3

Мне пришлось просидеть полторы недели в доме на Гагаринской. Это больше походило на заточение, потому что Кош Невмертич настоятельно просил не встречаться с родителями и бабушкой, не созваниваться с однокурсниками и друзьями, и не выходить на улицу.

Разумеется, я подчинилась. После того, как он распекал меня за глупый поход в «Седьмые небеса», мне, вообще, хотелось запереться на месяц и никого не видеть. Особенно ректора.

Но я и так видела его очень редко – чаще всего, когда он уже выходил на улицу, где его ждали Трофим и «Лексус».

Я получала сухие и однообразные инструкции: «молчать-сидеть-смирно-не-совершать-глупостей», – и оставалась одна.

Наконец, на вторую неделю моего заточения мне было объявлено, что теперь я могу отправиться на занятия в «Иву». Вернее, сегодня же отправляюсь и попадаю опять на интернатное проживание.

– Всё ясно? – уточнил Кош Невмертич, прочитав мне маленькое, но очень выразительное наставление по поводу того, как мне следует и как не следует себя вести.

– Поняла, поняла, – проворчала я. – Пошла собирать сумки.

– Трофим вас отвезет, Краснова, – сказал ректор, даже не глядя на меня.

– И не сомневалась, что Трофим, – произнесла я почти шепотом.

«Лексус» подъехал к зданию Института Волшебства и Архимагии уже в сумерках. До десятого этажа в окнах горел свет, выше – где были учебные классы и лаборатории – было темно. Трофим помог занести мои сумки и коробки. На входе – в крохотной проходной, меня привычно проверили металлоискателем и деревянными рогульками – на предмет проноса запрещенных снадобий, волшебных предметов или прочих колдовских штучек.

– Чисто, – сказал Семен Кузьмич – охранник в синей униформе. – Проходите, Краснова, – и посмотрел на меня с неодобрением.

Я постаралась не заметить этого взгляда и дернула кольцо на двери в противоположной от входа стене.

За дверью меня уже ждали – Бориска Анчуткин стоял сгорбившись и сунув руки в карманы мешковатых штанов, но стоило мне появиться – бросился навстречу, забирая мои сумки у Трофима.

– Привет! – радостно сказал Анчуткин. – Я тут тебя уже час жду!

Он был рад меня видеть – улыбался до ушей, и даже глаза за бифокальными стеклами круглых очков улыбались.

– Зачем ждал? – спросила я, направляясь уже знакомыми хитросплетениями коридоров и лестниц к комнатам общежития.

– Ну как… встретить… – Анчуткин смешался.

– Или ректор велел?

По его лицу я поняла, что так оно и было. Это разозлило меня еще больше. Похоже, Кош Невмертич и правда считал меня безмозглой малолеткой, раз поручил недотепе Бориске за мной приглядывать.

– Василиса, я… – начал Анчуткин извиняющимся тоном, и тут из-за поворота на нас вывернула толпа девиц.

Все – модно и изящно одетые, с распущенными волосами, они смеялись и чуточку жеманились, а впереди, во главе этого яркого отряда, танцующей походкой шла незнакомая мне красивая девушка – черноволосая, с чуть раскосыми синими глазами.

Она шла в центре, а остальные тянулись за ней, как верные слуги за своей королевой. Ей что-то рассказывали взахлеб, а она лишь слушала, кивала и смотрела на меня.

Одета она была почти так же, как я – в узкую джинсовую юбку-карандаш, черные сапожки на тонких каблучках, в нежно-голубую кофту, открывающую плечи.

Казалось бы, что такого – какая-то там красотка, которая умудрилась купить те же тряпки, что и я. Но я позабыла про Анчуткина, про то, что его приставили присматривать за мной, и уставилась в лицо синеглазой девице.

Что-то странное, непонятное произошло, едва наши взгляды встретились. Мне вдруг почудилось, что в этом мире стало пусто и серо, и осталась единственная яркость – синие глаза на белом личике в обрамлении черных волос. Девица улыбнулась мне, как старой знакомой, и изящным движением перебросила волосы с плеча на спину. Пряди словно заструились по ветру – гладкие, блестящие, как шелк. И все остальные по сравнению с ней показались серыми тенями – бледным, неясным отражением ее яркой, экзотической красоты.

