Глава 36

Странно было ходить по дому, зная, что где-то здесь, совсем рядом, затаилось чудовище. И это чудовище знало, что Катарина догадывается о нем, а еще знало, наверное, что деваться ей некуда. И как быть? Притвориться? Снова. Она ведь так хорошо умеет притворяться.

Делать вид, что счастлива.

Улыбаться, когда больше всего хочется просто закричать.

Говорить тихо и правильные слова, приятные собеседнику, даже зная, что человек этот тебя ненавидит. Но и он, став на горло своей ненависти, ответит столь же вежливо. И мило. И быть может, выпади удобный случай, затянет на горле удавку, но… потом… когда-нибудь.

Катарина покачала головой.

И почему ей казалось, что, стоит уйти из дворца, и все изменится? Хотя… во дворце было чище. И людей много больше. Там постоянно звенят струны, заглушая скрип старого паркета. А зеркала не подернуты толстым слоем пыли.

Странно, как они вовсе уцелели здесь.

И все прочее…

Катарина подошла к ближайшему, заглянула.

…вспомнилась старая нянька с ее суеверным страхом перед такими вот зеркалами. Шепоток. Не смотрись, а то откроется тайная дверца и выглянет жених, ликом бел, душой черен. Схватит обеими руками и уволочет…

— Вы красивы, — тень, что поднялась из глубин стекла, заставила Катарину попятиться. — Прошу прощения, если напугал вас.

— Напугали, — не стала лгать она, вдруг поняв, что неимоверно устала от притворства. — И вы мне не нравитесь. Я вас, если подумать, слегка боюсь, а я не хочу бояться своего мужа. Да и вам я не слишком симпатична. В отличие от Джио.

— Это ревность?

— Это факт, — она закуталась в старую шаль, которую обнаружила в глубинах шкафа. — Одно дело жить с мужчиной, которому ты по сути безразлична. И совсем другое — с мужчиной, который симпатизирует другой.

— Но ему ты по-прежнему безразлична, и в этом аспекте все по-прежнему. В чем разница?

Гевин отражался темным пятном, будто и вправду… а ликом бел, бледен, пожалуй.

— Не знаю, — Катарина попыталась справиться с дрожью. — Наверное, в самоощущениях?

— В самоощущениях я не силен, — согласился Гевин и подал руку. — Вы не желаете прогуляться по дому?

— А если не желаю?

— Все равно придется.

В этом и дело. Ему никогда не будут важны ее чувства. Впрочем, разве это что-то новое? Никому и никогда они не были важны. Отец полагал чувства глупостью, которую могут позволить себе юные девы, но никак не те, на чью голову возложен венец. Генрих просто убедил себя, что любая будет счастлива стать его женой и отнюдь не из-за титула и треклятой короны. Совет, советники… фрейлины и слуги, все те, кто окружал Катарину, кто пытался получить что-то в обмен на свою преданность, им тоже по сути было безразлично, что с ней.

И здесь.

Она приняла руку. Вдвоем не так страшно.

— А вы в самом деле…

— В большей степени да, — Гевин не спешил, он с легкостью подстроился под ее неторопливый шаг. — В детстве мне были непонятны многие вещи. Слезы, например. Или смех. Или вот еще страх… хотя его удалось почувствовать раньше всего.

А зеркал в коридоре много.

И это странно. Вообще, если подумать, сам этот дом, будто остановившийся в безвременье, в ожидании новых хозяев, странен. Но зеркала — особенно. К чему их выставили в коридор? Кому здесь смотреться? А теперь Катарину не отпускает ощущение, что из зеркал за ней следят, что это не собственное ее отражение скользит из полотна в полотно, но кто-то иной, кто уже пытается примерить ее тело.

Ее жизнь.

Страх и вправду сильная эмоция, он почти избавился от прочих.

— Мне было одиннадцать, когда отец едва меня не убил. В отличие от матушки, ему было крайне нелегко принять мою нечеловеческую сущность. Он отдалился от нас обоих, предпочитая заниматься делами. И дома бывал редко. А пил с каждым годом все больше…

Гевин открыл дверь и вошел.

