем, крыльями и хвостом. Ректор подкинул меня на ладони, и я взлетела, закружившись под потолком.

– Улетай, – Кош Невмертич указал на вентиляцию, и я послушно протиснулась в трубу.

Впереди был свет, и я, царапая когтями, двинулась к нему.

Ректор ведь справится… Он ведь – величайший волшебник своего времени… Даже ведьмы это признали… И Анчуткин…

Я выбралась из трубы, развернула крылья и поднялась над домом. Надо лететь в «Иву», позвать на помощь… Кош Невмертич хотел именно этого…

Но я этого не хочу.

Дверь дома распахнулась передо мной, когда я спикировала на предельной скорости. Дверь Особой тюрьмы была распахнута, и я влетела туда как раз чтобы увидеть, как черный волк стоял над телом Анчуткина, охраняя его от двух девиц, похожих друг на друга, как две капли воды. Одна была в куртке с меховым капюшоном, другая – в странном платье из перьев. Длинные когти девиц рассекали воздух, как мечи, длинные зубы клацали, и нападали пери одновременно, стараясь застать ректора врасплох.

Зохак бился в сундуке и очень неприлично ругался, но никто не обращал на него внимания.

Я вцепилась когтями в лицо той пери, что была в воздушном платье, и долбанула клювом в лоб, до крови. Вторая ведьма бросилась к нам, пытаясь меня схватить, но я вывернулась из её когтей и взмыла под потолок, делая круг. Обе ведьмы тут же позабыли о ректоре и Анчуткине, кувыркнулись через голову и превратились в уток. Одна была яркая, с оранжевой шейкой и красными крыльями, а другая… другая была утка-поганка, с жуткими красными глазами. Та самая, которая нападала на меня в «Иве».

«Всё верно, – билось у меня в голове, пока я металась по комнате, ускользая от уток, пытавшихся загнать меня в угол, – пакостила именно утка-поганка, на которой было платье… И поэтому на Вольпиной никогда не было следов колдовства… Были две утки, две ведьмы… две сестры…».

Утка-огарь налетела сбоку и ударила меня под крыло.

Удар был такой сильный, что меня отбросило к стене, я стукнулась головой и повалилась куда-то, безвольно распластавшись. Кажется, я слышала крик ректора, и ещё чей-то истошный крик: «Не смейте! Не трогайте!», – а потом меня поймали. Но поймали не жестоко, хватая за крылья и сминая перья, а очень бережно, в ладони, как самую огромную драгоценность…

Меня прижали к груди, закрывая, защищая…

Сознание прояснилось, и я поняла, что меня поймал совсем не Кош Невмертич. Меня прижимал к груди зохак. И ещё прикрывал локтем от бесновавшихся за его спиной ведьм, уже принявшись человеческий облик.

Он закусил губу и побледнел, а потом упал на колени, выпуская меня, но рядом уже оказался ректор, и теперь я оказалась прижата к его груди.

Я беспокойно зашевелилась, ректор прихлопнуло меня ладонью, чтобы не высовывалась, но я все равно успела увидеть зохака, лежавшего ничком на полу. Спина у него была изодрана, и кровь пропитала лохмотья рубашки. Под лопатками кожа бугрилась и двигалась, будто из плоти пыталась вылезти другая плоть, а прекрасные пери вгрызались в неё зубами и драли когтями, урча, как дикие животные.

– Сейчас ты улетишь и не вернешься, – шепнул мне Кош Невмертич, отступая к выходу. – Слушайся меня, девчонка. Спасай свою жизнь, это просьба, это приказ!

Он опять прогонял меня, и поступал правильно. Я – никчемная глупая особь, которой по какому-то недоразумению досталась ипостась жар-птицы. Я не могу защитить даже себя, не то что тех, кто мне дорог. И правильнее смыться, чтобы не путаться под ногами, чтобы не было лишних жертв из-за моего никому не нужного геройства…

Пери оторвались от неподвижного зохака и посмотрели на нас, подняв окровавленные морды, которые уже никак невозможно было назвать лицами.

Они разорвали трехголового змея… Возможно, убили Анчуткина.. И когда я улечу – расправятся с Кошем Невмертичем. Нет, с Кошем. С моим Кошем.

– Если вы попытаетесь ее удержать, она погибнет, – сказал ректор хрипло.

– А она и не нужна нам живая! – ощерила пасть пери в куртке.

– Отдайте птичку, отдайте! – шипела вторая.

