Глава 9

Лягушка!..

Я была лягушкой!

Всё, что происходило до этого, показалось мне ерундой, не заслуживающей внимания. Превратиться в лягушку — это было еще позорнее, чем стать мышью.

Если бы лягушки умели краснеть, я бы уже стала красной, как помидор. Хотя, может и стала, потому что видеть себя со стороны не могла, хохот не прекращался, а Ягушевская посмотрела на меня уже с неприкрытой жалостью.

— Теперь превратитесь обратно, — сказала она медленно и раздельно, склоняясь надо мной. — Это очень легко, легче, чем превратиться в существо. Вспомните себя, как человека, успокойтесь — и кувырок через голову.

Мне хотелось поскорее избавиться от лягушечьей кожи, поэтому я вспомнила себя в толстовке, в драных джинсах, и изо всех сил прыгнула, старательно подгибая голову.

Прыжок получился неловким, и я шлепнулась на живот, на мгновение увидев перепончатые лапы. И их вид едва не отправил меня в обморок.

— Не волнуйтесь, — прозвучал надо мной голос Ягушевской, — успокойтесь — и еще раз.

Но я прыгнула и еще раз, и два, и три, а лягушачьи лапы никуда не делись.

— Замрите, — попросила Ягушевская, — сейчас я сниму чары.

Она осторожно коснулась моей лягушачьей головы указательным пальцем и что-то пробормотала.

Я с надеждой потянулась, но опять шлепнулась на живот, и проклятые зеленые лапы находились по-прежнему при мне!

Студенты перестали хохотать, и в аудитории повисла гробовая тишина.

— Краснова, — строго приказала Барбара Збыславовна, — расслабьтесь, успокойтесь и вспомните себя, как человека, — она снова надавила мне на голову пальцем, но ничего не изменилось.

Ягушевская отступила, изумленно разглядывая меня с высоты великанского человеческого роста, а я жалобно квакнула.

Если бы лягушки умели плакать, я бы уже ревела в три ручья.

Получается, она не может меня расколдовать? Даже она не может! И что теперь делать?! Я навсегда останусь противной жабой?!.

Сейчас я ненавидела «Иву» всеми силами души, но моя ненависть никоим образом не повлияла на лягушечий облик.

— Царёв! — голос Барбары Збыславны стал холодным и деловитым. — Быстро приведите Коша Невмертича, а все остальные — освободите аудиторию. Лекция окончена, к следующему занятию повторите сегодняшнюю тему, но практические превращения без присмотра преподавателя запрещаются!..

Студенты покинули аудиторию нехотя — всем хотелось поглазеть на меня, только теперь уже никто не смеялся.

— Выходим, выходим! — командовал Козлов, выпихивая одногруппников в коридор, а Царёва как ветром сдуло.

Барбара Збыславовна осторожно взяла меня на ладонь и пересадила на стол, внимательно разглядывая.

— Не переживайте, — уговаривала она меня, — ничего страшного. Кош Невмертич во всем разберется. Но это странно…

Конечно, это было странно! Как будто нормально — превращать людей в лягушек!

Мне стало трудно дышать, и хуже всего, что я не понимала, отчего это — или из-за лягушачьей кожи, или из-за того, что меня коверкал страх. Неизвестность, обида, злость, страх… Для моей маленькой лягушачьей головы это было уже слишком. Но внезапно я поняла, что в аудитории мы не одни. Ягушевская подалась кому-то навстречу и сказала встревоженным шепотом, который прозвучал для меня, как звук трубы:

— Какая-то странная деформация… Я уверена, она птица! Она по всем показателям — птица! Но тут… — и она в замешательстве указала на меня. — Почему-то получилась лягушка… Такое чувство, что девочка сопротивляется превращению. И обратное заклинание не действует…

Кто-то бесцеремонно взял меня двумя пальцами за бока, и у меня помутилось сознание, когда потолок и пол полетели, качаясь, а сама я — болтая лапками — оказалась на уровне лица ректора Коша Невмертича. Меня затошнило от высоты и полета, но у лягушек не бывает рвоты, поэтому из меня только и вырвалось, что непонятное «бр-р-ре».

— Нumilis sui habeatis, — сказал ректор что-то непонятное.

Я тут же поехала вниз, но не до самого плинтуса, как когда обернулась лягушкой, а всего лишь до плеча Коша Невмертича, и с облегчением обнаружила, что руки у меня снова — простые, человеческие, и сама я не лежу животом на полу, а стою на нем ногами. Правда, стояла я не очень твердо, поэтому ректор обнял меня за пояс, поддерживая.

— Как себя чувствуете, Краснова? — спросил он, заглядывая мне в лицо.

Вместо ответа я разревелась, уткнувшись лицом ему в грудь и хватаясь за лацканы его дорогого пиджака. От него пахло свежо, немного терпко, немного горьковато, и я жадно вдыхала этот запах полной грудью, освобожденная, наконец, из лягушачьего плена. Меня колотило, будто в припадке, и ректор почти насильно усадил меня на стул, за стол преподавателя, и разжал мои пальцы, сам освобождаясь от моей хватки.