Комната была большой и пустой, несмотря на мебель. Еще одна странность. Тяжелые кресла и круглый стол. Камин, прикрытый старой ширмой. Она столь грязна, что узор на ней не рассмотреть. А вот ковер почти новый, он будто прикрывает пятна на полу, но их тоже много. Некоторые желты, другие — красны, и ощущение, что расплескали краски.

— Купец из него вышел преотвратнейший… — Гевин подвел Катарину к окну, из которого открывался вид на старую часть сада. — И отчего-то в своих неудачах он винил меня. В тот день он был настолько пьян, что окончательно утратил контроль над собой. Мне следовало бы убраться с его пути, но я сам искал встречи. Я хотел объяснить ему некоторые его ошибки. Тогда я не знал, что люди не любят, когда им указывают на ошибки.

Гевин выпустил руку.

И Катарина внезапно почувствовала себя потерянной.

— Он взялся за трость, потом, когда я упал, он бил ногами. Топтал. И я понял, что он меня убьет. Испугался. А испуг был столь непривычен, что затем я удивился.

— А потом?

— Потом появилась матушка и спасла меня.

Он стоял боком, и Катарина видела левую его щеку, и тонкие нити шрамов на ней, которые, как ни странно, не замечала прежде.

— Несколько дней она ночевала в детской, выгнав и няньку, и слуг. Она поила меня с ложечки сперва бульоном, а потом и сырой куриной кровью. И плакала. А я смотрел на слезы. Я спросил, почему она плачет? Она же сказала, что больше никому не позволит обидеть меня, что, даже если я другой, я все равно ее сын.

Гевин коснулся щеки.

— А теперь она лежит там, потому что какая-то тварь решила, будто я не способен защитить свою семью.

Его пальцы сжались в кулак.

— И все-таки вы ее любите.

— Да. Пожалуй. Порой она меня раздражает безмерно. С ней сложно разговаривать, почему-то она категорически не желает понимать простых вещей. При этом она поразительно упряма во всем, что касается Кевина. Слепа в своей любви к нему. И злится на меня за то, что этой любви я не разделяю, но при всем том… сейчас мне хочется разрушить это место до основания. Найти болотницу. И вырвать ей сердце.

Сказано это было спокойным, почти светским тоном.

— А потом? — Катарина подошла к окну. — Что будет потом? С ней… с вашей матушкой. И с вашим братом?

— Она очнется и отправится на воды. Скажем, во Францию, там неплохой климат, чтобы поправить здоровье. В дороге, скорее всего, овдовеет. Я не хочу, чтобы человек, которого считают моим отцом, и дальше втягивал ее в чужие игры. Что до моего брата, то он весьма скоро начнет испытывать величайшее отвращение к спиртному. Вполне возможно, и свое отношение к азартным играм пересмотрит. Прежде я плохо представлял размеры проблемы, слишком увлекся своей пещерой, — это Гевин произнес, будто оправдываясь. — Это особенности моей крови, да и… вы потом поймете. Как мне кажется, вы в достаточной мере взрослая, чтобы понять.

Катарина больше не хотела быть взрослой.

И понимать.

И… она закусила губу, чтобы не расплакаться.

— Вы ведь служите короне?

— В том числе.

— И… что будет со мной? — она сумела заглянуть в глаза. Катарина сама не знала, что ожидает увидеть. Но не равнодушное спокойствие.

Будто в зеркало смотришься.

— Поверьте, я смогу защитить то, что принадлежит мне.

— И вас не смутит, что…

— Ваши симпатии отданы другому? Отнюдь. Я даже не стану возражать против романа, если, конечно, вы дадите себе труд держаться в рамках. Более того, позже, когда люди, ныне не полагающие меня достойным соперникам, осознают, что не стоит причинять вред моей семье, вы вполне сможете уехать.

— Куда?