Они подбирались к нам, клацая зубами и выбирая момент, чтобы напасть…

Василиса, ты – самое беспомощное существо на всей планете…

Самое… беспомощное… и толку от тебя… Только если сожрут твои потроха!.. Или выдерут перья!..

Перья…

Я встрепенулась, и ректор подбросил меня на ладони, думая, что я собираюсь улетать, но я извернулась в воздухе и клювом выдернула перо из собственного хвоста.

Боль была такая, словно порвалась живая нить, идущая от сердца.

«Волшебство – это не от тела, – подумала я, почти теряя сознание. – Оно исходит от души. Как же больно, мучительно больно, лишаться волшебства… Будто отрываешь от сердца…».

В глазах потемнело, я задохнулась и рухнула уже в облике человека, только успев сунуть Кошу в руку свое перо.

Он сжал его в ладони и ударил по сестрам-пери магией. Теперь я могла распознать это колдовство. Я не раз применяла его сама и видела, как применяют другие, и Кош в том числе. Только теперь удар получился настолько сильным, что ведьм смело, как бумажные фантики. Яйца разлетелись, как новогоднее конфетти, полки треснули и рухнули, а вместе с ними треснули и разлетелись клочками ведьминские одежды.

Мне почудилось, что я оглохла – такая наступила тишина. Но вот Кош склонился надо мной, и я услышала его тяжелое дыханье. Лоб ректора был покрыт капельками пота, глаза горели желтым огнем, как у волка.

– Что же ты наделала, глупышка, – сказал он, помогая мне сесть. – Я ведь сказал тебе – улетать!..

– Как я могла… – я пыталась заговорить, но язык заплетался. Навалилась такая слабость, что если бы меня прямо сейчас начали препарировать, доставая сердце и мозги – я бы и пальцем не пошевелила.

Ректор стиснул меня в объятьях и целовал, целовал – в висок, в щеку, в губы.

Что за страсти, честное слово? Тут ведьмы, тут трехголовый змей, а он – целоваться… Неужели, ещё действуют чары пери?..

– Как… Борька?.. – выдохнула я.

– Главное – ты как?

– Мне-то что сделается? – я хотела улыбнуться, но получилось как-то не очень.

– Сидеть можешь?

– Могу, – покорно кивнула я. – Но лучше лежать. Почему так больно? Это всегда так?

– Всегда, – ректор несильно, но обидно щелкнул меня по лбу. – Никогда больше так не делай. Ещё не хватало тебя потерять из-за болевого шока.

– Идите уже к Борьке, – попросила я.

Он усадил меня спиной к стене, мельком взглянул на зохака, и подхватил Анчуткина под мышки, подтаскивая ко мне и усаживая рядышком, точно так же, как меня. Борька дышал и даже приоткрыл глаза, моргая, как после долгого сна.

– Я справился? – спросил он слабым голосом.

– На «отлично», Борис, – серьезно ответил Кош Невмертич. – Вы меня не разочаровали.

– Я старался, – расплылся Борька в улыбке.

Да, вот это был уже прежний Анчуткин, и у меня камень с души свалился. Жив – и ладно. Ради этого можно было и два пера выдрать. Теперь, когда боль понемногу отступала, мне казалось, что не так уж и страшно было драть перья. Подумаешь!.. Всего-то минутная слабость.

– Ну и ладушки, – выдохнула я с облегчением. – А что змей?

Ректор подошел к зохаку, взял его за плечо и перевернул. Голова Горыныча безвольно мотнулась. Теперь лицо его было не смешливым и не нахальным, а каким-то… беззащитно удивленным. Брови жалостливо приподнялись, рот приоткрылся… Как у ребенка, которого обманули слишком хитрые взрослые…

– Змею конец, – коротко сказал ректор, прищелкнул пальцами, и в Особую тюрьму вплыл его халат.

Ректор набросил халат на тело зохака и пошел к сестрам-пери, валявшимся у противоположной стены.

– То есть как это – конец? – не поверила я. – Что значит – конец?!

– Он умер, Вася, – Анчуткин взял меня за руку и пожал.

– Разве его не вылечат? – не унималась я.

Борька молча покачал головой.

Я смотрела на халат, который напитывался кровью, и слезы снова потекли.

– Не плачь, – Борька неуклюже попытался вытереть мне щеки тыльной стороной ладони. – Всё уже закончилось. – Сейчас Кош Невмертич загонит пайрики в тюрьму… Ты ему перо дала? Вот круто! Говорят, перо жар-птицы увеличивает волшебную силу в тысячу раз…

– Он пытался меня защитить, – сказала я, не слушая Борькину болтовню. – Он гад, конечно, но его обманули. Он думал, что в яйце – его отец.

