ГЛАВА 9. Шифр покойного аптекаря

ГЛАВА 9. Шифр покойного аптекаря

Механик принёс шесть отвёрток и не воспользовался ни одной.

— Винты сорваны при падении, — сказал он, разглядывая основание весов через линзу. — Если крутить, металл пойдёт стружкой внутрь. Нужна скоба.

Он достал из футляра тонкую стальную рамку с четырьмя зажимами. Два дня ушло на её изготовление. Рамка обхватывала основание и позволяла поднять нижнюю пластину ровно, не касаясь пружин.

Лея проверила печати. Писарь зарисовал их до снятия. Тиль стоял у стола на табурете, чтобы видеть через плечо механика. Мара велела слезть. Он переставил табурет на другую сторону.

— Не мешает, — сказал механик.

— Ещё не начал, — ответила она.

Мара работала левой рукой осторожно. После контакта со стабилизатором прошло двое суток; белые пятна исчезли, но большой палец плохо сгибался. Повязку Орса разрешила снять только для осмотра. Я заметил, что Мара дважды уронила карандаш, и передвинул чернильницу ближе к её правой руке.

Она посмотрела на чернильницу, затем на меня.

— Спасибо.

Первое простое спасибо за девять дней. Я решил не портить его ответом.

Весы лежали на чистом сукне в торговом зале. После пожара здесь стало просторнее: сгоревшую полку вынесли, ящики с травами перенесли к окну, стену очистили от копоти. Торговлю не возобновили. За стеклом останавливались покупатели, читали новое объявление об экспертизе и уходили.

Тиль прибил на обгоревшее место доску. На доске мелом написал: «Мы не закрылись навсегда». Ни Лея, ни Мара не заставили убрать.

Механик закрепил скобу и начал вращать боковой рычаг. Нижняя пластина медленно опустилась. Внутри показались пружины, тяга, погнутая при падении чашки, и прямоугольная полость, которой не было на обычных лабораторных весах.

— Заводская? — спросила Лея.

— Нет. Выбрали металл после изготовления, закрыли дополнительной пластиной. Работал хороший мастер.

В полости лежала свёрнутая бумага и узкая латунная пластинка. Бумагу удерживала капля воска, чтобы не попала под пружину. При падении воск оторвался — поэтому внутри появился стук.

Лея остановила механика.

Писарь зарисовал положение. Мара надела перчатки только на правую руку, взяла щипцы и перенесла бумагу на отдельный лист. Латунную пластинку извлёк механик.

Бумага оказалась половиной накладной. Её разорвали сверху вниз; правого края с подписью поставщика не было. Сохранились дата, часть списка и цифры в графе количества.

— За двенадцать дней до смерти Эмиля, — сказала Мара.

Она прочитала позиции:

— Основа минеральная — шесть ящиков. Стекло чёрное — двести сорок флаконов. Зимница серая — четыре фунта. Нить армированная — три катушки. Воск синий — восемь брусков.

Все предметы нашего расследования находились в одном документе.

— Получатель? — спросил я.

— Оторван.

— Место доставки?

— Тоже.

Лея повернула бумагу к свету.

— На обороте что-то есть.

Там Эмиль написал столбец чисел:

«3/8/2; 1/6/4; 5/2/9; 4/7/1».

Ни слов, ни пояснений.

— Дозировка? — спросил Ивар.

— Для чего? — Мара снова прочитала накладную. — Здесь нет рецепта.

Тиль слез с табурета и заглянул ей под руку.

— Это полки.

— Какие полки? — спросила Лея.

— Господин Эмиль так прятал подарки к празднику. Чтобы я не нашёл раньше времени, писал три числа как дозу. Шкаф, полка, книга.

— И ты всё равно находил? — спросил Ивар.

— Обычно.

— Поэтому он продолжал пользоваться тем же шифром?

— Потом стал менять порядок чисел. Но я понял.

Мара посмотрела на Тиля.

— Почему раньше не сказал?

— Я не видел эти цифры. И вы не спрашивали, где он прятал подарки.

Лея кивнула.

— Справедливо. Показывай.

Первое число привело нас к третьему шкафу, восьмой полке и второй книге. Там стояла фармакопея редких минералов. На странице с номером 164 Эмиль подчеркнул три слова: «северный», «склад», «река».

Следующая группа вела к первому шкафу, шестой полке, четвёртой книге. На странице 529 — «под», «старой», «котельной».

