Глава 42

Джон изменился.

Или… он всегда был таким? А Катарина просто нарисовала в воображении своем человека мягкого, почти робкого, определенно не лишенного доброты и сочувствия? Пожалуй, что так. Иначе куда это сочувствие подевалось?

Он разглядывал ее и слегка морщился.

И заговаривать не спешил, как не спешил предложить присесть. Взгляд темных глаз его был холоден, и Катарина поняла, что Джон и вправду разочарован, что он тоже привык к ней иной, что нынешняя женщина не вызывает у него чувств иных, кроме брезгливости, которую Джон все же дал себе труд скрыть.

— Я рад, что ты здорова, — наконец, заговорил он. — Но, думаю, тебе стоит отдохнуть и привести себя в порядок.

Это прозвучало приказом.

И Катарина склонила голову. Кто она, чтобы спорить с королем?

На зов колокольчика появился хмурый слуга из числа доверенных, который и препроводил Катарину в отведенные ей покои. Надо же… все по-прежнему, даже решетки на окнах.

И холод.

Забранные тканью стены не греют. Дворец сложен из камня, и тот не прогревается даже летом, когда к холоду добавляются вонь и просто-таки невыносимая духота. Но сейчас камин горел. И бадью с горячей водой поставили прямо перед ним, что можно было счесть проявлением заботы.

Суета служанок.

И тепло, что окутывало Катарину.

Она, кажется, задремала, поскольку, очнувшись, обнаружила себя уже в кресле, облаченной в тонкую батистовую рубашку, на которую накинули халат. Волосы Катарины вымыли и расчесали, и заплели в косу, которую смутно знакомая девица — прислуги во дворце всегда хватало — уложила вокруг головы, закрепив двумя дюжинами тонких шпилек.

На вершинах шпилек поблескивали алмазы.

— Госпожа, — другая девица указала на столик, заставленный банками.

Старые?

Или новые? Джон с одной стороны щедр, порой до расточительства, а с другой подвержен приступам невероятной же скупости. Катарина потрогала крышки. Старые…

— О них заботились, госпожа, — служанки истолковали ее интерес по-своему. — Все в сохранности. К сожалению, у нас мало времени.

Здесь они неправы.

Время, похоже, единственное, что осталось у Катарины. Сейчас, правда, даже ее альбомы погибли. Она опустила взгляд на руки. Нахмурилась.

— Госпожа, не беспокойтесь, кожу мы отбелим. И веснушки уберем.

Не стоит.

Но Катарина промолчала. Она погладила запястье, на котором остался слабый след старинного узора. И прислушавшись к себе, Катарина вынуждена была признать очевидное: путы исчезли.

Растворились.

Когда?

Тогда ли, когда она создавала флейту? Или когда отдала ее Джио? Или… это не имеет никакого значения теперь.

Лица коснулась мягкая кисть.

Скользнула по векам, тронула губы. Сладкий запах пудры заставил поморщиться, и пуховку ненадолго убрали. Но после вновь вернули. Пудры потребуется много, ведь кожа успела потемнеть, а в моде нынче изысканная бледность. Впрочем, женщины знали свое дело.

Пудра.

Тени. И румяна. Липкая помада, которая будто склеивает губы.

Платье из тяжелого темно-зеленого бархата завершило образ.

Что ж, теперь Катарина похожа на себя саму, прежнюю. И в глазах Джона она прочитала одобрение. Правда, самой Катарине до боли хотелось вцепиться в эти глаза. Но она сдержалась. И ответила улыбкой на улыбку. И поклон приняла, как должное.

— Ваше Величество… позвольте выразить свой восторг. Вы, как всегда, великолепны, — Джон коснулся губами кончиков пальцев.

— Как и вы. Ваше Величество.

А ведь одно время эти поцелуи, вполне себе укладывавшиеся в рамки этикета, заставляли сердце Катарины сжиматься. И пудра хорошо скрывала не только веснушки, но и предательский румянец.