– Надо было думать головой, – ответил ректор, отыскивая среди разбросанных камер-яиц нужные.

Он подобрал изумрудное яйцо в золотой инкрустации и открыл его над телом лже-Вольпиной, бормоча какие-то заклинания. Борька тоже бормотал – что-то про золотые перья и воздушные наряды пери. Но я продолжала смотреть на халат в крови. Эта победа не имела сладкого привкуса, мне было горько и печально. И почему-то хотелось петь. Почему-то это было самым правильным – запеть именно сейчас.

И я запела – тихонько, сглатывая слезы.

Песня получалась странной – в ней не было слов. Или были, но я их не понимала. Какой-то незнакомый язык, в котором не было согласных, одни только гласные, и произносились они на разной высоте, с разной продолжительностью.

– Не смей! – заорал ректор, роняя яйцо и бросаясь ко мне.

Но я уже расправляла золотые крылья и взлетала, продолжая печальную незнакомую и одновременно знакомую песню.

– Не смей! Ты потратишь много сил! – крикнул Кош Невмертич, с отчаянием следя за моим полетом.

Но окровавленный халат шевельнулся, сполз в сторону, и зохак, только что лежавший безжизненной грудой, глубоко вздохнул, открыл глаза и приподнялся на локтях, потирая глаза совсем как Борька.

– Я уснул, что ли? – спросил Горыныч удивленно.

– Она его оживила! – ахнул Анчуткин. – Кош Невмертич! Это что такое?! Она его оживила?!

– По легенде, пение жар-птицы способно оживлять мертвых, – ответил ректор, не сводя с меня глаз.

Я пела, и мужчины заворожено наблюдали за мной. Но петь становилось всё труднее и труднее, и я спускалась всё ниже, планируя на развернутых крыльях.

Ректор, зохак и Анчуткин – все они одновременно потянулись ко мне, протягивая руки, но я опустилась в ладони Коша Невмертича и – всё. Теперь уже точно не смогла бы пошевелиться, хоть бы из меня драли все перья.

– Краснова, что же ты натворила, – услышала я голос ректора, но даже не открыла глаза.

По-моему, я опять стала человеком, потому что кто-то держал меня за запястье, прослушивая пульс.

– Она выживет?! – голос у Борьки был испуганным. – Сколько она потратила?

– Четверть, – мрачно ответил Кош Невмертич. – Осталась четверть.

– Я отдам, – затараторил Анчуткин, и кто-то схватил меня за другую руку, торопливо надавливая на запястье холодными пальцами. – Я сейчас отдам…

– Не дурите, Борис, – голос у ректора был злым. – Ваши жизненные силы нужны вам самому. С Красновой я разберусь.

– Я отдам, – вмешался в разговор третий, с заметным кавказским акцентом, и холодные пальцы на моем запястье сменились совсем другими – мозолистыми, горячими. – Обо мне никто плакать не станет.

Я ждала, что ректор возразит, но он молчал.

Горячие пальцы надавили пониже ладони, и сердцу стало тепло – будто его омывало теплыми ласковыми волнами. Жизненные силы… Зохак перекачивает в меня свою жизненную силу… Так сделал отец Анчуткина… И в кого он превратился?..

Завозившись, я попыталась освободить руку и приказала:

– А ну, отпусти. Я не затем тебя оживляла, чтобы ты опять ноги протянул.

Но горячие пальцы только крепче оплели моё запястье, и новые ласковые волны бились мне в душу, как прибой о скалы, и я открыла глаза.

С одной стороны от меня сидел зохак и сжимал мою руку в своих горячих ладонях, с другой – Кош Невмертич. Он хмурится, выслушивая пульс.

– Хватит, – отрывисто сказал ректор. – Дальше я сам.

Зохак опустил меня, и как сквозь дрему я увидела, что он обмакнул палец в свою собственную кровь и чертит в воздухе какие-то знаки.

А потом дрема навалилась по-настоящему, и я уснула, увидев во сне яблоневый сад. Небо было розоватым на востоке, и я шла по траве босиком, вымокнув от росы. Навстречу мне шел Кош Невмертич, но не в строгом костюме, и без красной бабочки. Он был в простой белой рубашке с расстегнутым воротом, тоже босиком, как и я, в брюках с подвернутыми штанинами… Мы остановились друг против друга, и он поцеловал меня, а вокруг кружились яблоневые лепестки, падая медленно-медленно… И почему-то очень пахло свежими спелыми яблоками…