Третья и четвёртая группы дали номер участка и название владельца: «участок четырнадцать», «аренда К. А. Т.».

— Корвин Адаль Таль, — сказал Ивар.

— Или любой человек с такими инициалами, — ответила Мара, хотя смотрела уже не на книгу, а на накладную.

Лея отправила писаря в земельную канцелярию. Пока он бегал через площадь, мы разложили городской план и нашли участок четырнадцать. Северная набережная, за старой котельной ткацкой фабрики. После закрытия фабрики здание несколько лет пустовало, затем его арендовал «Фонд восстановления ветеранов Вальдена».

Писарь вернулся с копией договора.

— Аренда оплачена на три года вперёд, — сказала Лея. — Представитель фонда — поверенный Сайр Кетт. Поручитель — Королевский аптекарский цех.

— Управляющий фонда Таль, — напомнил Ивар.

— Это объясняет инициалы, но не доказывает, что он лично видел поставку.

Мара провела пальцем по плану.

— Здесь речной причал и старая вытяжная шахта котельной. Для подпольной лаборатории удобно: сырьё привозят водой, пары уходят выше крыш.

— Почему соседи не замечали запах? — спросил я.

— Зимница пахнет только при холодной сушке. При перегонке с минеральной основой запах может связываться. Нужно увидеть оборудование.

— Если оно ещё там.

Лея приложила к плану половину накладной.

— После смерти взломщика они знают, что поиски продолжаются. Но не знают, что мы нашли адрес. Ордер получу без указания весов: достаточно связи фонда, пропавшего образца и нападения на Кайрский склад.

— Тогда запрос не попадёт в цеховую канцелярию, — сказал Ивар.

— Он попадёт судье, секретарю и двум регистраторам. Считать тайной нельзя.

— Сколько времени?

— Если судья на месте — два часа. Если ушёл ужинать — три.

Таль мог уничтожить лабораторию за один. Поэтому каждая дополнительная бумага в деле имела цену, но без неё найденное превратилось бы в результат очередного незаконного обыска.

На латунной пластинке имелся знак: круг, пересечённый тремя короткими лучами. Я видел его на документах цеха.

— Личный контрольный знак Таля, — сказал я.

Лея взяла пластинку щипцами.

— Откуда уверенность?

— Его ставят на закрытые поставки для военной комиссии. Подпись можно подделать, знак изготовляют отдельно для каждого договора.

— Значит, пластинка могла служить матрицей для подделки.

— Или Эмиль снял её с настоящей пломбы, — сказала Мара.

— Проверим металл и износ.

Писарь внёс находки в протокол. Механик оставил весы разобранными: скрытая полость больше ничего не содержала. Тиль стоял рядом с книгами и выглядел довольным, пока не увидел лицо Мары.

— Я должен был догадаться раньше? — спросил он.

— Нет.

— Но если бы сказал про цифры…

— Ты не видел лист. Не придумывай себе вину за то, чего не знал.

Она произнесла это резко, почти сердито. Тиль кивнул и ушёл за занавеску. Через минуту там застучали банки: он искал работу, которая заглушила бы мысли.

Я посмотрел на Мару. Она всё ещё держала ладонь над половиной накладной, будто боялась коснуться даже через перчатку.

— Вы сказали ему правильно.

— Я знаю.

— Себе повторить не хотите?

— Нет.

Лея подняла глаза от протокола.

— Госпожа Лорен, сейчас подходящее время сообщить всё, что может относиться к последней поставке Эмиля.

Мара убрала руку.

— Я сообщила закупочные книги.

— В них нет чёрного стекла, — сказал я. — Значит, эта накладная не прошла через обычный учёт.

— Возможно, Эмиль перехватил её у другого получателя.

— Возможно. Что ещё?

Она посмотрела на закрытый нижний ящик шкафа. Личные бумаги оставались там.

— После болезни я разбирала лабораторию, — сказала она. — Первые дни почти не понимала, что должно храниться, а что испорчено. Несколько флаконов протекли. На двух не было этикеток. Один был из тёмного стекла, другой — прозрачный.

— Где они?

— Я вылила содержимое в яму для опасных отходов, стекло разбила и сдала на переплавку.

Лея перестала писать.

— Почему этого нет в описи?

— Опись начали позже. Я записала как испорченный товар без названий.

— Когда? — спросил я.

