Глава 8

Не шевелись! Я не осмеливалась не то что кивнуть в знак того, что всё поняла, но даже дышать.

Ректор сделал шаг вперед, закрывая меня собой, а потом протянул правую руку к светящемуся шару — очень медленно, подставляя ладонь, словно ловил яблоко, падающее с ветки.

И шаровая молния спустилась в его руку доверчивым котенком. Мне показалось, она даже потерлась о его ладонь, распушившись искрами.

Это было удивительное зрелище — Кош Невмертич держит в руке молнию. Его горбоносое лицо осветилось снизу желтым неровным светом, еще больше заострив черты, и он показался мне древним, как всамделишный Кощей. А сколько ему лет, интересно?..

Он сказал, чтобы я не двигалась, и я старалась даже не дышать. Дождь поутих, ректор поднял руку повыше и легко подкинул молнию — как баскетбольный мяч на подаче. Огненный шар поплыл вверх, а ректор не опускал руку, будто прощально помахивая молнии вслед.

Когда она поравнялась с десятым этажом, превратившись в сияющий клубочек с хвостом-ниточкой, Невмертич вдруг резко взмахнул рукой, сжимая пальцы в кулак. Раздался приглушенный хлопок, меня на секунду ослепила вспышка, а когда я проморгалась — молния исчезла.

Ректор снова повел рукой, и небо прояснилось, тучи разошлись, и дождь совсем прекратился.

Призрачный волк спикировал на грудь Облачару и так махнул хвостом, что меня отнесло к стене воздушной волной. Волк исчез, а Облачар пошевелился и приподнялся, кряхтя и охая.

— Живой? — спросил Кош Невмертич.

Я заметила, что он берег правую руку — держал на весу, выпрямив пальцы.

— Живой, — охнул Облачар, вставая на ноги. — Вот сопляки! Устроили переполох… Вам руку не сильно обожгло?

— Терпимо, — коротко ответил ректор и строго посмотрел на меня. — Краснова, вы почему все еще здесь? Быстро в медчасть!

Я сорвалась с места пулей, но, закрывая дверь за собой, помедлила.

— Один вон там в кустах засел, — сказал Облачар, морщась и потирая шею.

— В кустах? — ректор повернулся к зарослям бузины вдоль изгороди и позвал: — Пожалуйте к нам, молодой человек. Побыстрее, побыстрее…

Кусты зашевелились, и оттуда выбрался растрепанный парень в синей форменной куртке с красной эмблемой на груди.

— Вот, значит, чему учат в «Прикладной магии»? — спросил Невмертич ровно. — Что ж, думаю, ваши родители будут в восторге, что вы так хорошо овладели грозовым заклинанием. Пройдемте со мной.

Он кивнул в сторону ворот и пошел первым, а парень потянулся за ним, странно дергаясь, как будто его тащили на невидимой веревке, а он этому изо всех сил сопротивлялся.

Облачар шумно встряхнулся — совсем, как собака и заворчал вполголоса про сопляков, испортивших хороший костюм. Я неслышно закрыла дверь, сделала шаг назад и налетела на Анчуткина, который все это время стоял за мной и видел и слышал то же самое, что я. Глаза его блестели даже в полутьме коридора.

— Потрясающе! — прошептал он, глядя невидящими глазами. — Держать шаровую молнию на ладони — вот это сила! Наверное, это второе заклинание Громобоя… Как же он его применяет? Как?! — он уставился на меня и сейчас очень походил на сумасшедшего ученого из мультфильма.

Но меня больше волновало другое.

— Куда он повел его? — спросила я. — В Особую тюрьму?

— Нет, — протянул Анчуткин, с трудом возвращаясь в реальную жизнь (хотя можно ли было назвать жизнь в «Иве» реальной?). — Для начала — в комитет магических разборок. Влетит пацану. Родителей вызовут, в личное дело нарушение внесут… Если еще пару раз такое повторит — там можно будет и про Особую тюрьму вопрос поднять, ведь волшебство ради баловства запрещено… Но в этот раз «приматы» и в самом деле слишком заигрались.

— Это были «приматы»?

— Ты же видела их куртки, — хмыкнул Анчуткин. — Вообще ничего не боятся, даже в форме пришли…

— Они называли нас «дровами», — вспомнила я.

— Ну да, они нас так называют — мол, мы все деревянные, раз в «Иве» обучаемся. Дрова.

— Но «Ива» — элитный институт… — я уже ничего не понимала.

— Элитный, — подтвердил Анчуткин. — Но не всем нравятся методы Коша Невмертича. В «ПриМе» больший упор делают именно на прикладную магию — ту, что можно использовать в быту. Например, они не изучают песнопения, потому что Морелли считает, что это никому не нужно — магия тонких вибраций. Есть гипноз, есть внушение, а музыка — это слишком узкая специальность, ею не каждый может овладеть. В нашей группе только Царёв и может… — он немного смутился, — ну, влиять музыкой… ты видела.

