Глава 43

Тропа открылась на вершине холма.

С реки налетел ветер, закружил, обнял, ласкаясь после долгой разлуки. Ветер был влажным и холодным, но Кайден, запрокинув голову, наслаждался и влагой этой, и дрожью, которой отозвалось тело. Его окружили запахи.

Оглушили звуки.

И солнце, почти упавшее в воды реки, ослепляло до слез. Кайден не знал, как долго стоял, наново привыкая к миру, который вдруг стал неудобен. Слишком шумный, чересчур яркий и все-таки родной. А когда солнце почти утонула в реке, и тьма поползла, ластясь диковинным зверем, он вспомнил-таки каково это, дышать.

Идти.

Бежать.

По лугу, по тропе, разбивая ноги об острые камни. И быстрее, быстрее, до боли в груди, до слабости, что накатывала, но отступала. И травы хлестали влажную кожу, и лишь у подножия холма Кайден остановился, позволив себе отдышаться.

Жив.

И стало быть, все хорошо… почти хорошо… осталось лишь добраться домой и завершить дело. Он сунул подмышку свою неудобную ношу, и решительным шагом направился туда, где стоял старый особняк. Во всяком случае, Кайден изрядно надеялся, что особняк еще стоит.

Добрался ближе к полуночи.

Хмыкнул. А ничего не изменилось. Будто бы не изменилось. Все так же шумит над головой лес, и холодными пиками уставилась в небо ограда. Вот человек в форме гвардейца прошел вдоль ограды. Он чужак. И от него пахнет вином, а еще страхом. Он знает, что случилось здесь, а потому насторожен, держится обеими руками за пищаль, вздрагивает при малейшем шорохе.

Кайден не удержался и бросил камешек в кусты. И рассмеялся беззвучно, глядя как присел этот нелепый воин, хрипло вскрикнув:

— Стой, кто идет?

Никто.

Кайден отступил. Он обошел ставшее вновь чужим поместье, и лишь очутившись на территории собственного, отряхнулся. Присмотрелся к дому и, кивнув собственным мыслям, споро вскарабкался по плетям плюща.

Окно оставили незакрытым.

И хорошо.

В комнате пахло хлебом. Губы сами собой растянулись в улыбке. Стало быть, ждали. И хлеб нашелся тут же, в корзинке, а еще кувшин с молоком.

И мед.

Кайден с урчанием вцепился в поджаристую корку. Он был голоден. Он и сам не понимал, до чего голоден был. И ел. И глотал, как когда-то прежде, не пережевывая. И запивал молоком, которое было холодным, но свежим… а главное, молока было много.

И меда.

И хлеба.

Почти счастье.

Когда отворилась дверь, Кайден спросил:

— Сколько времени прошло?

— Больше месяца, — ответил Дуглас. — Я рад, что ты жив.

— А я уж как рад… — Кайден перевернул кувшин и поймал языком последние капли. — Я пришел, как смог.

— Понимаю, — Дуглас склонил голову. — Я должен отписать леди Гленстон. Она просила, чтобы как только ты появишься, я написал.

— Она…

— Сказала, что ее внук слишком упрям, чтобы просто взять и героически погибнуть.

Хорошо.

Бабушку волновать не хотелось.

— Катарина?

— Все сложно… леди Гленстон кое-что писала, но, как я понимаю, не все слова можно доверить бумаге.

— Она жива?

— Вполне.

— Хорошо, — Кайден оскалился и, потрогав клыки языком, показалось вдруг, что те подросли, сказал. — Мне бы помыться. Для начала.

Часом позже, устроившись у камина, в котором горел огонь, Кайден с наслаждением пил теплое молоко, сдобренное медом столь обильно, что мед этот уже не растворялся, но лег золотистой липкой пленкой поверху. Но так было даже вкуснее. Кайден отламывал куски хлеба и макал в кружку, затем совал в рот, жмурился и делал глоток.

— …солдаты появились ближе к рассвету. Два полка. С ними дюжина магов, — Дуглас, устроившись во втором кресле, наблюдал за Кайденом с каким-то совершенно непонятным выражением. Точно жалел. Зря. Жалеть нужно было вовсе не Кайдена. — Мертвецов сожгли… тех, кто остался.

— Али…

— К сожалению. Я опознал. И его, и сыновей. Они были мертвы давно. Ты не опоздал. И не стоит себя винить.

Кайден и не собирался. Почему он должен винить себя, если на самом деле виновата тварь, которую один глупый человек пробудил к жизни?

— А сама она…

— Видел я мало что, — это было сказано уже с раздражением и даже обидой, будто Кайден нарочно оставил наставника не у дел. — Но горело хорошо. И про дракона здесь еще долго говорить станут…

— Еще бы, — этот голос заставил обернуться. — Разве я не прекрасна?

