Глава 10

Надо было сразу догадаться, что превращение меня в лягушку станет любимой шуткой Царёва. Дня два я терпеливо сносила его ласковые «зелёненькая» или «квакушечка», и даже не огрызалась, когда он принимался скакать по аудитории, поквакивая при этом.

Я надеялась, что ему скоро надоест валять дурачка, к тому же, его злило мое молчание, а позлить мажорчика лишний раз я была не против. Но хотя я сдерживалась, злость никуда не девалась, и вечерами, оставаясь в своей комнате, я месила кулаками подушку, представляя, что подушка — это физиономия Царёва.

В конце октября мне исполнилось восемнадцать, и по этому случаю Ленка передала мне короткое письмо от мамы, в котором она поздравляла меня с днем рождения и выражала надежду, что мне нравится в «Иве», и торт от папы — с именинной надписью, всё, как полагается. Сама Ленка подарила мне десять яблок для занятий по ясновидению, органайзер в кожаном коричневом переплете и красные сапожки из замши, на тонком высоком каблучке.

— Должны подойти, — сказала она, доставая их из коробки. — Примерь, пожалуйста. Они тебе понадобятся на новогоднем вечере. Туда все приходят в красной обуви. Это правило нашего института.

Сколько я себя помнила, она всегда дарила мне что-то для учебы — наборы линеек, сумочки-пеналы, книги по дополнительной литературе, и всегда эти подарки меня ужасно раздражали. Я понимала, что Ленка делает это из самых добрых намерений, но лучше бы… ничего не дарила, если дарит то, что мне совсем не нужно.

— Почему я превратилась в лягушку? — спросила я тихо, пока натягивала сапоги. Они показались мне ужасно неудобными — у меня не было обуви на каблуках, и ходить на этих карандашах был так же нелегко, как ходить на руках. — Ты говорила, что я или голубь, или сойка…

— Так и есть, — ответила Ленка равнодушно, помогая мне застегнуть «молнию». — Скорее всего, тут кто-то вмешался, была магия извне. Есть, конечно, такие, кто может принять вид нескольких сущностей. Прочитаешь потом по истории волшебства. Волх Всеславьевич — волшебник XI века, мог в три сущности превратиться, но такие силы бывают редко. Говорят, Кош Невмертич может поменять облик в десять разных ипостасей. Но чаще всего оборотничество только в одну сущность. В животную, или в птичью. Как в нашей семье.

— А у голубей может родиться лягушка? — задала я вопрос, который мучил меня все это время.

— Нет, не может, — Ленка посмотрела на меня спокойно и очень уверенно. — Закон генетики, ты все равно пока не поймешь. Если говорить проще: у птичек родятся птички, у слоников — слоники.

— А если… слоник и птичка — то кто родится?

— Просто человек. Без каких-либо магических способностей. Понимаешь, Вася, — сестра посмотрела на меня серьезно и строго, — магия — это не детские игрушки. И в магии что-то не берется из нечего. За все надо платить, и если где-то появилась горка, то значит где-то появилась ямка. Так и магия — она не может появиться из ниоткуда. Твоя магия — это наследство от наших родителей. Я понимаю, о чем ты волнуешься, но ты не приемыш в нашей семье. Ты наша, птичьей породы. У птиц может родиться только птица. Или… бездарь. Но ты не бездарь, — тут же утешила она меня. — У тебя семь процентов, это неплохой результат.

Конечно, если у тебя восемьдесят процентов, легко рассуждать, что семь — тоже неплохо.

Этими объяснениями мне пришлось удовлетвориться, хотя это было мало. Очень мало.

В тот вечер я впервые засела за чтение параграфов, которые накопились у меня в долгах. Над книгами я засиделась далеко за полночь, и на следующий день пришла на занятия не выспавшаяся и раздраженная. Чтение мало мне помогло. Столько незнакомых имен, дат, событий по истории волшебства, какие-то нелепые правила и советы по магии превращений… Я рассчитывала взять волшебные науки наскоком, но это оказалось не так-то просто.

На лекции я сидела хмурая и мрачно конспектировала лекцию Облачара. Он рассказывал страшную историю о том, как Аттилу убила его последняя жена, которую околдовали германские маги.

После первой пары Царёв, выходя из аудитории, сказал нарочито громко:

— Из Красновой такая миленькая лягушечка получилась, только совсем крохотная. Слышишь, Краснова? Вот закончим институт, я на тебе женюсь, и будешь ты — лягушка-царевна. Только что с тобой делать? Попробуешь тебя натянуть — ты же лопнешь.

Если бы он высказал подобное хамство в мой первый день в «Иве», я, может быть, обошлась бы словами, но сейчас, когда произошло столько потрясений, когда я была злая, как сто бродячих собак, слова Царёва оказались последней каплей.