Мы шли навстречу, не сбавляя шага, и разминулись, едва не задев друг друга. Девушка чуть повернула голову и лукаво прищурилась, подмигнув мне, а я почувствовала сильный приторный запах роз – словно нырнула носом в букет.

Через два шага я не вытерпела и обернулась.

Девушки удалялись по коридору, оживленно беседуя и не обратив на нас внимания, только синеглазая оглянулась. Взгляды наши на секунду встретились опять, а потом пестрая стайка модниц исчезла за поворотом.

– Это что за королева? – спросила я с удивлением.

– Это Вольпина с первого курса… – ответил Анчуткин каким-то странным тоном – с придыханием и чуть ли не шепотом.

Я посмотрела на него и обнаружила, что он продолжает таращиться в ту сторону, куда ушла синеглазая девица, и выражение лица у него совершенно идиотское.

– Эй! – я толкнула его в плечо. – Очнись!

Анчуткин вздрогнул, непонимающе уставился на меня, а потом смущенно засмеялся.

– Если тебе поручили за мной следить, так не отвлекайся, – сказала я сердито, потому что и сама ощущала себя распоследней идиоткой, что так разглядывала какую-то первогодку.

– Не следить! – переполошился Анчуткин. – Просто… приглядывать.

– Значит, приглядывай, – огрызнулась я. – За мной.

Нет, я и раньше замечала, что Бориска очень не дурак поглазеть на красивых студенток, но такое неприкрытое внимание к Вольпиной меня почему-то обидело.

Внимание… Кош Невмертич сказал, что только в «Иве» ко мне будут внимательны. И что? Вот, я – Жар-птица, особь класса «Эс», явилась в свой институт, а меня встречает только Анчуткин. И тот – по приказу.

Настроение совсем испортилось, и хотя Бориска болтал без остановки, я слушала вполуха, переживая разочарование и… злость.

Моя прежняя комната была заперта, но Анчуткин достал из кармана ключ и протянул мне. Это еще больше вывело меня – даже о ключах позаботился!

– Знаешь что, Боря, – сказала я, открывая двери и забирая свои сумки, – шел бы ты. Я устала, рано лягу спать. Завтра увидимся.

– До завтра… – сказал он растерянно,а я закрыла двери перед самым его носом.

Конечно, это была неправда, и я совсем не устала. Но разговаривать с Анчуткиным сейчас совсем не хотелось. Ни с кем не хотелось, если честно. Я расстегнула сумку, чтобы достать и развешать одежду, и в это время в дверь снова постучали. Наверное, Бориске не понравилось, как скучно мы расстались.

– Чего тебе ещё? – спросила я недовольно, открывая двери.

Но это был не Анчуткин. На пороге стоял Царёв и смотрел на меня радостно и виновато.

– Привет, – сказал он и смущенно хмыкнул. – Ты как? Сильно песочили на попечительском?

– Привет, – ответила я кисло. – Ты о чем?

– Как – о чем? О попечительском совете. Сильно тебя ругали? Я войду? – и он протиснулся мимо меня в комнату, не дожидаясь разрешения. – Только приехала? – он достал из открытой коробки учебник по боевой магии и перелистал. – А меня тоже на интернат посадили. Отец грозился выпороть, но мать заступилась, – он засмеялся, но тут же оборвал смех. – Ты извини, что я тебя… того… из огнетушителя.

– Забей, – ответила я резко, подошла и забрала у него учебник. – Самой надо было думать.

Я вообще не понимала, зачем Царёв притащился. Пожаловаться, что его из-за меня наказали? Так и ему надо было думать. Притащил меня в какую-то забегаловку, где приличной девушке появиться опасно…

– А получилось ничего себе так, – преувеличенно-весело продолжал Царёв. – Ты вся как вспыхнешь!.. И красным, и желтым, и синим!.. Прямо фейерверк устроила!

– После апельсинового сока с водкой и не такое устроишь, – перебила я его веселье. – Так и знала, что не надо ходить в твои «Небеса» недоделанные. Топай, давай. Я спать хочу, а мне ещё вещи разобрать.

– Не сердись, пожалуйста, – примирительно сказал Царёв. – Я же волновался. Боялся, что тебя попечительский совет отчислит. Сказал, что я во всем виноват…

– Молодец, хвалю! – совсем разозлилась я. – Лучше бы ты в конце прошлого года своему папочке сказал, что будешь выступать на конкурсе от института, а не прятался в кустах. Вот тогда я твое геройство оценила бы.