— Прекрасна, госпожа, — Дуглас вскочил и поклонился.

— Вот и я о том же…

На Джио было алое платье из ткани столь тонкой, что платья могло бы и не быть. Дуглас поспешно отвел взгляд и густо покраснел.

А она и вправду изменилась. Пусть не исчезли никуда ни худоба, ни угловатость, но в движениях появилась та характерная змеиная плавность, которая завораживала.

Кайден поклонился.

И его благодарность приняли. Драконица взмахнула рукой, позволяя сесть, и сама устроилась у камина, почти у самого огня, который потянулся, чуя родную кровь. Рыжие косы выбрались, чтобы обвиться вокруг тонких запястий.

— А ты тоже думаешь, что я прекрасна? — спросила она, глядя на Кайдена рыжими глазами.

— Да. Но…

Дракона легко обидеть.

И Кайдену меньше всего хотелось.

— Тогда, может, объяснишь мне, что еще нужно этому упрямому идиоту?

— Какому?

— Тому, который сперва решил героически помереть, а теперь твердит, что недостаточно хорош, — верхняя губа дернулась, обнажив ряд острых длинных зубов. — Будто я сама не способна решить, что для меня достаточно хорошо, а что нет.

— Значит, Змей действительно жив?

— Жив, — подтвердил Дуглас, отворачиваясь от камина. В свете пламени ткань и вовсе почти растворилась. А Кайден подумал, что зря люди так опасаются чужой наготы. Красиво же. Кожа драконицы будто светилась изнутри, и если приглядеться, можно было различить удивительный узор чешуи.

— Он здесь?

— А где еще? То поместье объявили собственностью короны. Пускай себе, все одно через пару недель обвалится.

— Я счел возможным предложить наш дом, как убежище…

— Представляешь, этот идиот… не ты, Дуглас, другой идиот… то есть, я тебя считаю в достаточной мере сообразительным. Для человека ты вообще почти гениален…

Дуглас только закряхтел.

— …он заявил, что я обязана вернуться и служить королю. И сунул мне под нос обломок моей флейты.

— Он хоть жив остался?

— Только руку сломала.

Похвальная сдержанность.

— Этот мальчишка и вправду решил, будто сохранит надо мной власть теперь? — огня вокруг стало больше, и короткие волосы поднялись пламенеющей короной. — Каждый день ходили. Сперва уговаривали, потом угрожать стали. А я, может, не в настроении. У меня, может, сердечная рана.

— А… та… другая?

— Огонь лишил ее плоти… всей плоти, но суть не разрушил. Все же я еще слишком слаба, — Джио успокоилась столь же быстро, как и впала в ярость. — Она ушла, обессиленная, но живая. Полагаю, вернулась к тому, с кем заключила сделку.

И оскал ее стал шире.

— Словоплут получил свое.

— Канцлера Годдарда хватил удар, — Дуглас все же поглядывал на драконицу, но украдкой, осторожно, хотя не стоило обманываться, она знала об этих взглядах. И ей льстило человеческое восхищение. — Тварь получила свое, но этого оказалось мало.

— А Катарина?

— Я нашла крыс… то, что от них осталось. Но во дворец… — Джио покачала головой. — Я слишком долго была человеком, чтобы вот так просто обрести полную силу. Мне понадобятся годы и годы…

Она обняла себя, и на коже проступили мелкие чешуйки.

— Меня хватит, чтобы местные маги держались в стороне, но… — хрупкая фигурка вдруг задрожала. — Здесь все еще холодно…

Пламя окутывало ее мягким плащом, но силы его не хватало, чтобы согреться. И прежде чем Кайден задал вопрос, драконица поднялась.

— Я ждала тебя, дитя Дану.

— И отнесешь меня к королю?

— Убивать станешь? — поинтересовалась она.

— Зачем? — Кайден облизал сладкие пальцы. — Я уже взрослый. Я уже не убиваю людей просто потому, что они мне не нравятся. Поменяемся.

И драконица засмеялась.

День.

И снова день.

Ожидание. Время тянется медленно. И дни похожи друг на друга. В них пробуждение. И тихие шаги служанки, которая огромным крюком раздвигает шторы. Солнечный свет пробирается сквозь стекла робко, будто не до конца веря, что позволено ему коснуться дубового паркета.

Следом поднимаются крылья балдахина.

И чей-то голос говорит:

— Пора вставать, госпожа.

И Катарина встает. Позволяет себя омыть. С нее снимают ночную рубашку, промокшую за ночь от пота — сны всякий раз иные, но пробуждение всегда мучительно — и протирают кожу лимонным соком. Набрасывают другую.