— Видите, как много у нас общего, — Джон так и не выпустил руку. — Мне сказали, что вам пришлось путешествовать в не самых приятных условиях. Я прошу прощения.

— Невзгоды закаляют.

Он все еще красив. Пожалуй, слишком красив для человека, быть может, мать его, ставшая причиной гибели второй королевы, в чем многие усмотрели высшую справедливость, и вправду была не совсем человеком.

— Что ж, рад вам сообщить, что время их минуло.

Он подвел Катарину к столу.

Личные покои.

Небольшая комната в темных тонах. За витражным стеклом — рыцарь, повергающий дракона — отгорает закат. И драконья кровь выглядит слишком уж яркой, почти настоящей.

Катарина закрыла глаза.

Она не погибла.

Она… ведь чудо не может погибнуть. И Катарина сделала флейту, заплатив за нее ту цену, которую мир назвал. А раз мир уцелел, то и Джио… вряд ли это настоящее ее имя. Но какая разница.

Катарина опустилась на стул.

Есть хотелось. Тело слабо, а запахи дразнили. Генрих тоже любил поесть. И здесь с ним у Джона много общего.

Она бросила на колени белоснежную салфетку. Налила рыбного бульона, в котором плавали полупрозрачные нити мяса. И справилась с тошнотой, что вдруг подкатила к горлу.

А вот Джон почти не притронулся к еде.

Сидел.

Смотрел. Рассматривал. Пил вот еще… пьяный Генрих делался просто невозможен. Он то требовал признаний в любви, то упрекал, то принимался говорить, насколько повезло Катарине. А Джон? Прежде он говорил, что вино не добавляет мужчине мужества. Выходит, тоже лгал?

Катарина отломала кусочек сухой лепешки, который обмакнула в густое рагу. Мясо тушили так долго, что сделалось оно не просто мягким — растворилось, как и дикий чеснок, и морковь, образовав одну темную острую массу.

Генриху такое нравилось.

Зубы болели. Но он с детским упрямством не желал менять их на фарфоровые.

— Ты ни о чем не хочешь меня спросить? — Джон отставил бокал и руки сцепил, поставил на стол локти, подался вперед.

— О чем?

— Не знаю… — он пожал плечами. — Обо всем?

— Ты отменишь свадьбу?

— Зачем?

— Не знаю…

— Катарина, ты чудесная женщина. Ради любой другой я не стал бы прикладывать и трети усилий.

Польщенной Катарина себя не чувствовала.

— Но ты понимаешь, что этот брак Совет точно не одобрит.

— А моя сестра?

— Почему бы и нет? Теперь, когда твой отец перестал мешать, она вполне себе неплохой вариант. Молода. Красива. Здорова, как утверждают все мои целители. Она родит прекрасных детей. А большего от нее и не требуется.

— Тогда зачем тебе я? — Катарина попробовала вино и отставила бокал. — Я не слишком молода, уже далеко не так красива.

— Ты умна. И добра. Ты была мне другом. Единственным, пожалуй, другом, который и вправду верил, что эта дружба возможна.

Джон поднялся и обошел стол.

— А еще ты была мечтой. Помнишь нашу первую встречу? Я удивился. Ты так разительно отличалась от тех девиц, которых обычно выбирал отец… хрупкая насмерть перепуганная девочка, которой по прихоти судьбы досталась корона. Все вокруг видели, что ты не справишься с ней. Все только и ждали, когда ты оступишься и уничтожишь себя и твоего отца. Но они ошиблись. Ты оказалась куда сильнее, чем казалось. Пять лет… целых пять лет…

…каждый день из которых был мучением. И как Катарина не понимала этого прежде? Ведь даже там, в Королевской башне, когда она сумела-таки справиться со страхом, было легче.

Джон наклонился.

Пахло от него вином и духами, женскими.

— Ты стала моим наваждением. Ты подходила по возрасту мне, но кем я был? Наследником, слишком взрослым, чтобы держать его вдали от дворца. Слишком нужным, чтобы избавиться. Слишком… опасным.

Сердце замерло.

А если… Катарина будет сопротивляться, хотя этого Джон точно не простит.