— Воды, пожалуйста, — велел он Ягушевской, и та быстро налила и протянула мне стакан.

Стуча зубами по краю стакана, я сделала несколько глотков, и спазмы в горле ослабли.

Я сидела сгорбившись, подтянув под стул ноги, и боялась даже посмотреть на ректора и Ягушевскую, а они переговаривались вполголоса.

— Впредь уделяйте ей больше внимания, чтобы она не навредила себе, — говорил Кош Невмертич.

— Да, да… — растерянно кивала Барбара Збыславовна. — Как ваша рука?

— Все хорошо, — ответил он ровно, а я немедленно поняла, что он сказал бы точно так же, даже если бы руку ему по самое плечо откусил нильский крокодил. — С этого времени превращения — только под вашим контролем, и без чужих глаз.

— Конечно, — снова закивала она. — Это так неожиданно… Вы уверены…

— Уверен, — оборвал он ее. — У Колобка есть задатки, только мозгов нет.

Меня словно палкой ударили. Я вскинулась и произнесла дрожащим и неожиданно писклявым голосом:

— Почему вы меня оскорбляете?! Я — не колобок! И мозги у меня есть!

Ректор и Ягушевская одновременно посмотрели на меня, и под их взглядами я едва не пожелала снова превратиться в лягушку, чтобы стать как можно меньше и незаметнее. А потом Кош Невмертич сказал — громко и раздельно:

— Верно, я ошибся. Мозги у Колобка есть. Только из теста.

Он ушел сразу же, а Ягушевская забрала у меня стакан, наблюдая за мной и улыбаясь уголками губ. Я уже пришла в себя и теперь во мне боролись противоречивые чувства — благодарность за избавление от лягушачьей кожи и обида за непонятные оскорбления. И еще было отчаянно стыдно за то, как я ревела и цеплялась за ректора, когда он превратил меня из жабы в человека. Можно было вести себя достойнее…

Но сделанного не поправишь. И то, что я снова опозорилась перед Невмертичем, оставалось фактом.

— Как он меня расколдовал? — спросила я глухо. — Хумилис хабетис — это какое-то заклинание?

— Нет, — ответила Барбара Збыславовна, скрестив на груди руки. — Это означает — заниженная самооценка.

— Что?! — уставилась я на нее возмущенно.

— Кош Невмертич прекрасно разбирается в тонких душевных вибрациях, — объяснила мне Ягушевская, и голос ее снова зажурчал ручейком. — Это огромный дар, отшлифованный практикой. Он очень хорошо чувствует человеческие души — для него это как читать книгу. Он думает, что ты очень неуверенна в себе и от этого все твои проблемы. Я думаю, что он прав. Ты очень неуверенна в своих силах, Василиса. С этим надо бороться. А для этого надо раскрыть свою сущность, узнать, кто ты. Собственно, этим и занимаются в «Иве».

— Зачем мне раскрывать сущность? — спросила я страстно. — Мне и так было неплохо! До вашей дурацкой «Ивы»! А правительство в курсе, что вы тут ставите эксперименты над людьми?

— Это не эксперименты, Василиса. Это способы осознания своего «я», своей сути…

— Да кому это нужно!

Она посмотрела на меня очень внимательно и сказала:

— Даже простому человеку невозможно жить, не познав себя. А уж волшебнику… Это все равно, что попытаться запереть шаровую молнию в трехлитровую банку.

— Глупости… — пробормотала я, не желая признавать ее правоту.

Но слова о шаровой молнии тут же воскресили в моей памяти потрясающую картину — ректор держит на ладони молнию…

— Может и глупости, — легко и вдруг согласилась со мной Барбара Збыславовна. — Идите, Василиса. Ваши товарищи все ноги истоптали под дверями. Успокойте их.

Даже не поблагодарив, я вышла из аудитории, забрав свой рюкзак, который показался мне тяжелым, как набитый гирями.

За дверью и правда толпились «корешки». Анчуткин подбежал ко мне первым и спросил, волнуясь:

— Как ты?!.

— Это, наверное, кто-то из «вершков» постарался, — сказал Сметанин сочувственно, и остальные с готовностью закивали. — Они всегда на превращениях чудят. Один раз превратили меня в крота, и я ползал по коридору, совсем слепой… Пока Кош Невмертич не расколдовал.

— Гаденыши! — сказала я зло. — И ректор ваш — самый первый гаденыш. Устроил тут… деления на сословия. Как будто средневековье какое-то!

Мои слова были встречены дружным молчанием, а потом кто-то несмело хихикнул:

— Не зли Кощея, будешь целее.

— Да мне плевать на него, — отрезала я. — И на «вершков» ваших. А теперь пойдем, подышим воздухом. Меня от этой лягушачьей кожи до сих пор тошнит.