4

Урок магических песнопений вел декан Слободан Будимирович, и глядя на него – красивого, с русыми кудрями до плеч – я не могла не вспомнить о Елене. Ей нравился Слободан, хотя она никогда об этом не говорила. Но я была уверена, что сестра скучает по нему. А вот скучал ли он? Не похоже. Всё так же улыбался, перекидываясь шутками со студентами, играл ямочками на щеках, смотрел с очаровательным прищуром.

Я уставилась в тетрадь, чтобы не слишком расстраиваться за сестру. Но тут Слободан Будимирович обратился ко мне:

– Василиса! Не могли бы вы на следующей неделе ассистировать мне на занятиях у первого курса? Я сыграю на гуслях, вы на авлосе. С вашими талантами нам только потренироваться пару раз. Вы же придете в субботу на кружковое занятие?

Я молча кивнула, хотя понятия не имела, что такое авлос. Декан широко и благодарно улыбнулся, возвращаясь к лекции.

В прошлом году в ассистентках у него была Косынзянова. Тогда они зачаровали своей игрой всю группу, кроме меня и Анчуткина. Про меня потом стало понятно – чары не действуют на Жар-птицу, а вот у Анчуткина-бедняги просто-напросто отсутствовал слух.

Бросив взгляд на Бориску, я увидела, что он сидит понурившись. Уставился в тетрадь, но ничего не записывает, хотя Слободан Будимирович диктовал под запись. Это было странно – обычно Анчуткин строчил лекции почти слово в слово. Ботаник…

После занятий я отправилась ужинать в институтскую столовую, и Анчуткин решил составить мне компанию, хотя сам находился на полупансионе, и вечером его ждали бабушкин супчик и блины.

Я проголодалась и взяла холодец, солянку, порцию запеченного с гречневой кашей карпа и кусок медового торта на сладкое.

Мы уселись за свободный столик, и я принялась уничтожать безумно вкусный холодец, краем уха слушая, как Анчуткин рассуждает о магических свойствах петерсита.

Столовая была полупустая, но вдруг двери распахнулись, и ввалилась пестрая толпа девиц-первокурсниц во главе с Вольпиной. Следом за ними тащились парни – пять или шесть человек, взиравших на Вольпину с выражением счастливого идиотизма на лицах. Она по-королевски села за центральный столик, рядом с ней пристроились три девицы, а остальные расположились за соседними столиками, хотя места рядом с Вольпиной ещё были.

– А она-то что здесь забыла? – недовольно проворчала я. – Дома не кормят?

– Она на интернатном обучении, – пояснил Анчуткин, оглядываясь и расплываясь в глупой улыбке. – Она сирота, из Армении. Ей жить негде.

Мне стало совестно, но даже это не добавило любви к синеглазой красотке. Я с неодобрением смотрела, как три подружки Вольпиной, пошептавшись, пошли делать заказ (прихватив, между прочим, четыре подноса!), а Вольпина осталась за столиком, вынула зеркальце и начала прихорашиваться – приглаживала волосы, поправляла челку.

«Чистит перья, как утка», – подумала я.

«Свита» за соседними столиками наблюдала за Вольпиной со щенячьим восторгом. Анчуткин, между прочим, тоже позабыл рассказывать про свой петерсит и таращился на Вольпину, как на чудо.

Я мрачно отправила в рот еще кусочек холодца и со стуком положила вилку.

Анчуткин очнулся и смущенно хмыкнул. Он даже передвинул стул, чтобы сидеть спиной к Вольпиной, но то и дело косился на нее.

Я стул передвигать не стала, и мне было прекрасно видно, как подружки принесли подносы, выставили на стол тарелки, чашки и кружки, радостно щебеча при этом, а сама Вольпина благожелательно слушала их, не делая ни одной попытки придвинуть к себе тарелку или кружку.

– Они у нее в рабстве, что ли? – спросила я. – Не царское это дело – поднос таскать?

– У нее девяносто восемь и пять процентов! – сообщил Анчуткин, едва не повизгивая от восхищения. – Представляешь?!

У Ленки было восемьдесят пять процентов волшебной силы. Если Бориска не врал, то Вольпина и в самом деле была одной из сильнейших особей класса «А». Только и это разозлило меня еще больше.

– Ах-ах! – закатила я глаза, но Анчуткин сарказма не понял и принял все за чистую монету.

– Она крутая! И на превращениях в первый же раз так легко обернулась, что Барбара Збыславовна сказала – настоящее дарование! А на артефакторике…

Он принялся расписывает таланты Вольпиной с таким же энтузиазмом, с каким только что рассказывал про петерсит.

Наверное, я точно двинула бы Анчуткину по голове, чтобы замолчал, но он замолчал без моей помощи – потому что Вольпина оглянулась, вдруг поднялась из-за стола и направилась к нам танцующей походкой.