Он потупился, закусив губу, а я безжалостно его добила:

– Этот ваш попечительский совет – мне на него плевать так же, как на твои «Небеса». За что им меня отчислять? Я что, спецом напилась? Так что мог смело свалить всё на меня. Чтобы папочка не рассердился.

– Зря ты так, – сказал он тихо. – Тут всё очень серьезно. Хорошо, что ректор за тебя поручился, иначе рассмотрение передали бы в Восточный совет… А у них там сильно разбираться не любят – запрут для изучения или в Особую тюрьму отправят, как неконтролирующего свои силы…

– Да при чем тут Особая тюрьма?! – не выдержала я и дала волю гневу. – Какой Восточный совет, какие неконтролирующие?! При чем тут – ректор за меня поручился?

Царёв несколько секунд смотрел на меня, непонимающе хмурясь, а потом неуверенно спросил:

– Ты не знаешь, что ли?

– О чем?!

– Тебя вызывали на собрание Попечительского совета?

– Да никуда меня не вызывали, – ответила я с досадой. – Просидела, как балда, дома под замком, теперь здесь сидеть буду.

Тут я немного покривила против правды – ни под каким замком я не сидела. Просто… временная самоизоляция.

– Отец сказал, что пришел вызов из Восточного совета, – Царёв смотрел на меня во все глаза, как будто не верил тому, что я серьезно. – Требовали передать тебя им, но ректор отказал… И поручился… Под личную ответственность…

«Лучше бы ты отдал её нам», – вспомнила я скрипучий голос, говоривший с Кошем Невмертичем, и вдоль позвоночника пробежал холодок.

– Что за Восточный совет? – спросила я, припоминая – слышала ли что-то о нём. Анчуткин как-то упоминал про Южный ковен…

– Краснова, ну ты даешь, – изумился Царёв. – мы это еще не проходили, это программа третьего курса, но об этом даже малолетки знают.

Упоминание о малолетках подействовало на меня, как хороший пинок.

– Вот что, вершок-голова-с-горшок, – сказала я громко и раздельно, припомнив Царёву его прошлогодние «подвиги» по разделению студентов на высших и низших – «вершков» и «корешков», – я не википедия, что бы обо всем знать. Не можешь объяснить нормально – иди отсюда, пока по шее не получил.

– Ну что ты пылишь? – он огорченно развел руками. – Я же не знал, что ты не знаешь…

– Дверь там! – повысила я голос и указала в сторону выхода.

– Ладно-ладно, сейчас объясню, – он уселся на стол, болтая ногами, и начал рассказывать, пока я доставала книги и расставляла их на полке.

– Восточный совет – высший совет волшебников, – Царёв как будто рассказывал сказку, и мне, ещё не совсем привыкшей к реалиям колдовского мира, было немного странно это слышать, – туда входят тринадцать самых уважаемых и сильных магов нашей страны. В Европе действует западный ковен, в Америке – Южный ковен. Есть еще Всемирное Древо или Великий Ковен, куда входят по три волшебника с Южного и Западного ковенов, и три – с Восточного совета. Есть еще азиатские триады, но их к мировому управлению не допускают…

– Почему не допускают? – тут же спросила я.

– Так они же – варвары, – очень искренне изумился Царёв. – Как можно брать их в расчёт?

– Смотри-ка, у вас и на высшем уровне деление на вершки и корешки, – процедила я сквозь зубы. – Ну, давай. Дальше рассказывай. Чем там занимается твой совет.

– Собственно, не сам он, – объяснил Царёв, – а особый отдел. Особисты.

– Да, слышала, – пробормотала я.

– Если на волшебника приходит запрос из Восточного совета, значит особь уже на особом контроле. Обычно таких долго на свободе не держат. Особенно, если они опасны.

– Я – опасна, по-твоему?! – развернувшись к нему лицом, я прижала к груди пухлый учебник по лекарским снадобьям.

– Ну… – протянул этот паршивец, – в какой-то мере – да. Ты – жар-птица. О них мало что известно. Последняя особь такого уровня была зафиксирована в середине 19 века. И с ней не очень всё хорошо получилось.

