Глава 18

Ты просто спи, а я приду во сне

Неслышно выцеловывать признания...

Касаться губ твоих и забирать дыханье,

Мечтая, что ты дышишь обо мне

Ты спи, а я приду к тебе во сне,

Воруя тени от ресниц и запах кожи

Возможно, ты во сне увидишь тоже

Как я дышу ночами о тебе

Ты спи, а я приду к тебе во сне

Когда за окнами закат давно растает...

И, сжалившись, секунды замирают

Когда мы дышим друг о друге в тишине...

 © Ульяна Соболева.

Их привязали друг к другу. Спина к спине. Намертво, морскими узлами. Так, что шевелится один – и другой морщится от боли во всем теле.

Но он был счастлив. Вопреки всему, вопреки даже тому, что их сейчас ждал очередной круг ада. Счастлив, что она жива, счастлив, что она рядом. Красногубая тварь молча наблюдала за ними издалека. Но ее уже не существовало. Бывают моменты, когда весь мир исчезает и перестает что-либо значить, а точнее, он сужается до одного единственного человека, который превращается для тебя в тот самый мир. Внутри него скрыты все смыслы, все блага, вся радость и боль Вселенной. Нет, он ошибся, когда сказал, что она бьется внутри его грудной клетки. Нееет, ни хрена. Это он, его сердце живет там, внутри ее хрупкого тела, и, если с ней что-то случится, оно перестанет биться.

Как там, в старой доброй русской сказке, а Кощеева смерть то на самом деле не в ларце пряталась.

Глаза опускает, не смотрит на него, все время пытается голову руками прикрыть, но ей не дают, заламывают эти руки-крылья за спину, и каждый раз, когда они это делают, он рычит адским зверем и кидается на них, умудряясь свалить на пол своих надзирателей. А потом уничтожающий взгляд на Албасту. Он не простит ей ни одного волоска. Она ответит за каждый. За миллиметр ее волос. И платить будет не золотом.

– Не говори, что я не щедрая, Хан. Ты хотел чувствовать свою жену – ты будешь ее чувствовать. Постоянно, ежесекундно. Ты ощутишь каждое мгновение ее агонии. Если вас не убьет солнце, жажда и голод… вас убьет она! – Лалу вытянули во двор на железной цепи. Она скалилась и рычала, бросалась в разные стороны, металась от ярости и страха.

– Привяжите ее к нему. Отныне их не разлучит даже смерть. Как же это романтично. Не благодари, Хан. Я знаю, что я великодушная. И прощай.

В машине их везли с завязанными глазами, в кузове, в кромешной тьме. Рты закрыли кляпами, чтоб не могли разговаривать. Превозмогая боль, ощущая, как веревки режут кожу, он подвинул свои пальцы, коснулся ее руки. Ощутил, как вздрогнула всем телом. Замычал от бессилия. Даже сказать ей ничего не может. Ни слова.

Не сразу понял замысел проклятой суки, а когда понял, чуть не взвыл от понимания. Она приговорила их к жестокой смерти. К одной из самых страшных.

Их вышвырнули в степи под палящее солнце. Завезли за километры от цивилизации и оставили умирать. Без еды. С единственной флягой воды. Чтоб подольше мучались. Бросили привязанными спинами друг к другу… в сопровождении Лалы.

По началу они стояли посреди голой, высохшей пустоши и смотрели в пустоту. А точнее, прямиком в глаза своей смерти. Когда-то, будучи совсем ребенком, Хан бродил по степям с дедом. Батыр любил вольную волю, как он говорил. Любил ощущать ветер в лицо и жалящие лучи солнца, или колючий и безжалостный мороз.

– Кочевой образ жизни у нас в крови, Лан. Это все наш дом. Не там, не в душных мегаполисах, шикарных особняках, вычурных гостиницах, а здесь. На свободе. Нет ничего мягче земли и травы и надежней неба над головой. Я научу тебя любить этот дом, внук.

И он учил. Рассказывал о звездах, показывал невидимые дороги, ориентиры… Только было все это много лет назад. И давно уже поросло мхом. Вначале ему казалось, что он знает куда идти. Он нес ее на себе вперед, видя, как бежит Лала, оглядываясь назад. И нет, Лала не собака и к жилью их вести не будет. Скорее наоборот – она уведет их как можно дальше от спасения.