— Я пришел к тебе, думая, что умираю. Пришел, чтобы рассказать о своей любви, попросить о поцелуе… об одном лишь поцелуе… я тоже был молод и романтичен, и глуп, если подумать, да?

— Нет.

Пальцы его гладили шею, пересчитывая позвонки, они касались волос и отступали, осторожно, мягко, опускаясь до самого края ткани.

— А ты меня спасла. Конечно, это не избавило меня от заточения, но знать, что ты рискнула нарушить его приказ… что навлекла на себя высочайший гнев… не побоялась… остальные шлюхи скорее всего просто добили бы, да…

Джон наклонился ниже, и теперь горячее его дыхание опаляло кожу.

— А потом однажды меня навестил твой отец. И предложил помощь.

Катарина заставила себя сидеть.

Просто сидеть. Закрыть глаза. Унять дрожь.

— Он лучше, чем кто бы то ни было, чуял перемены… и ладил с иными. Удобное свойство…

— Те… существа…

— Он научил меня видеть больше, чем обычные люди. Ты была бы удивлена, узнай, сколько всего происходит под самым носом… Сиддард впал бы в ярость. Его ненависть к иным тем смешнее, что и сам он не в полной мере человек, — Джон отстранился и отступил. — Еще не время, дорогая… но не волнуйся, я не позволю тебе потеряться.

— Тот дом…

— Твой отец… если бы ты знала, как он мне надоел. Однажды оказавши услугу, он решил, что теперь имеет право распоряжаться моей жизнью, — Джон слегка поморщился. — И хуже всего, что его поддерживали слишком многие. И мне пришлось ждать. Довольно долго. Я уже почти потерял терпение, когда он пришел ко мне с этим нелепым планом.

Значит, все-таки и отец ошибся, недооценил короля. Впрочем, не только он.

— Сказал, что некогда, в молодости, сумел добраться до затерянного храма на краю мира, где и заключил сделку с существом столь могущественным, что даже сотни лет заточения не умалили его силы. Оно, некогда плененное, разделенное, заточенное в камнях, ослабело, но твой отец напоил его кровью…

…не того ли друга, который и привел его в храм?

— Похоже на сказку.

— Эта сказка держала жизнь в моем отце до тех пор, пока он был нужен Словоплуту. И держала бы еще годы, если бы отец был чуть более разумен и предсказуем.

Катарина подняла с блюда яблоко, румяное и наливное. Лишенное запаха. Несомненно, сладкое, ведь иных не может быть в королевском дворце.

В королевских теплицах работают знающие маги.

— Но за все надо платить. И твоему отцу в том числе. Он обещал за помощь кое-что…

— Меня?

Яблоко Катарина вернула.

— Свою плоть. Свою кровь. Свою силу. Правда, я понял далеко не все. Как я сказал, однажды он обратился ко мне с престранной просьбой. Мол, во дворце тебе тягостно, что ты хочешь уйти, и он всецело поддерживает твое решение. Что нужда в тебе отпала, что ты скорее мешаешь, напоминая всем о временах прошлых, а потому я должен тебя отпустить.

— И ты отпустил.

— Не сразу, — Джон улыбнулся. — Знаешь, он был столь уверен в своем даре, что не допускал и мысли, что однажды встретит человека, который устоит перед этим даром.

— Ты?

— Мне говорили, что в крови моей матушки была изрядная толика иной крови. Впрочем, как я понимаю, она у всех есть, только проявляется по-разному. Это даже интересно, искать таланты… но да, я не поверил ни слову. Чтобы он и заботился о ком-то? Чтобы ему, прежде безразличному, вдруг появилось дело до тебя? И он был весьма настойчив. Он нашел поместье, которое якобы принадлежало дочери его старого друга… другого старого друга, с которым Словоплут давно уже вел торговые дела, тихо разоряя колонии. И что по странному совпадению эту дочь тоже нарекли Катариной. И что родились вы в один год, и были похожи друг на друга, если верить портретам, как две капли воды.