— То есть песнопения мы изучаем только ради Царёва? — процедила я сквозь зубы. — Чудесненько. А кто такой Морелли?

Мы поднимались по лестнице — мокрые насквозь, перепачканные грязью, но я почти не замечала этого, так мне хотелось разузнать побольше про то, что произошло.

— Кто такая, — поправил меня Анчуткин. — Ректор «ПриМы» — Марина Морелли. Она считает, что магией может овладеть каждый, при определенном усердии, и талант для этого вовсе не обязателен. А наш ректор считает, что главное — талант, — тут он ухмыльнулся так самодовольно, что я резко остановилась.

— А что ты ухмыляешься? — поинтересовалась я подозрительно. — Ты считаешь, это правильно? Про талант?

— Как же иначе? — он изумился так искренно, что я сморгнула, желая убедиться — настоящий ли Анчуткин стоял передо мной. — Талант — это главное. У кого нет таланта, тот не должен даже замахиваться на магию. Ты же видишь, что может получиться…

— Постой, — перебила я его. — А ты, значит, считаешь себя суперталантливым? У тебя сколько процентов волшебных сил? Десять? Пять?

Он смутился, снял очки, протер их краем мокрой толстовки, а потом опять напялил на нос.

— Вообще-то, у меня восемьдесят три процента, — сказал он добродушно.

— Класс «А»?.. — выдохнула я.

Класс «А», — подтвердил он. — Но если честно, я в это не верю. И никто из нашей группы не верит. Но Кош Невмертич настаивает, чтобы я обучался по индивидуальной программе, поэтому меня сразу допустили в лабораторию и… и еще кое-куда.

Мне понадобилось время, чтобы прийти в себя.

— И при классе «А» ты болтаешься среди «корешков»? — уточнила я, хотя и так все было понятно. Анчуткин был дважды неудачником — недотепой, который позволил собой помыкать «вершками», и обладателем высокого процента волшебной силы, которая никак пока себя не проявляла. И при всем при этом оказался снобом почище ректора, а это уже меняло мое к нему отношение. Очень нехорошо меняло. — Ну ты и балда, — сказала я и побежала вверх по лестнице.

— Василиса! — переполошился Анчуткин. — Ты обиделась? Но я тебе говорю, что никто не верит, что у меня восемьдесят три…

— Да пошел ты! — ответила я в сердцах.

Но пойти пришлось мне — в медчасть. Там нас осмотрели, переодели в сухое, и дали час, чтобы прийти в себя и выпить горячего чая с медом. У некоторых студентов были ожоги — небольшие, как у Царёва, которому обожгло ногу. Но он с гордостью показывал «вершкам» крохотное красное пятнышко повыше щиколотки и хвастался напропалую, как не испугался «приматов» и геройски спас Колокольчикову.

Все это не добавило мне доброго настроения, и на урок превращений я пришла злая, как собака — только и ждала, чтобы кого-нибудь укусить. Но Анчуткин сник и присмирел, и не допекал меня расспросами и разговорами про талантливую исключительность. Восемьдесят три процента!.. Это же с ума сойти!.. И мои — семь…

В первый раз я попала на лекцию, которую вела Барбара Збыславовна, но и это не примирило меня с действительностью в «Иве». Институт снобов! Талант им тут нужен! А эти, из «ПриМы» пришли и наваляли талантливым по самое «не хочу»!

Я искренне жалела парня, которого ректор повел на расправу.

На его месте я тоже наваляла бы этим задавакам, мажорчикам, задирающим носы. Правильно считает ректор «ПриМы» — талант не главное. Главное — трудолюбие, усердие… Как в танце, когда одно движение шлифуешь тысячекратным повторением. И пусть есть кто-то выше тебя, красивее, ты все равно можешь сделать стрекосат лучше. Или… подтянуться пятьдесят раз…

— Краснова, вы какая-то задумчивая, — окликнула меня Барбара Збыславовна.

Я встрепенулась, и студенты тут же захихикали, чем разозлили меня до белых глаз.

— Сейчас мы попрактикуемся в превращениях, — продолжала Ягушевская, глядя на меня очень доброжелательно, но мне почудилась жалость, и я сразу подобралась, как для драки. — Мы будем практиковаться, а вы смотрите внимательно. Надеюсь, вы прочитали первые параграфы, которые пропустили?

— Угу, — угрюмо кивнула я, хотя ничего не читала.

Анчуткин услужливо подложил мне учебник, открыв его на нужной странице. Я была зла на него, но практическое упражнение по оборотничеству прочитала. Правда, мало поняла, но суть была в том, что каждый оборачивается по мере своих сил и сущности. Надо было «заглянуть в свое сердце, окунуться в свою душу и грянуться оземь». Глупость! Идиотизм даже!