Никто из подружек не осмелился пойти за ней, и на лицах девиц, оставшихся за столиком, отразилась такая неприкрытая зависть, что я заскрипела зубами. Что касается Анчуткина – он потерял дар речи, пожирая Вольпину глазами. Мне показалось, что еще немного – и он бросится перед ней на колени и начнет руки целовать. Он и правда привстал со стула – хорошо хоть ножкой не шаркнул, но Вольпина не обратила на него никакого внимания и остановилась напротив меня.

Вместе с ней к нашему столу подплыл аромат роз – сильный, сладкий, дурманящий. Я подумала, что и духи её мне не нравятся. Какие-то они… слишком! Всё в этой красотуле было слишком! И это реально бесило!

– Привет! – улыбнулась мне Вольпина, словно не замечая Анчуткина. – Я – Карина. А ты – Василиса?

Голос у нее тоже был – слишком. Слишком мягкий, слишком нежный, сладкий, как ее духи. Я не торопилась отвечать, разглядывая красотулю Карину в упор.

Мое молчание ее не смутило, и она продолжала – дружелюбно, как будто мы были давними подружками:

– Ты ведь Жар-птица? И ты всех дурачила, что у тебя семь процентов? – она засмеялась – серебристо, как французская актриса, и парни в столовой тут же уставились на нее.

Анчуткин тоже засмеялся, будто услышал что-то очень смешное. Но мне стало противно.

– Никого я не дурачила, – произнесла я с отвращением.

– Но… ты же всех обманула, – Вольпина растерянно захлопала ресницами.

Ресницы были пушистые, идеально загнутые, длиной чуть ли не до бровей. Слишком длинные ресницы.

– Тебе чего надо? – спросила я резко, страстно желая, чтобы она поскорее убралась к подружкам.

Анчуткин посмотрел на меня с укором, а Вольпина удивленно округлила пунцовые губки, но тут же снова заулыбалась.

– Мы с конфетками сегодня устраиваем пижамную вечеринку, – промурлыкала она. – Придешь?

Пижамная вечеринка? С конфетками?.. Какие-такие конфетки?

– С кем? – переспросила я, недоуменно.

– С «конфетками»! – Вольпина махнула рукой в сторону своих подружек. – Это мы себя так называем. Мы ведь вкусные и сладкие, как конфетки!

– Ага! – радостно подхватил Анчуткин и даже поправил очки, таращась на Вольпину.

– Собираемся у меня, будем есть пирожные и тортики, мелодрамку какую-нибудь посмотрим, – она склонила голову к плечу, дожидаясь моего ответа. – Приходи?

– Спасибо, но нет настроения, – ответила я не особенно вежливо. – И пижамки у меня нет.

– Я тебе подарю, – с готовностью предложила Вольпина. – У меня есть как раз твоего размера – бабушка подарила, но мне великовата. Я ни разу не надевала…

Это намек, что я толще её?!.

«Подари себе мозги!» – чуть не ответила я грубостью, и сама удивилась. Обычно я не испытывала такого раздражения к малознакомым людям. Недовольство было, но – почти ненависть?..

– Не надо ничего дарить, – ответила я, сдерживаясь уже из последних сил. – И вообще – ты видишь, что я с другом разговариваю? У нас важный разговор. Не для первачков.

– О, прости! – ахнула Вольпина и впервые пригляделась к Анчуткину, который чуть в обморок не хлопнулся от счастья, что его заметили. – Это твой парень? А говорили, что у тебя любовь с ректором…

Анчуткин поперхнулся и закашлялся в кулак. Красотуля заботливо похлопала его по спине, а я еле сдержалась, чтобы не дать сплетнице пинка прямо здесь. Даже если Вольпина была полной дурой и болтала, что на ум взбредет, ее это ничуть не извиняло. У глупости тоже должен быть предел.

– Вали отсюда, – сказала я сквозь зубы. – Или всеку.

– Ой, а почему ты злишься? – она вскинула брови и зашептала: – А, ректор тебя бросил?! Так ты ему поэтому глаз подбила?! Прости, пожалуйста, я не знала, – и она поглядела на меня, жалостливо распахнув глаза.

Глаза были яркие, словно нарисованные синей эмалью, а черные пятнышки зрачков казались брызгами черной краски – никакого намека на прозрачность. Как пуговицы. Это противно, когда глаза – как пуговицы.

– Вали! – повысила я голос, и на нас оглянулись из-за соседних столиков.

– Ты что такая злая? – плаксиво протянула Вольпина и попятилась. – Фу, напугала меня!

Она отошла к своим, с видом оскорбленной королевы, и все её подружки бросились к ней и зашептались, сблизив головы и с осуждением поглядывая на меня.

– Конфетки! – сказала я, усмехаясь, уже недовольная, что так отреагировала на тупую болтовню.