— На пятый день после смерти Эмиля. Через два дня после моей лихорадки.

— Кто видел?

— Тиль видел разбитое стекло. Содержимое выливала одна.

— Как выглядело?

— Прозрачная жидкость и серый порошок на дне. Тогда я решила, что это осадок от неправильного хранения.

Серый порошок. Чёрное стекло. Прозрачный флакон.

— Вы уничтожили два возможных образца, — сказал Ивар.

Мара не стала защищаться.

— Да.

— И молчали девять дней расследования.

— До накладной не знала, что они связаны. После склянки Берга боялась, что любое упоминание сделает меня виновной раньше проверки.

— Оно и сейчас делает вас подозреваемой, — сказал я.

Она встретила мой взгляд.

— Знаю.

Лея закрыла чернильницу.

— Я внесу показание. За уничтожение до начала дела ответственности нет, если не докажут, что вы знали о преступлении. Сокрытие сведений осложнит защиту.

— Понимаю.

— Есть ещё что-то?

— В первые две недели я выбросила плесневелые травы, три испорченные мази и старую кровь в запаянных ампулах. Всё записано общими категориями. Я не знала, чья кровь.

Ивар выдохнул через нос.

— Очень удобно не знать.

— Достаточно, — сказал я.

— Северин, мы потеряли доказательства.

— До начала расследования. Она сообщила сейчас, когда появилась связь.

— После прямого вопроса.

— Как и я.

Ивар нахмурился.

Я достал журнал симптомов. Он лежал в кармане сюртука, потому что после Кайрской Мара вернула мне для ежедневных записей.

— Первый холод начался за три недели до обыска. Второй приступ — через пять дней. Я не сообщил ни тебе, ни Орсе, ни комиссии. Продолжал принимать Огненную соль и проверять форму. Если бы обратился сразу, у нас была бы моя кровь до тяжёлой стадии и старый флакон 47-Б.

— Вы не знали, что это яд, — сказала Мара.

— Вы тоже.

— Это не отменяет ошибку.

— Не отменяет. Но делает её ошибкой, а не доказательством вины.

Лея посмотрела на нас обоих.

— Я записываю два добровольных признания о потере потенциальных улик. Одно не оправдывает другое. Оба объясняют, почему следствие началось поздно.

— Именно, — сказал я.

Ивар не выглядел согласным. Однако спорить не продолжил.

Мара открыла нижний ящик и достала связку личных бумаг Эмиля.

— Просмотрит госпожа Дорн, — сказала она. — При вас. Письма, не относящиеся к делу, останутся закрытыми.

Это был следующий шаг доверия, сделанный после признания, а не вместо него.

* * *

Лея просматривала бумаги почти три часа. Большая часть не имела отношения к делу: счета за дом, письма сестры, договор об ученичестве Тиля, старое завещание. В отдельном конверте лежала переписка с Королевским цехом.

Таль приглашал Эмиля участвовать в проверке стабилизатора. Первые письма были уважительными. После отказа подписать заключение тон изменился. Эмилю напоминали о долгах, временном праве на лабораторную печь и возможной проверке аптечного состава.

Последнее письмо пришло за день до его смерти.

«Мастер Лорен, вы приняли на себя обязанность, последствий которой не понимаете. Верните документы и образцы. После этого цех сочтёт разногласие исчерпанным».

Подписи не было. Бумага имела водяной знак канцелярии Таля.

В том же конверте лежали три черновика ответа. Первый Эмиль начал официально: требовал независимой проверки и защиты свидетелей. Второй состоял из одной строки: «После смерти первого офицера разногласие перестало быть внутренним делом цеха». Третий он не закончил.

На обороте Эмиль записал результаты опыта:

«Основа без примеси безопасна. Примесь в человеческой крови даёт раздражение, в драконьей связывает огненную соль. Тепло ускоряет. Повторить с чистым стеклом. Образцы разделить».

— Он дошёл до того же вывода раньше нас, — сказал Ивар.

— Не до всего, — ответила Мара. — Здесь нет стабилизатора и накопительной дозы. Но он понял различие между человеческой и драконьей кровью.

Она перевернула лист. У нижнего края стояли две буквы: «Ч» и «П», рядом — числа объёма.

— Чёрный и прозрачный флаконы, — сказала она.

Комната стала теснее. Я видел, как Мара удерживает повреждённую левую кисть правой, не позволяя пальцам дрожать.

— Вы не могли знать, что они означают, — сказал я.