– Нехорошо? А что с ней получилось? – я позабыла про вещи и книги и встала перед Царёвым, уперев кулаки в бока.

Мажорчик много чего знал – наверное, подслушивал папочку. Но сейчас это пришлось как раз кстати. Почему-то я никогда раньше не задумывалась – какими были прежние жар-птицы? Как они жили, сохранились ли о них какие-то воспоминания, легенды?

– Точно я ничего не знаю, потому что все сведения об особях класса «Эс» засекречены, – признался Царёв, – но вроде как она сильно начудила, и Восточный совет наказал её.

– Закрыли в Особой тюрьме? – я навострила уши, вспоминая драгоценные яйца Фаберже из коллекции ректора. Неужели, где-то в них томится моя предшественница? И что она такого натворила?

– Скорее всего, – кивнул Царёв. – Всем отступникам – только туда дорога.

Я молчала, обдумывая то, что услышала.

Отступники, неконтролирующие силу… В магическом мире явно не любили тех, кто не вписывался в общую систему. Значит, прежняя жар-птица нарушила правила и… попалась. А я… Сколько правил я нарушила?.. И если этот совет уже запрашивал обо мне, а ректор отказал…

Я вздрогнула, будто меня ужалила пчела, и спросила у Царёва, желая проверить догадку:

– Тебя вызывали на собрание Попечительского совета? Когда это было?

– На следующий день после пожара. Такие дела быстро решаются. Не успел ещё толком накосячить – а особисты уже всё знают.

– И… Кош Невмертич тоже там был?

– Конечно, был. Он меня туда и привез. Он же ректор «Ивы», его это напрямую касается.

– Что ты там говорил?

– Рассказал всё, как было, – он пожал плечами. – Что гуляли, выпили немного… Кто знал, что ты спиртное не перевариваешь? Кош Невмертич сказал, это на генетическом уровне, и раньше о таком известно не было. Василиса, я – честно! – не хотел тебя спаивать…

Он забормотал что-то покаянное, а я с размаху села на аккуратно застланную постель и несколько раз ударила кулаком в подушку, поставленную в изголовье «треугольником». Значит, пока я сидела дома, страдая с похмелья, Кош Невмертич притащил на заседание попечительского совета мажорчика Царёва, чтобы тот дал показания в мою пользу. Генетическая непереносимость спиртного… И этого раньше никто не знал… Стоп. А сказочка про Конька-Горбунка, которую читала мне в детстве бабушка? Там жар-птицу поймали, накормив пшеном, вымоченным в вине. На мне провернули почти тот же самый трюк. Если я знаю эту сказку, неужели, про нее забыл ректор? Или умышленно не вспомнил?

Выставить вон Царёва оказалось потруднее, чем избавиться от Анчуткина, но я справилась, а потом долго ворочалась в чистенькой, пахнущей морозной свежестью постели. Ворочалась и мучилась от угрызений совести. Как-то по-дурацки получается. Вернее, совсем не получается. Что же я за бомба ходячая? Почему от меня всегда одни проблемы? И ладно бы – проблемы у меня. Но я доставляю неприятности всем вокруг. Например, ректору.

Сгорая от стыда, я засунула голову под подушку, представив, как ректор с подбитым глазом защищал меня перед советом попечителей, убеждая, что это не я не преступница, а всего лишь пустоголовая птаха. Птенчик.

И ведь ни слова мне не сказал.

На собрание не пустил, прятал дома. Я уверена, что прятал. Чтобы со мной не поступили так, как с прошлой жар-птицей. Тоже, наверное, была дурра дурой.

Я заснула только под утро и опять видела во сне злополучный клуб, бесконечные бокалы с апельсиновым соком и девиц, бешено отплясывающих канкан.

Разбудил меня громкий стук в дверь, и я вскочила, не понимая, где нахожусь. Ах, да… «Ива». И в дверь молотил Анчуткин, потому что было почти восемь – я чуть не проспала.

Первыми лентами были занятия по истории магии у Облачара, и под его бормотание я могла еще подумать о собственном поведении. Подумать – и пообещать, что больше не совершу ни единой глупости.