Первый день казалось, что они выберутся и все это ерунда. Все это быстро закончится. Он сильный, он преодолеет. Но отсутствие воды и еды… особенно воды…

– Главное, выйти к ближайшей деревне.

– Мы выйдем. Ты нас выведешь.

Ее вера в него. Какая-то непоколебимо упрямая, какая-то суеверно страшная, внушающая ему самому полную убежденность, что он сможет. Что не может не оправдать ее надежд.

Вера… Как же он ошибался, когда сказал, что это имя ей не подходит. Она и есть олицетворение веры. И если бы не она… он бы давно сломался.

На второй день жара стала непереносимой. Они пили по глотку в час, экономя воду, как только возможно. Пока Хан шел, он нес Ангаахай на своей спине, и ее лицо было подставлено лучам беспощадного солнца. Она терпела. Не жаловалась. Он пытался хоть как-то изогнуться, чтоб спрятать ее, но это не представлялось возможным… Его маленькая сильная птичка расплакалась ближе к вечеру. Очень тихо, почти неслышно. Он скорее угадал, чем услышал.

– Что случилось? Что-то болит? Ангаахай!

– Ничего. Ничего. Поспи…ты устал и нес меня весь день.

– Говори!

– Не могу…я не могу.

– Почему?

– Мне стыдно.

– Хочешь в туалет?

Молчит. Глупая, стеснительная девчонка.

– Серьезно. Стесняешься меня… плевать на все. Не думай ни о чем. Это так же естественно, как дышать, и самое главное сейчас выйти отсюда.

– Я не могу… это ужасно. Ты всегда будешь это помнить, об этом и о том, как я выглядела… о моих волосах.

– О Боги, женщина! Ты реально думаешь об этом сейчас?

Он рассмеялся, чтобы ее поддержать, но от бессильной ярости невольно сжал кулаки. Только от одной мысли о том, как сейчас страдает его маленькая лебедь, хотелось сжечь суку Албасту живьем. Ничего. Они выйдут отсюда. Совсем скоро. Он помнил, что говорил ему о звёздах дед, и придерживался маршрута. Был уверен, что еще часов пять – шесть, и они увидят первую деревню… Но он просчитался. Они не вышли к деревне ни через шесть часов, ни через десять.

– Скоро, маленькая, скоро. Мы близко. Я знаю.

 Скорее себе, чем ей.

– Ничего. Я пока посплю.

– Поспи.

Ближе к вечеру второго дня она стала засыпать все чаще. И он знал почему. Ее изматывает голод и жажда. Она не привыкла к такому. Жизнь не учила ее выживать. Зато сам Хан мог голодать неделями. Ему хватит и сил, и физических ресурсов. Он знал, что Ангаахай сейчас в ужасном состоянии. Ее лицо обгорело на солнце, наверняка потрескались губы, и слезятся глаза. Ночью он находил ее руку и держал до самого утра, чтобы быть уверенным, что с ней все в порядке, что она жива.

Лала давно убежала, уже не сопровождала их. Когда на утро четвертого дня они вместо дороги вышли к огромному холму, поросшему засохшей травой, Тамерлан взревел и упал на колени… Она не издала ни звука. Сжал пальцы, они слегка сжались в ответ.

Поставил флягу на землю, лег на бок, так, чтобы она могла захватить ее зубами и допить последние капли. Вот и все. Теперь у них нет и воды тоже. И встать нет сил.

– Ангаахай…

Молчит. Какая-то невесомая совершенно. Ему кажется, что она не дышит, и он с ужасом орет:

– Ангаахай!

– Я… я уснула.

– Расскажи мне… расскажи мне о нем.

– О ком? – голос едва слышен, и у него все щемит внутри, когда ее слова еле доносятся до ушей.

– О нашем сыне. Расскажи, какой он. Нарисуй его мне.

– Он красивый.

– Так все матери говорят… моя говорила, что я самый великолепный мальчик на свете.

– Так и есть… он самый великолепный. У него… твои глаза. Все твое. Маленькая копия.