— Куда пожелаете. У меня есть недвижимость и в Британии, и в Шотландии. Шотландия мне нравится, несмотря на холод. Есть что-то свободное в тех землях. Возможно, вас привлечет Франция? Хотя… боюсь, здесь потребуется разрешение короны, но у короны свои интересы, и я ей весьма полезен.

Катарина рассеянно кивнула.

— Поверьте, подобная ситуация, — он провел ладонью по сырой стене, — не повторится. Где бы вы ни решили обосноваться, это место будет проверено и подготовлено должным образом. О разводе, конечно, и речи быть не может, но раздельное проживание никого не удивит. Что касается детей, то, чьи бы они ни были, воспитывать их придется вам.

— Вы все продумали.

— Я старался.

— А ваша симпатия…

— Та, кого вы называете человеческим именем, в истинном своем обличье вряд ли удостоит меня взглядом, не говоря уже о большем.

— И вас это расстраивает?

— Пожалуй, — Гевин обернулся и посмотрел с искренним интересом. — А вам не все равно?

— Нет.

— Почему?

— Не знаю, — здесь было сыро и неприятно, и чем дольше Катарина находилась в этой гостиной, тем неприятней становилось, будто она заглянула куда-то, куда заглядывать совершенно не стоило бы. — Но мне вы кажетесь несчастным.

— Я?

— Вы.

— У меня есть деньги. И дом. И вещи, которые мне нравятся. Моя коллекция невелика, но я уверен, что весьма скоро мне удастся ее увеличить. Еще я нашел женщину, которая мне подходит. И сумеет выносить дитя даже без пыльцы…

— Вы…

— Это заметно, Катарина, — он произнес мягко, успокаивая. — И вам не стоит опасаться. Повторюсь, я буду заботливым мужем.

Почему-то это совершенно не успокаивало.

Кайдена ждали на выезде из города.

Смеркалось. И то, с какой скоростью наступала ночь, заставляло его поторапливаться. Оказавшись за городской стеной, Кайден прижался к горячей конской шее. Губы сами произнесли давно заготовленную фразу, а клинок вошел в плоть, выпуская кровь. Кайден не позволил ей упасть. Капли запутались в конской гриве, и впитались в шкуру.

Конь всхрапнул.

И тоненько заржал, принимая тьму.

Жеребца было жаль, но что-то подсказывало, что следует поспешить. И Кайден завершил заклятье. Дорога под копытами поплыла, выравниваясь. И по обе стороны ее молчаливыми стражами поднялись мертвые деревья. Белесые их стволы казались мраморными, а в наплывах коры чудились чьи-то лица, донельзя уродливые, ужасающие.

Копыта касались дороги беззвучно.

Конь летел.

— Айо, айо, — Кайден раскрутил над головой плеть, и пусть воздух она взрезала беззвучно, но ночные птицы подхватили крик.

Потянули над дорогой.

Айо…

Он увидел, как тьма дрогнула, пропуская стрелу. И острие ее пылало зеленым пламенем, коснись такого и сам вспыхнешь.

Кайден пригнулся к коню.

— Айо! — он коснулся Тьмы, спуская ее с привязи. И тварь, кувыркнувшись в полете, опустилась на все четыре ноги.

Взвыла, счастливая близостью крови.

Полетела.

Вторая стрела уже неслась, спеша догнать первую. И обожженная мертвым огнем ткань мира расползалась. Взревел Призрак, норовя выйти из-под власти Кайдена, но бунт его краткий был подавлен одним прикосновением. Сам Кайден, взметнувшись, перерубил стрелу.

И краткий крик ее стал музыкой.

Захрипел вдруг конь.

И плоть его подернулась черной дымкой, а хрип перешел в визг. И поднявшись на дыбы, жеребец отчаянно замолотил копытами. Его боль доносилась эхом, и Кайден сделал единственное, что мог: вонзил клинок в основание шеи.

Он успел соскочить за секунду до того, как конская туша рухнула на тропу. И крутанул клинок над головой, рассекая темный туман.