Я налетела на него так стремительно, что он не успел ничего сообразить и не успел защититься. Я ударила его кулаком в нос, а потом — двумя кулаками в живот. Тут Царёв опомнился, и мы с ним вцепились друг в друга. Бить меня он все-таки не стал — просто встряхнул, схватив за толстовку на груди, а я молотила его, куда попало.

— Отстань! Психованная! — заорал он, когда я второй раз попала ему в нос.

Он запнулся ногой за ногу, и мы повалились на пол.

Студенты разбежались в разные стороны, а мы возились на полу, пыхтя от злости и усердия. Кто-то испуганно ахал, кто-то повизгивал, кто-то из друзей Царёва подбадривал, советуя ему, как лучше мне наподдать, но разнять не пытался никто.

Царёв был сильнее, конечно, но против моей злости стушевался, и я оказалась сверху, продолжая лупить его и справа, и слева.

Внезапно меня дернуло вверх, как будто за петельку куртки подцепили подъемным краном. Я еще пыталась пнуть лежавшего Царёва, но тут сообразила, что в коридоре слишком тихо. Просто замогильно тихо.

— Как чудесно вы проводите время с товарищами, Краснова, — раздался над моей головой голос ректора, но еще раньше я почувствовала знакомый запах одеколона — терпкий и немного горький…

Невмертич держал меня за шиворот, и смотрел холодными серыми глазами, безо всякого выражения. Царёв поднялся, поправляя сбившийся ворот рубашки и вытирая ладонью кровь из разбитого носа.

Ректор похлопал меня по плечу — довольно крепко, словно приводя в чувство. Но это было уже лишним, потому что одно лишь появление Коша Невмертича привело в чувство всех. Студент разбежались быстрее, чем мыши перед котом, но нам с Царёвым бежать было некуда — меня держал ректор, а Царёв всё равно спалился, так что бегство ничего бы не изменило.

— Кто начал первый? — спросил ректор, глядя на меня.

По-моему, он уже решил, кто тут зачинщик и кого надо наказать.

И пусть. Я точно не буду оправдываться.

— Краснова, вы мне что-нибудь ответите?

Я отрицательно мотнула головой, и ректор обернулся к Царёву:

— А вы?

Я ждала, что сейчас мажорчик Ванечка начнет напропалую жаловаться, но он почему-то промолчал. Наверное, стало стыдно за длинный и поганый язык.

— Хорошо, — Кош Невмертич отпустил меня, и я сразу одернула задравшуюся до подмышек толстовку и подобрала бейсболку, которая слетела с головы, когда мы с Царёвым упали. — Краснова, вы успокоились?

Я кивнула, старательно отворачиваясь. Больше всего я опасалась, что сейчас ректор разразится какой-нибудь речью вроде «ребята, давайте жить дружно» и заставит меня жать руку Царёву — именно так делали учителя в моих прежних школах. Про себя я решила, что не стану жать руку мажору Ванечке ни при каких условиях, пусть даже мне немедленно грозит отправиться в Особую тюрьму.

— Если вы спокойны — то это чудесно, — сказал ректор. — После лекций придете в мой кабинет. Оба. О нарушении дисциплины будет сообщено родителям.

Он пошел по коридору в одну сторону, а с другой стороны сразу появились наши с Царёвым одногруппники.

— Что, опять нарвался? — хохотнул Козлов, подходя к другу расхлябанной походкой.

Теперь, когда ректора не было рядом, многие осмелели. И я в том числе.

— Она точно — бешеная, — Царёв на всякий случай отошел подальше от меня.

— Ещё по роже получить захотел? — спросила я, но злости уже не было.

Были разочарование, и грусть. И было очень погано на душе.

Я смотрела вслед Невмертичу и загадала, что если он оглянется, то наказание будет — так себе. Ерунда. Когда ректор поворачивал за угол, я увидела, что он вытирает платком левую руку — руку, которой хлопал меня по плечу.

Я закусила губу, чтобы не сказать какую-нибудь гадость. Все-таки «вершки» были рядом, и мне совсем не хотелось, чтобы кто-нибудь настучал, что я сравниваю Невмертича с известным парнокопытным или с кем похлеще.

— Василиса, тебе не больно? — участливо сунулся ко мне Анчуткин.

«Корешки» окружили меня и увели в сторону, пока «вершки» суетились вокруг Царёва, пытавшегося остановить кровь из разбитого носа.

— Да он меня даже не ударил ни разу толком, собака малохольная, — ответила я машинально, думая, что больнее, чем ректор, вытиравший руки после того, как прикоснулся ко мне, меня точно никто не ударит.

— Я не про это… — залепетал Анчуткин, но я только отмахнулась.

А ректор так и не оглянулся.