Заплетают волосы.

Накладывают на лицо маску, которая должна бы избавить Катарину от веснушек, но не избавляет. И это заставляет служанок кривиться. Им не понятно, как дама благородная позволила себя так запустить. Ей правят брови.

Выравнивают цвет лица пудрой.

Рисуют губы.

Набрасывают платье, одно из многих, что подходят ее статусу. И все до одного эти платья кажутся невероятно неудобными. Но Катарина терпит.

Завтрак.

Порой ей позволено завтракать здесь же, в отведенных ей покоях, и тогда Катарина получает немного тишины. Но чаще всего она удостаивается высокой чести завтракать с королем.

Ее место — по левую руку, тогда как по правую сидит Маргарет.

Сестра Катарины, безусловно, прекрасна. И знает о своей красоте. И совершенно искренне не понимает, почему Джону мало этой красоты. Она смотрит на Катарину то с яростью, то с откровенной ненавистью, видя лишь в ней угрозу супружеской своей жизни. Но Марго достаточно умна, чтобы не перечить мужу. А тот делает вид, что всего-навсего любезен.

…сплетничают.

О ней.

О нем.

И Марго, слушая эти сплетни, собирая их, как собирают драгоценные камни, все же держит лицо. Она любезна с дорогой сестрой, которая некогда тоже носила корону.

…которая носила корону святого Эдуарда, тогда как саму Маргарет не короновали. И это тоже злит, подчеркивая уязвимость ее нынешнего положения.

— Дорогая сестра, — Джону нравится говорить вот так, подчеркивая родственную эту связь, в которую никто не верит. И старший жрец хмурится, но и он не смеет перечить королю. — Вы выглядите чудесно.

По лицу Марго пробегает тень.

А Катарина отвечает милой улыбкой. Ей ничего-то и не осталось, кроме этих улыбок, памяти и ожидания.

Еще день.

И потом второй. И третий. Вечером, когда служанки покинут ее, Катарина оставит на столбике кровати очередную черту, на сей раз ножом, благо, никто не прячет от нее ножей, и пересчитает предыдущие. И скажет себе, что времени прошло слишком мало.

Что сердце не обманешь.

И Кайден жив.

Он скоро вернется. Куда бы он ни исчез, он обязательно вернется.

Завтра.

Или…

Сегодня на Катарине платье темно-винного цвета, оно кажется почти черным, и украшено лишь вышивкой. Платье оттеняет неестественную белизну кожи. Забранные наверх волосы делают лицо уже, и глаза кажутся неестественно огромными.

Поднимается за плечами воротник — они вновь вошли в моду и стали еще больше, чем прежде. Воротник пристегивают к платью тщательно, ведь это подарок короля, и стоит он, кружевной, расшитый жемчугом, неимоверно дорого. И в глазах всех, кто окружает Катарину, именно цена является лучшим подтверждением королевской любви. Правда, у королевы воротник еще дороже, но ведь так и должно быть.

Катарина трогает колючее кружево пальцами.

Сколько он выдержит?

Еще неделю?

Две?

Когда сестрица объявит о беременности? И целители подтвердят, что она и вправду в положении? Будет ли Джон ждать рождения ребенка? Возможно, он и планировал, но те взгляды, которые он бросает на Катарину в последнее время говорят, что терпение короля вовсе не так и безгранично. А значит…

Что ей делать?

Проявить благоразумие? Согласиться? Жить… при дворе, занимая место по левую руку короля? Стать любовницей? Фавориткой? Другом? Принимать милости и, быть может, включиться в общую игру с властью? Это несложно. Многие, чувствуя перемены, ныне готовы предложить поддержку взамен на…

— Мой отец, — Катарина отвернулась от зеркала. — Проводите меня к нему.

Служанки переглядываются, и растерянность их очевидна.

— Но…

— Кто может решить этот вопрос? Будьте любезны…

Они уходят.

А Катарина присаживается.

Если она откажет… Джон не насильник. Наверное. Потому что этого, нового Джона, она не знает. Но ей все равно хочется думать, что и этот, новый, достаточно избирателен, чтобы побрезговать насилием. Скорее всего, он примет отказ. А потом?

Отошлет ее?

В монастырь? Или в Королевскую башню? Или… все же протянет желтый венец, завершая чужую сделку? Камни тоже снились и часто, и во сне Катарина тянулась к проклятым алмазам, зная, что не устоит.

…та, другая, она ведь не сумела…

И Катарина не лучше.

Пускай. Она знает, у кого спросить. Правда, вряд ли получит ответ.