А Тьма летела.

Тьма стлалась по тропе. И встав на след, она не собиралась сворачивать. Пронзительный вопль в кустах подсказал, что кого-то она и нашла. Но этот кто-то, верно, получивший лук и стрелы, был неважен, ведь перед Кайденом возник настоящий противник.

Он был огромен.

Его плечи, казалось, подпирали небосвод, оттого и горбились, опуская уродливую голову низко. И она терялась в косматой шерсти фоморского отродья.

— Надо же, — собственный голос искажался разрывом, и звучал, казалось, со всех сторон.

Тварь дернулась.

И заревела.

Громкая какая… и кто это? Не северный йотун, они побольше будут, да и редко покидают ледяные холмы свои, в которых даже в летнюю жару вода замерзает от холода. И не южные тралле, которых люди называют троллями. Существа в целом мирные, пусть и не любящие беспокойства.

Тварь вскинула руки, норовя вцепиться в Кайдена, но тот ускользнул.

Темные когти блеснули перед самым лицом.

А быстра.

Кривые вывернутые губы существа растянулись в уродливой улыбке, обнажая и десны, и зубы. Острые. Такими удобно не только мясо рвать, такие и кости крошат. А вот клинок Кайдена увяз в косматой шерсти, что покрывало отродье фоморов с головы до кривоватых ног. И так увяз, что Кайден едва не лишился этого клинка.

— Хр…ра!

Тварь прыгнула.

А он отступил. И когда прыгнула, то отступил опять… и вернувшись, Тьма попыталась вцепиться в ногу, но была отброшена, будто и вправду являлась, пусть уродливой, но собакой.

— Даже так? — Кайден теперь ступал осторожно. Его явно пытались выбить с тропы, которая дрожала натянутой струной. И менялась, как менялся мир вокруг, подсовывая то одну, то другую картину.

Кто бы ни создал ловушку, он знал, что делает.

Кайден коснулся загривка Тьмы, призывая клинок. И та подчинилась, как показалось, с немалою охотой. А тварь загудела. И пошла. Она спешила, точно знала, что безвременье продлится недолго, что тропа рухнет, и хорошо, если в мир яви, но ведь можно опуститься и ниже, туда, где на призрачных холмах цветет столь же призрачный вереск, и по нему гуляют заблудшие души, истосковавшиеся по теплу. А тварь, несмотря ни на что, была теплой. Живой.

И стало быть, смертной.

Кайден остановился. Он зацепил взгляд ее крохотных глаз. И улыбнулся, как улыбался своему отражению в водах Мертвой реки.

— Ну же, — сказал он, протянув руку. — Ты ведь не хочешь меня убивать, верно?

Этот дар жег грудь. И когда-то Кайден искренне думал, что он слишком мал, незначителен, чтобы была от него польза.

Тварь заурчала.

— Тебе страшно? И мне страшно, — его голос стлался над мертвой равниной, и тварь подалась чуть вперед. — Тебя привели сюда…

Голова чуть покачнулась.

Череп тяжелый. Надбровные дуги выступают вперед, а нос почти провален. И лицо покрывает мелкая белесая шерсть. Северный драугр, которого еще именуют людожором, полагая его порождением исподнего мира, а на самом деле просто тварь, появившаяся от беззаконной связи людей с фоморами.

Тварь быстрая.

По-своему хитрая. И вечно голодная. Кривые когти ее и железный доспех взрезают, будто гнилую ткань. И пусть паучий покрепче будет, но рисковать Кайден не собирался.

— Привели и оставили. Хочешь, я отведу тебя домой?

Договориться с ней не выйдет. И кто бы ни притащил драугра, — а ведь старый, вон какой вымахал, и в грязной шерсти, если присмотреться, виднеются иссохшие пальцы. Много пальцев. Одни совсем свежие, только слегка подернутые гнилью, другие истлевшие до костей. Большие и маленькие, порой вовсе крохотные.

Что ж, Кайден сделает доброе дело.

Правда, у него будет лишь один удар.