— Та женщина… в монастыре, кто она?

— Понятия не имею. Ее тоже он нашел. Я до поры лишь позволил ему начать игру, наблюдая. Правда, кое-кто решил, что своим неучастием я даю право принимать решения. Но я рад, что ты не пострадала. А этот человек понесет заслуженное наказание.

Катарина кивнула.

— Я никому не позволю тебя обидеть.

Возможно. И лишь до тех пор, пока она будет представлять интерес. А потом? Что ее ждет? Ссылка на край мира? Или все-таки монастырь? Или несчастный случай из числа тех, которые порой происходят с людьми, что стали опасны?

— Благодарю, — она погладила бокал. — Все это… неожиданно. Но…

— Почему я вовсе позволил тебе уехать? — Джон переплел пальцы рук. И улыбнулся. И стал похож на себя прежнего, застенчивого и даже робкого. Неизменно вежливого. Доброго. По-настоящему доброго. И неужели Катарина была настолько слепа, что не увидела за этой добротой чего-то иного, куда более опасного? А подозрения ее супруга? Они казались ей нелепыми, но выходит, что Генрих видел то, чего не видела она?

— Почему? — послушно задала она вопрос.

— Возможно, потому чтобы ты убедилась, что не годишься для той жизни. Что мир куда более опасен, нежели тебе представляется, что он вовсе не таков, каким видишь ты в своих мечтах.

Не таков.

Лучше.

Много лучше. Катарина ведь и мечтала-то с опаской, не о любви, но лишь о свободе. О мокрой траве. И о ручье, что несет свои воды, пробирается сквозь замшелые валуны. Об овсянках, что спрятались где-то в гуще ветвей, чтобы наполнить сад щебетом.

О диких яблонях.

И плюще.

О том, как льнет он к камню, поднимаясь выше и выше, к самому окну. О звездах, ночах и возможности просто сидеть, просто дышать…

Катарина осторожно коснулась губ. И это робкое ее прикосновение не осталось незамеченным.

— Я не думал, что ты так быстро найдешь себе любовника, — раздраженно произнес Джон. — Впрочем, полагаю, до постели дело не дошло, ты всегда отличалась похвальной осторожностью. Ты бы не рискнула рожать вне брака.

Рискнула бы.

И думала ведь, пусть украдкой, в тайне от себя самой, но думала, примеряла незнакомую роль, словно служанка краденое господское платье. И жаль, что не вышло.

Или не жаль?

Он бы не пощадил ребенка. Есть ведь способы…

— И хорошо. О наших детях я позабочусь. Правда, придется еще немного потерпеть, поскольку я не могу позволить себе обзавестись бастардами раньше, чем законными сыновьями.

Катарина с трудом сдержала облегченный выдох.

Значит, время еще есть… сколько?

— Свадьба состоится через неделю. Я надеюсь, этого времени хватит, чтобы привести тебя в порядок, — Джон вновь поморщился. — Если бы я знал, что ты настолько подурнеешь, придумал бы что-то иное, но с другой стороны та тварь чувствовала кровь… К слову…

На столе, меж серебряных блюд и костяного фарфора появился до боли знакомый венец, камни которого тускло сияли, и это сияние завораживало.

— У нас получилось, — Джон положил венец на ладонь. — Тварь ослабела и вынуждена была вернуться, а неисполненная клятва ударила по твоему отцу. Жаль, что он еще жив, но с другой стороны смерть вызвала бы ненужные слухи. А так…

Он поднял венец, любуясь переливами камней.

— Все получилось просто замечательно. Тварь растратила накопленные силы. Она снова слаба. И всецело зависит от меня.

— Она… здесь?

— Здесь, — Джон усмехнулся, а глаза его блеснули желтизной. Или… показалось?

Конечно, показалось.

Он ведь не настолько глуп, чтобы примерять этот венец. Не на себя…

— Она умоляет отдать то, что полагает своим. Она получила одну обещанную жертву и желает получить вторую. И все зависит от тебя, Катарина. От того, кем ты захочешь стать для своего короля.