В обеденный перерыв Анчуткин потащил меня в новую лабораторию, хотя я была страшно голодная и с большим удовольствием сходила бы в институтскую столовую. Теперь в лаборатории стояли микроволновая печь, маленький холодильник и электрический чайник – чтобы Анчуткин больше не кипятил воду на непроверенных артефактах, и пришлось довольствоваться бутербродами и чаем, и восторгами Бориски, который хвастался новым оборудованием, которое выбил для лаборатории по артефакторике Кош Невмертич.

Конечно, Кош Невмертич! Кто бы сомневался!

Я криво улыбнулась, пока Анчуткин вытащил из несгораемого сейфа свое добрище – какие-то камешки, палочки, коробочки и колбочки, о назначении которых можно было только догадываться.

– Вот это – петерсит, – взахлеб рассказывал Анчуткин, держа двумя пальцами синий камешек. – Его называют «камень бурь»! Я сейчас его изучаю! Хочу с его помощью приручить молнии. Буду ловить их ладонью, как Кош Невмертич!

– Просто мечта, – уныло поддакнула я, сильно сомневаясь, что кто-то даже при помощи какого-то петерсита сможет повелевать молниями, как ректор.

– Каждый сможет ловить, – убеждал меня Анчуткин, любовно оглядывая камешек. – Я даже мечтать не мог, что получу петерсит! Такие только в Намибии! Синие! Огромная редкость!

Что-то тревожно тенькнуло у меня в голове, и я уставилась на камешек, нахмурившись и припоминая разговор, который слышала в доме на Гагаринской.

– Как ты сказал? – переспросила я. – Из Намибии? И давно он у тебя?

– Неделю, – Анчуткин даже порозовел от удовольствия, что я разделила его интерес к артефакту. – Кош Невмертич выписал специально для нашей лаборатории.

– Слушай, Боря, – я пересказала Анчуткину разговор ректора со скрипучим голосом. – Странное совпадение. Ты не думаешь, что твой отец жив?

Анчуткин слушал меня, приоткрыв рот, и бледнел на глазах, а потом насупился и долго молчал, уставившись на камень.

– Может, ты что-то не так поняла? – неуверенно спросил он и посмотрел на меня с надеждой.

Будто ждал, что сейчас я скажу: «Само собой, Боренька! Это мне что-то не то послышалось, и про Намибию у меня в голове нечаянно сложилось – я же только и думаю, что про какую-то Намибию, о которой до этого и слыхом не слыхивала».

– Всё верно поняла, – сказала я резко. – Не хочешь узнать про своего отца – так и скажи.

– Почему, хочу… – забормотал он, опуская глаза.

– Ты говорил, он погиб, а он жив.

– Спрошу у бабушки, – невнятно ответил Анчуткин, и стал распихивать камни и коробочки по полкам сейфа, отвернувшись от меня. – А Щука совсем сдала – на каждом занятии очки теряет…

Он старался перевести тему и уйти от разговора об отце, и я со стуком поставила на стол кружку с чаем.

– Не хочешь говорить – и не надо, – сказала я сухо. – Пошли на занятия, ленты скоро начнутся.

Анчуткин суетливо убрал чайник, выдернул из розеток все шнуры, и мы пошли вниз, спускаясь по запутанным лестницам и проходя узкие коридорчики.

На четвертом этаже в коридор перед нами вынырнул Облачар. Он торопливо семенил короткими ножками, отдувался, хватаясь за сердце и бодро лопотал, рассказывая кому-то:

– Тут у нас лекционные залы… Здесь – по песнопениям… здесь по артефакторике…

И тут в коридор следом за Миляном Марковичем вышел мужчина – огромный, как медведь. Ростом он был точно выше двух метров, и в ширину тоже был метра два. Русые волосы косой волной спадали на лоб, и он по-мальчишески сдул их, оглянувшись на нас. Улыбнулся, кивнул и пошел за Облачаром, размахивая ручищами – крепкими, с широкими ладонями, на которых я вполне могла бы станцевать.

– А это кто? – спросила я у Анчуткина.

Похоже, за полторы недели, что я пропустила, в «Иве» прибавилось неординарного народа.

– Не знаю, – ошарашено ответил Анчуткин. – Наверное, это наш новый преподаватель по физическому воздействию. Я слышал, Кош Невмертич говорил, что надо преподавателя для магии ближнего боя…

– Что-то мне подсказывает, что дяде-шкафу никакая магия не нужна, – хмыкнула я. – Ладно, пошли. А то опоздаем.