Надо было просто посмеяться, а не показывать, что меня так задело вранье. Но она меня и правда взбесила. Я взяла вилку и несколько раз зло ткнула её в холодец.

– Почему ты не согласилась? – спросил Анчуткин дрожащим голосом.

По-моему, он был в ужасе, как я обошлась с красотулей Кариночкой.

– Она мне не нравится, – отрезала я и принялась за солянку.

Суп остыл, и я отодвинула тарелку, чувствуя, что аппетит пропал. Даже румяная корочка на рыбе не соблазнила, тем более – медовик… Возле нашего столика всё ещё витали ароматы розовых духов, и я почувствовала тошноту. Хотелось подышать свежим голосом, чтобы избавиться от этой навязчивой сладости.

– Пойдем отсюда, – скомандовала я Анчуткину. – Посидим во дворе. Тут воняет, – последние слова я произнесла громче, чем следовало, и покосилась на Вольпину.

Она тоже бросила на меня взгляд искоса и еле заметно улыбнулась.

От этой улыбки меня передернуло. Так и знала! Всё, что говорила Кариночка, это – не глупая болтовня. Она нарочно сказала о ректоре при Анчуткине. И, скорее всего, своим подружкам говорила еще больше.

Я встала, подхватила сумку и пошла к выходу, уверенная, что Анчуткин пойдет за мной. Он догнал меня через пару шагов и поплелся рядом. Студенты, которые оказались свидетелями нашей с Вольпиной беседы, поглядывали на меня с осуждением. Наверное, со стороны это и правда выглядело так, что я зря наорала на бедную сиротку. А она… просто поймала меня в ловушку!.. Понимание того, что я повелась на простецкий трюк, не добавило мне спокойствия, и я возненавидела хитрюгу Вольпину с новой силой.

Точно так же в прошлом году я ненавидела тех, кто поспешил обвинить Коша Невмертича в том, что он меня соблазнил.

Если бы соблазнил!..

Только то, что происходит между нами – это точно не соблазнение. И не роман. Это… вальс какой-то! Шаг вперед и два назад!..

– Василиса, ты что так разозлилась? – протянул Анчуткин, когда мы вышли из столовой.

– Вообще спокойна.

– По тебе не скажешь, – пробурчал он, но больше меня не доставал.

Мы вышли во внутренний двор, откуда в прошлом году я столько раз удирала, нарушая правила института, и сели на траве, под бузиной, наслаждаясь теплыми осенними сумерками.

Мне и правда надо было успокоиться. Причем, не после стычки с Вольпиной. Я не обратила бы на ее колкости внимания, если бы ректор не изображал из себя ледяную статую.

Хочет, чтобы я закончила институт – так я закончу. Но разве трудно сказать: Василиса, я тебя люблю, давай немного подождем, а потом всегда будем вместе!

И я бы эти четыре года училась, как ботаничка.

Но ведь он ни слова не сказал о любви!..

А теперь еще и Вольпина…

Я как наяву услышала ее мяукающий голосок: «Ректор тебя бросил?».

А если и правда – бросил?..

Сердце противно захолодило, потому что это могло быть правдой. Могло! Опять какие-нибудь воспитательные эксперименты, какой-нибудь индивидуальный план обучения…

На ель возле железной изгороди сел черный ворон и внимательно посмотрел на нас с Анчуткиным. Я подобрала валявшуюся рядом шишку и швырнула в него, вспугнув с ветки. Если это шпионит ректор – туда ему и дорога. Жалко, что не попала. А надо было заехать в другой глаз, чтобы ходил, как панда. И превращаться не надо.

Из «Ивы» вышли Облачар и тот самый дядя-шкаф, которого мы с Анчуткиным видели днем.

– …мне бы хотелось гарантий, – говорил Милян Маркович, быстро-быстро перебирая ногами, чтобы успеть за богатырем. Тут он заметил меня и Анчуткина и нахмурился, остановившись и задрав рукав, чтобы поглядеть на часы. – Через пятнадцать минут комендантский час, – сказал он строго. – Краснова, Анчуткин, немедленно возвращайтесь в здание.

Анчуткин тут же вскочил, но я и не подумала подняться.

– У нас еще пятнадцать минут, – сказала я вальяжно. – Мы ничего не нарушаем.

– Хорошо, – сдался Облачар. – Но через пятнадцать минут – чтобы духу вашего здесь не было!

Его спутник остановился у изгороди, с любопытством наблюдая за нами, и в открытую усмехался.

– Это – Краснова, – пояснил ему Облачар, торопливо догоняя. – Та самая Жар-птица, которую отыскал Кош Невмертич…

Отыскал!..

Я покривилась и встала с травы, отряхивая юбку.

Ничего он не отыскивал. Даже не знал, кто я, когда волок в машину.

– Вернемся, – сказала я Анчуткину, глядя вслед преподавателям. – А то и правда настучат, что мы нарушители.