Первым к кафедре вышел Царёв (кто бы сомневался!), поднес руки к лицу, повел ими перед собой (совсем как Ленка!) и кувыркнулся. Я не заметила, в какой момент, но вместо широкоплечего парня на полу вдруг оказалась крупная пестрая птица с хищным загнутым клювом.

— Чудесно, — похвалила Ягушевская. — Очень хорошо выполнено. Теперь полетайте перед нами, Царёв, и вернитесь в прежний облик.

Птица развернула метровые крылья, взмыла в воздух, пролетела по аудитории, не забыв пуганув меня, Колокольчикову и еще кого-то из «корешков», грозно снижаясь над нашими головами, а потом вернулась к Ягушевской, укоризненно качавшей головой, и обернулась Царёвым. Судя по физиономии, он был очень доволен собой.

— Царёв — «отлично», — объявила Барбара Збыславовна, — но делаю вам замечание. Пугать ваших товарищей я задания не давала.

Царёв не выказал никакого раскаяния и вразвалочку вернулся на место, а Ягушевская вызвала Козлова. Вопреки моим надеждам, он обернулся не козлом, а орлом — огромным, с желтыми глазами. Потом пошли птицы помельче — утки, воробьи. Были малиновки и пара трясогузок, а некоторые студенты становились животными. Анчуткин тоже показал класс, превратившись в селезня. Мне осталось только скрипеть зубами от зависти и делать вид, что все это — детская игра и ничуть меня не трогает.

Некоторым превращение давалось труднее — Колокольчикова никак не могла обернуться мышью и раз за разом кувыркалась по полу, на потеху студентам. Но зато когда превращение благополучно завершилось, она вернулась за свой стол с таким счастливым лицом, как будто выиграла миллион в лотерею.

— Краснова, теперь ваша очередь. Давайте попробуем тоже превратиться, — позвала Ягушевская, разговаривая со мной, как с несмышленым ребенком.

«Мы попробуем». Она тоже будет превращаться, что ли?

Совсем некстати я подумала: а в кого превращается наш ректор? Тоже в орла? Или в коршуна? Или в медведя? Нет, на медведя он не похож.

— Краснова, ты оглохла? — поддел меня Царёв. — Или боишься? Ну правильно, это тебе не подтягиваться, тут мозги нужны.

— Царёв, — мягко одёрнула его Барбара Збыславовна и сказала мне ласково: — Василиса, не бойтесь, все делают это в первый раз.

— Я не боюсь, — небрежно ответила я. — Но можно я еще поучу теорию?

Козлов издевательски расхохотался, а Ягушевская улыбнулась уголками губ. Конечно же, они все понимали, что я боюсь. Ну что ж…

Я надела бейсболку, но потом вспомнила, как Колокольчикова кувыркалась по полу, и сняла кепку.

— Идите, идите, — подзывала меня Ягушевская, маня рукой, — надо попробовать. Надо раскрыть себя. Все будет под моим контролем, если что-то пойдет не так, я сразу сниму оборотничество, не бойтесь.

«Если что-то пойдет не так…».

По спине пробежал противный холодок, и я на ватных ногах спустилась по лестнице и подошла к кафедре. Вот бы сейчас «приматы» снова напали на институт! Или землетрясение!.. Или гроза какая-нибудь… Или пусть хотя бы ректор зайдет…

Нет! Лучше пусть не заходит. Мне совсем не хотелось, чтобы он в очередной раз увидел, как я опозорюсь.

— Все как по учебнику, — напевала мне на ухо Ягушевская. — Загляните в свое сердце, окунитесь в душу и сделайте кувырок, вы это умеете…

Аудитория затаилась, а я потерла ладони, облизнув вмиг пересохшие губы. Подумаешь… сделаю кувырок… не превращусь, как Колокольчикова… пять минут позора — и всё.

— Вперёд! — подтолкнула меня Ягушевская.

Я помахала перед лицом руками, и это получилось совсем не так изящно, как у Ленки — я как будто тонула и пыталась выплыть. Козлов снова захохотал, а я, глубоко вздохнув, кувыркнулась через голову.

Все изменилось удивительно и неуловимо быстро. Я сидела на полу и чувствовала себя так, словно меня переехал «Лексус» — туда и обратно. Вставать совсем не хотелось, и я смотрела на Ягушевскую, наклонившуюся надо мной, снизу вверх, пытаясь хоть что-то сказать.

В свою очередь Ягушевская глядела на меня растерянно, а потом я услышала грохот и рокот, как будто надвигалась очередная гроза, вызванная студентами «ПриМы», и только спустя несколько секунд я сообразила, что это был хохот — студенты хохотали так, что их смех и в самом деле походил на землетрясение.

— Все, превращайтесь обратно, Краснова, — велела Ягушевская. — У вас все чудесно получилось, а вы боялись.

«Получилось?» — хотела спросить я, но когда открыла рот, вместо слов вырвалось жалкое:

— Ква?..