— Иди ко мне, — сказал он ласково, сжимая рукояти клинков, покорных, как никогда прежде. — Иди… вот так, не спеша…

Тварь подалась вперед, опускаясь на длинные руки. Полусогнутые ее пальцы стали опорой, плечи поднялись уродливым горбом, а голова вытянулась, обнажив единственное слабое место драугра — тонкую морщинистую шею.

— Ближе…

Ноздри раздались, пасть приоткрылась, и меж игловидных зубов мелькнула черная рыбина языка.

— И еще ближе…

Драугр заворчал. Завороженный голосом он, казалось, позабыл, для чего явился. И выглядел спокойно. Почти безопасно. Вот тело опустилось еще ниже, будто тварь собиралась лечь на тропу. Облеглась шерсть на загривке…

— И еще… — Кайден сам шагнул к зверю, стараясь двигаться плавно, текуче. Он смотрел в темные глаза и улыбался так, как не улыбался еще никому. — Мы с тобой… ты и я…

Он почти успел.

Почти дотянулся до косматой шерсти, вонь от которой заполонила оба жира. И вспомнилась, что драугры обожают валяться в гниющих тушах своих жертв.

И что едят не сразу.

И предпочитают, чтобы жертва оставалась живой как можно дольше, чему немало способствует собственная драугров слюна, которая весьма ценится целителями.

Хороший получится подарок невесте.

Определенно.

Кайден едва не упустил мгновенье, когда тварь одним легким движением перетекла вдруг, выпрямившись в полный рост. Она вскинула лапы, спеша обнять такую глупую жертву, которая не спешила спасаться бегством. Когти скользнули по лицу, так нежно, ласково вспарывая кожу, но и клинки обрушились на ветку шеи.

И прошли ее насквозь.

Полетела наземь голова, покатилась по тропе, а массивное тело не спешило падать. Оно стояло, покачиваясь, пока Кайден не отвесил ему пинка. Смахнув кровь, запах которой разнесся по округе, он дотянулся до головы и поднял ее.

Встряхнул.

Хмыкнул.

Или не невесте? Хороший дар требует дара ответного. А драугровым ядом паучиха потом поделится… или… клыков две пары? Надо будет подумать хорошенько.

— Ты всегда был везучим, маленький почти-брат, — этот голос пробирался сквозь сумерки, обволакивая мягким ядом. — Мне жаль.

— И мне.

На тропе стоял тот, кого Кайден, говоря по правде, не ожидал здесь увидеть.

— Ты изменился.

— А ты нет, — Кайден с удивлением отметил, что тот, на кого он некогда взирал снизу вверх, не так уж и высок.

Тонок.

Прозрачен почти, словно сделан из весеннего хрупкого льда. В прозрачных глазах его отражался Кайден и голова драугра, и больше ничего.

— Почему?

— Может, потому что я устал? — он просто стоял, и руки его были опущены, а грудь открыта для удара. — Или может потому, что мне было обещано многое? И я заслушался, поверив в эти обещания? И неосторожно дал слово, которое обязан был сдержать.

— И ты сдержал?

— Именно, — бледные губы тронула усмешка. — И я рад, что ты, маленький почти-брат, оказался и вправду великим воином.

— Откуда тварь?

— Крохотный остров, где некогда жили люди…

— Не те ли люди, с которыми связала кровь твоя дочь? Она ведь отреклась от дома и даров?

…а с ними и от той силы, которая берет начало в истоках Мертвой реки. И немногие решаются на подобное, ибо жизнь человеческая скоротечна и полна боли, тогда как на Благословенных холмах живет вечная весна.

Легкий наклон головы.

— Почему она не позвала тебя?

— Она не успела. Она попыталась справиться с тварью сама, — он поднял руки и развел их, обнажая грудь для удара. — Ей насыпали высокий холм, куда поднялись и трое ее сыновей, и сыновья их сыновей, и дочери тоже, ибо были достаточно смелы, чтобы взять в руки оружие. Когда я пришел, там не осталось никого…

— Но ты не убил ее сам?

