Глава 41

Когда-то давно, на заре мира, Мертвая река вовсе не была мертва. И рождаясь меж корней великого Ясеня, что ветвями своими подпирал небосвод, она пробиралась ниже, к миру сущему. Она несла свои воды сквозь холмы и к людям, питая все реки и речушки. И были воды их сладки да целебны.

Давно это было.

…кто-то пел…

Красиво пел, почти колыбельную, почти ту, которую пела матушка даже тогда, когда Кайден вырос и перестал помещаться в резной колыбели.

Когда он хмурился.

И злился.

Он ведь почти мужчина… дурак… был и остался… но песня вилась, все-таки другая, протяжная, на древнем языке, который, верно, понимали лишь драконы.

Но красиво.

Только у мамы все одно лучше выходило. И колыбель она качала мягче… колыбель? Ладонь коснулась деревянного края. И с другой стороны тоже. И это было странно, ведь Кайден понимал, что он слишком велик для колыбели.

Он вырос.

Давно.

И дом покинул, и даже привык к новому. Сумел отыскать свое место. Свое дело. Свою женщину. Голос стих. А лица коснулась влажная тряпка. Вода потекла по иссохшим губам, но сил, чтобы раскрыть их, не осталось.

— Ты решил умереть? — спросили его.

И Кайден рывком разлепил эти губы. Он пил воду, которая была горька, словно женские слезы. И глотал, глотал, не способный напиться. А она все текла, по губам, по щекам, по лицу. Лежать становилось мокро, а вода наполняла его колыбель или куда его там засунули. И когда дальше пить стало невозможно, Кайден открыл глаза.

— Я жив, — сказал он.

А старуха склонила голову, будто не поверила.

— Я жив.

Он вцепился в края лодки — все-таки не колыбель, что уже хорошо, — и попытался сесть.

— Еще рано.

— Нет.

— Рано, — ледяные руки уперлись в грудь. — Лежи. И спи, а я спою.

И она вновь запела.

— О чем эта песня?

— А ты не понимаешь? — глаза старухи были подобны лунам, лица ее белого, словно лепестки лилий, не коснулись морщины, губы ее казались синими, ледяными, а волосы, спускаясь по плечам, уходили в воду, чтобы стать водой.

— Нет.

— О любви. И о ненависти. О жизни. О смерти. О чем придется, — она умела улыбаться, и от этой улыбки кровь застывала в жилах, а заодно наваливалась усталость.

Старуха же, зачерпнув тяжелую воду, полила ее тонкой струйкой на тело. И Кайден понял, что обнажен. И испытал стыд. Потом понял, что это глупо, ибо только люди стыдятся своей наготы, а он не человек. С этой мыслью и уснул, чтобы проснуться позже, от холода.

И жажды.

И все повторилось.

Встать ему не позволили, а на грудь вылили черную воду, которая впиталась в кожу, утихомиривая боль. Вот только засыпать Кайден не стал.

— Что… там…

Говорить, когда на груди лежали две ладони, хрупкие, полупрозрачные, было неимоверно сложно.

— Там мир.

— Мы…

— Истинное пламя очистило его от заразы. Тебе повезло, сын моего сына, — она никогда не называла имен, будто опасаясь, что имена эти вновь свяжут ее с остальными. И собственное ее имя тоже было забыто, хотя все-то из народа Дану знали, кто эта старуха.

— Повезло… что… с ней?

— С дочерью Гоибниу? А что с ней станется? Огненнорожденная вернула свою силу.

— Нет…

— И змееныш жив, если тебя это волнует. Были времена, когда прях не только боялись, но и уважали, ибо не знал мир целителей лучше. Он скоро зарастит свои раны, как ты зарастишь свои.

Хорошо.

Ран Кайден не чувствовал совершенно, как и собственного тела, но это не беспокоило. Если бы старуха хотела, чтобы он умер, он бы умер.

— А…

Волновало его совсем иное. И старуха склонила голову.

— Катарина.

— Красивое имя.

— Что с ней?

Она набрала полные ладони воды и подняла над головой Кайдена.

— Тебя так волнует судьба смертной?

— Да.

Вода потекла тонкой струйкой, и Кайден закрыл глаза. Чтобы открыть через некоторое время. Сколько прошло? Много? Мало? Здесь, внизу, время ощущалось совсем иначе.

Оно и было другим.

И осознание того заставляло нервничать куда сильнее, чем прежде. Вцепившись руками в борта лодки, он все-таки сел. А затем и встал. Тело было слабым, куда слабее прежнего. И сила вернется не скоро.