— Я могла не уничтожать то, чего не понимала.

— И оставить протекающий неизвестный состав рядом с ребёнком?

— Могла взять пробу, описать запах, цвет, осадок.

— В первые дни после лихорадки?

Она посмотрела на меня резко.

— Именно в первые дни после лихорадки я должна была быть осторожнее.

В её ответе было больше, чем ошибка аптекаря. Будто в те дни она впервые увидела не только флаконы, но весь дом. Я запомнил, не задавая вопроса при Лее и Иваре.

Среди бумаг нашли квитанцию о хранении небольшого пакета в городской почтовой конторе. Срок истёк через неделю после смерти Эмиля, пакет вернули отправителю, но дома его не было. Лея выписала номер и имя служащего. Ещё один путь, по которому могли уйти документы.

— Он распределял доказательства, — сказала Мара. — Весы, почта, возможно, кто-то из знакомых мастеров.

— Тогда преступники ищут не одну накладную, — ответил я. — Они не знают, сколько копий осталось.

Это объясняло настойчивость у аптеки. Убийство Эмиля не вернуло Талю уверенности. Пока существовал хотя бы один скрытый пакет, цеху приходилось искать.

— Он собирал доказательства, — сказала Мара.

— Или украл документы ради давления, — возразил Ивар.

— Тогда зачем прятать так, что без Тиля никто не расшифрует?

— Чтобы потом использовать.

— Эмиль был осторожным, не святым, — сказала она. — Но яд он не производил. Его заставляли вернуть чужое производство.

Я снова посмотрел на половину накладной. Чёрное стекло, зимница, нить, воск. Набор для яда и флаконов, который не проходил через счета «Белой ветви».

— Северный склад под старой котельной, участок четырнадцать, — сказал я. — Получаем ордер сегодня. Идём до рассвета, пока Таль не узнал о весах.

— Уже знает, что взломщик погиб, — заметила Лея. — Но о тайнике знать не должен.

— Копии нужны в трёх местах.

Лея сделала первую для магистратуры. Вторую получил Ивар для запечатанного военного архива.

Третью я передал Тилю.

Мальчишка отступил.

— Почему мне?

— Потому что преступник считает тебя учеником, которого можно напугать. И потому что ты знаешь, где Эмиль прятал важное.

Мара напряглась.

— Он не будет хранить копию здесь.

— Нет. Отнесёт булочнику в сейф под расписку Леи. Только Тиль и булочник будут знать, в какой отдел положили пакет. Если с нами что-то случится, он передаст его магистрату.

Лея подтвердила.

— Риска больше, чем у обычного посыльного, но меньше, чем если оставить всё в двух официальных архивах, доступ к которым уже проверяли.

Тиль принял пакет.

— Я не потеряю.

— Не геройствуй, — сказала Мара.

— Я отнесу через соседнюю дверь вместе с хлебными ящиками. Господин Вер пойдёт сзади. Никто не увидит.

Он уже продумал лучше, чем многие взрослые курьеры.

После его ухода Мара начала собирать инструменты для склада. Левая рука не слушалась, застёжка футляра выскользнула из пальцев. Я придержал короб, пока она закрывала правой.

— Я могла сама.

— Знаю.

Она не отстранилась. Наши руки оказались рядом на деревянной крышке: её — с белым следом от свежей повязки, моя — с четырьмя швами под рукавом. Два человека, которые слишком поздно сообщили о собственной слабости и теперь собирались ночью на склад убийцы.

Мара подняла голову. Серые глаза задержались на моём лице дольше, чем требовалось для разговора.

Я заметил линию её рта, выбившуюся прядь у виска, запах чистого спирта на коже. До этого её присутствие означало задачу: ответ, спор, лекарство. В тот момент задачи не было.

Я первым убрал руку.

Не из равнодушия. Из-за двери в торговый зал, открытого дела и понимания, что желание коснуться женщины ещё не даёт права это сделать.

— У знака на латунной пластинке есть номер, — сказала Мара тише обычного.

Я посмотрел. Под тремя лучами действительно были выбиты цифры, почти стёртые износом.

Ивар сверил их с закрытыми договорами комиссии.

— Матрица Таля, — сказал он. — Не копия. Этой пластинкой ставили контрольный знак на поставки фонда.

Теперь на северный склад вела не только запись покойного аптекаря.

Туда вела личная печать Корвина Таля.