— Я дал слово, — он поморщился. — Тот… кому я его дал, знал, где найти эту тварь, а еще…

Он осторожно убрал руку за спину, чтобы вытащить осколок чего-то, что показалось Кайдену костью.

— Он дал мне это. И я сыграл музыку, которая заставила тварь послушаться. Она пошла за мной сюда.

Не кость.

Камень.

Или кость, которая существовала так давно, что стала камнем. Желтоватая. Ноздреватая. И в то же время гладкая. Сломанная только. Кайден коснулся ее осторожно. Вещь эта никак не могла принадлежать человеку, пусть и силы в ней почти не осталось, но и капель ее хватило, чтобы заворожить чудовище.

— Я рад, что не ошибся в тебе, уже-не-маленький, но все еще почти-брат, — тихо произнес лучший охотник из тех, что еще помнили, как выглядит настоящее солнце. — Я рад. В том числе и тому, что получу свободу от твоей руки.

И улыбка, осветившее его лицо, была искренней.

— Нет, — Кайден покачал головой. И поднял повыше массивную башку драугра. А ведь такая тварь где-то должна была жить до того, как явиться на полузабытый островок. Тихий островок. Наверняка защищенный, ибо даже покинув холмы и отказавшись от силы, дочь Дану сумела бы укрыть и себя, и свою кровь. — Я не стану тебя убивать. Не сейчас.

— А когда?

— Когда-нибудь потом, когда ты вновь ощутишь желание жить. И схватка будет доброй.

Он не стал отказываться, говоря, что сердце его давно остыло. Оба знали: и старый пепел порой рождает пламя.

— Тот человек… ты думал, что он привел тварь на остров?

— Думал.

— Но ты дал слово?

— Он предложил мне лесной мед. И пыльцу, — он прикрыл глаза и не стал говорить, что приходилось ему собирать жемчуг слез второй его дочери.

Прекрасной, как может быть прекрасна луна в первый день своего рождения. У дочери Айора волосы белы, как молоко коровы, а глаза цвета ночи.

Ее кожа смугла и подобна меди.

Ее стан тонок, что игла, которой Дану вышивает звезды на небесах.

Ее голос звенит, подобен сотням колокольцев, а смех лишает разума. Он совершенно безумен, ибо дочь Айора давно забыла имя своего мужа. И в полнолуние она поднимается к людям, спеша выбрать нового. Одного за другим она приводит их к погасшему очагу в тщетной надежде зачать дитя. А когда глупцы утрачивают силы, отпускает.

— Он сказал, что знает, как найти дракона…

— Я тоже знаю, — губы Кайдена тронула улыбка. А пальцы сжали остатки флейты, запирая в ней те крупицы жизни, которые еще теплились. — И поверь, твой человек, когда встретит своего дракона, будет вовсе не рад этой встрече. А что до пыльцы… скажи своей дочери, что я вырос и помню свое обещание. Но пусть простит она, я не смогу стать ее мужем. И откупом за слово, я дам пыльцу. Столько, сколько понадобится, чтобы она зачала свое дитя.

— Почему?

— Когда-то она пожалела глупого влюбленного мальчишку. И не стала требовать скрепить слово кровью, как и не позволила разгореться страсти. Она не так безумна, как тебе кажется, Айор. Она просто запуталась. А я помню добро.

— Спасибо.

— Но когда-нибудь я вызову тебя в круг.

— И я приду, — Айор низко поклонился. — Я расскажу обо всем твоему отцу. В последнее время он много дел имеет с людьми… с теми людьми, с которыми вовсе не стоит иметь дел.

Кайден кивнул.

— И спасибо… за все.

— Пока не за что, — голова драугра оказалась довольно тяжелой. — Шкуру снимешь?

— Я передам тебе ее… потом.

Говорят, что нет ничего теплее хорошо выделанной шкуры драугра… пожалуй, Катарине она пригодится, вечно она босиком ходит.