— Она сказала, что ты скоро очнешься, — на камне сидела Эйна, сестра, рожденная от дочери Дану, далекая, чужая.

Прекрасная, как рассвет.

— Она просила передать, что устала от разговоров, что она в последнюю сотню лет не говорила столько, сколько сейчас, — сестра подала руку, помогая выбраться из лодки, и пальцы ее были столь же холодны, как руки старухи. — А еще, что смертная женщина — плохой выбор.

— Я рад, что ты жива.

— За мной долг перед… ними, — красивое лицо исказилось, но Эйна умела держать себя в руках. — И я буду помнить о нем.

Хорошо.

Кайдену еще новой войны не хватало. Он сейчас категорически не способен воевать. Слаб. И клинки пропали. Придется вновь спускаться в пещеры и искать какого-нибудь бестолкового духа, такого, что рискнет напасть и сразиться, пусть уже и не с ребенком.

Если найдется такой.

На плечи упал плащ, и Кайден покачнулся под его тяжестью. А Эйна протянула флягу из лунного серебра.

— Выпей.

— Что это?

Из фляги пахло медом.

— Твоя… знакомая велела передать. Сказала, что для тебя внизу слишком мало жизни, а это поможет. Я попробовала, — призналась Эйна, нервно облизав губы. — Оно сладкое… оно слаще меда, который варит котел Дагды. И горше этой черной воды. От него сердцу становится беспокойно и хочется плясать, но я не собираюсь расставаться со своим разумом. Я не уподоблюсь безумной дочери Айора.

— Конечно, нет, — Кайден сделал глоток.

Во фляге была вода, разве что подслащенная малость. Надо же, а он и забыл, каково это быть здесь, внизу, где обретаются тени сущего и дети Дану.

— Идем, — сестра взяла его за руку. — Тебя ждут.

Ждут.

Распахнуты узорчатые врата, и навек застыли золотые птицы на золотых же ветвях. Глаза их изумрудные мертвы, а из раскрытых клювов не доносится ни звука. Но здесь привыкли к тишине.

Кайден идет.

Ступает по вороху мягких шкур, он видит пушистый мех, а чувствует лишь пыль, что цепляется за босые ноги. Он видит детей Дану, что собрались на славный пир. И кричат, и славят того, кто вновь подарил победу над извечным врагом.

Пылает зеленое пламя.

Кипит котел Дагды.

И прекрасная дева черпает из него хмельной мед, который разливает по рогам. Один тотчас протягивают Кайдену, и вновь кричат:

— Слава.

А он, пробуя мед, не ощущает вкуса.

— Пей же, — требует сестра. — Пей и иди…

Она указывает на место, застланное шкурой драугра. Надо же, белая, что снег. И отмыть успели и выделать. Голова вот пропала наверняка, а жаль…

Кайден садится.

И протягивает руку, чтобы взять кусок кабаньего бока, но пальцы ловят лишь пустоту.

— Это пройдет, — сестра опускается по левую руку, а по правую садится та красавица, что недавно стояла у котла.

Ее волосы белы.

А кожа темна. В ее глазах играют отблески мертвого пламени. На тонких запястьях вьются золотые змеи браслетов, а высокую грудь украшает золотая цепь. И Кайден знает, что эта женщина с радостью взойдет на ложе.

И останется на нем.

Она прольет призрачную кровь, принося клятву перед той, кто давно покинул мир. И слова ее будут подобны камню. Она подарит Кайдену сильных детей, а если он окажется так упрям, чтобы привязаться к кому-то… что ж, она поймет.

Все ведь понимают.

И не станет спорить, если Кайден приведет свою женщину вниз. Многие так делают…

Кайден отвернулся. Обвел залу взглядом. А Эйна уже подала корону из рогов священного Оленя.

— Нет, — Кайден покачал головой.

— Отец погиб, — Эйна держала ее с трудом, явно не справляясь с тяжестью венца, что казался живым.

— Уверена?

— Я сама отправила лодку с телом его вниз по реке…

И приготовила вторую, для Кайдена. Эйна отвернулась.

— Ты был очень слаб и никто не верил, что ты задержишься здесь надолго.

Кроме старухи, чье имя забыто.

— Но ты жив, и мы рады.

Сидящие за столом склонили головы. А ведь их много. На удивление много. Сотни и сотни, мужчин и женщин, равно прекрасных, ибо течет в них кровь Дану и они помнят о том, гордятся. Вот только где они были, когда Кайден позвал?

Почему пришли немногие?

Почему…

— Нет, — он поднялся и, взяв корону, поставил на шкуру драугра. — Я вернусь.

— Из-за женщины?

Лицо Эйны исказилось гневом.

— Потому что здесь нечего делать, — Кайден был честен. Почти. Он стряхнул руки девы, столь прекрасной, что это казалось невозможным. — Посмотри. Ты говоришь, что не желаешь стать безумной, как дочь Айора. Но она просто хотела жить, по-настоящему жить. А вы… вы все… вы пьете призрачный мед, закусывая призрачною едой же…

Он поднял над головой блюдо с запеченным кабаном и уронил, но то не упало, а лишь вернулось на свое место.

— Вы целуете мертвых женщин и ищете любви мертвых мужчин. Вы ушли, чтобы сохранить жизнь, но сами ее растеряли в тот миг, когда боль и сила стали слишком большой платой за возможность подняться наверх. И это не дочь Айора безумна, а ты. Ты просила меня о пыльце драконьих цветов. И я помню. Я найду ее, чтобы ты смогла родить дитя, но ты уверена, что хочешь растить его здесь?

Не понимает.

Никто не понимает. Они ведь привыкли… вечный пир, вечный праздник, и тень жизни, которая вполне устраивает своей безопасностью.

— Я говорила отцу, что не стоило тебя отпускать, — сестра спокойна. — Люди тебя испортили. Но ты вернешься. Смертные женщины живут мало, да и сами по себе слишком ветрены. Сегодня они с одним, завтра с другим. И эта твоя не лучше.

— Где она?

— Не знаю, — Эйна пожала плечами слишком быстро, чтобы это было правдой. И захрипела, когда пальцы Кайдена сдавили горло.

— Где? — повторил он вопрос.

Кто-то рассмеялся…

Кто-то пустился в пляс. И пир шел, будто ничего-то не происходило. Зазвенели в углу клинки, и унялись, поняв, что встретили равного по силе.

— Крысюки… ее… забрали, — прохрипела Эйна, цепляясь за руку. — Я просто не стала мешать… просто… я не хотела, чтобы ты страдал, когда ее не станет… я…

— Я не буду страдать, — Кайден отпустил горло. — Ты ведь знаешь, где она?

Молчание.

— Знаешь. Кто сказал? Старуха?

— Она… велела мне не мешать. Я и не буду.

— Не будешь, — Кайден провел ладонью по волосам, мягким, что пух. — Конечно, не будешь. Ты мне поможешь…

Эйна всегда была упряма.

И когда Кайден поднял корону, лишь поджала губы. Нахмурилась.

— Отца и вправду не стало, — сказал он.

А она тяжела.

Почти неподъемна. И золотые рога сияют ярко, ярче, чем негасимое пламя в камине, ярче, чем глаза Эйны, что следит за каждым его движением.

— И здесь нужен кто-то, кто последит за порядком…

Венец лег на макушку Эйны, и она застонала.

— Теперь ты мне скажешь?

По лицу побежали струйки крови, а Эйна разжала губы.

— Дворец. Она вернулась к своему королю…

— Неправда, — Кайден провел по лбу сестры, размазывая кровь, и та легла причудливым узором. — И вовсе он не король…

Он развернулся, оставив Эйну с ее короной, залой, пиром и котлом, в котором варились тени любой еды, что только существовала в верхнем мире. Но Кайдена больше не устраивали тени.

Он желал жить по-настоящему.

И вернуть свою королеву.

— Однажды… ты придешь, — Эйна стояла, обеими руками удерживая венец, пытаясь справиться с тяжестью ее и с той болью, что причиняли оленьи рога, пробившие плоть.

— Возможно, — согласился Кайден. — И принесу тебе пыльцы. Если, конечно, ты не решишься попробовать другой способ.

— Какой?

— Скоро полная луна. Выгляни наружу. Быть может, и тебе захочется станцевать?

Неприличные слова были ответом.

— А пока я возьму кое-что… из сокровищницы…

…в которую давно уже никто не заходил, и груды золота покрылись пылью, а драгоценные камни погасли от тоски. Но Кайдену нужны были не они. Он шел по пыли и золоту, оставляя следы, что затягивались быстрее ран плоти. Он поклонился древним королям, чьи фигуры еще дышали силой, и остановившись перед первой, протянул руку. Стоило коснуться камня, что лежал на мраморной ладони, как тот закричал.

— Не сейчас, — Кайден набросил на камень шкуру драугра. Подумалось, что неплохо было бы оказаться у дома.

Там хотя бы одежда есть.

Для начала ему хватит и одежды.