Думать о том, что дети могут оказаться в лапах красногубой, он не хотел. Скорее всего, она блефует, иначе уже давно бы использовала этот козырь.

– Почему ты назвала его Тамерлан?

– Потому что нет имени красивее твоего. И нет имени, более подходящего твоему сыну.

Сын. Он долго запрещал себе погружаться в мысли о нем, запрещал надеяться и любить. Потому что в любой момент аномалии могли проявиться, и он боялся спросить… боялся задать ни этот вопрос.

– Он…он…нормальный?

– Он более чем нормальный. Ножки, ручки, зубки.

Закрыл глаза. Вопреки всем прогнозам врачей… Но он ей верил. Кому верить, если не его лебедю.

Вдалеке послышался хруст веток, и Хан приподнял голову. Выпрямился, сел.

Если это койоты, то им несдобровать со связанными руками. Но вместо стайки мелких тварей увидел горящий взгляд зеленых глаз, и внутри все похолодело – Лала вернулась. Голодная, измотанная Лала. И сейчас они оба для нее уже не бывшие хозяева… а сырое и сочное мясо.

Если подмять Ангаахай под себя, то тигрица первым растерзает его… а Ангаахай получит отсрочку. Сытая Лала не тронет ее. И возможно… если кошка будет особо кровожадной, Лебедю удастся высвободиться от веревок.

Возможно, это и есть спасение… Для нее.

Развернулся со мной вместе лицом к тигрице, а я кричу, бьюсь изо всех сил, чтоб не смел подставляться, не смел отдавать себя ей. Ощущая спиной его напряженную спину, настолько сильную, что мне казалось иногда, что она каменная. И не страшно с ним рядом ничего. Умирать не страшно, идти не страшно. Он меня часами нес на себе, пригнется и идет, босыми ногами, сбитыми в кровь. Мне только небо видно, как кружится вверху, как вороны над нами летают. Зловеще, страшно, дико. Кажется, спустятся и глаза нам повыклевывают. Иногда солнце так жжет, слепит, что у меня слезы по щекам беспрерывно текут, и от соли щиплет лицо обожжённое. Ночью лежим, и я стараюсь не стонать, чтоб он не рычал от бессилия, не выл, стиснув зубы. Не хочу боль ему причинять. И так столько боли вынес… никому столько не дано. Мне было жутко думать о том, что эта тварь с ним делала все это время, о том, сколько новых и жутких шрамов на его теле будут еще долго напоминать ему о том кошмаре, который он пережил.

Всю дорогу о себе рассказывал. О детстве своем… о том, как мама его тигренком называла, как волосы в хвост завязывала красной лентой. Стричь долго не хотела. Любила его кудри перебирать буйные. Про отца рассказывал… про обоих нелюдей, тварей и о деде с ненавистью. Чувствуется и любовь, и презрение зашкаливают.

– Он никого не любил. Всегда к себе отсылал, к нянькам. Мать никогда ему в глаза не смотрела. Только в пол, руку его целует и дрожит вся. Я тогда думал, что так и надо, что дед просто главный в семье, и мама проявляет к нему уважение. Но нет. Она его смертельно боялась. Потому что не защитил ее, отдал на растерзание, казнил собственными руками. Когда понял это – ушел. Ни черта мне от него не надо было. Я сам хотел. Без его фамилии, помощи и без его золота.

– Прости его… нельзя со злостью жить, нельзя в себе ее растить. Она изнутри сожрет. Мне так мама Света говорила. Ненависть разрушает.

– Нельзя прощать. Есть поступки, которые шрамами на душе отбиваются, и как хочешь простить – болью адской отдают.

– Если простишь, и боль утихнет. Жить без ненависти – это свобода!

– Суку, которая нас на смерть обрекла, тоже простить?

– Да… простить и забыть о ней. Домой вернемся, а там наш сын… и дочь ждет.

– Сына и дочь эта тварь похитила. И когда мы дойдем – первое, что я сделаю – поеду искать эту мразь и моих детей.

Я не хотела в это верить. Не хотела думать о том, что с ними что-то случилось. У меня бы тогда никаких сил не осталось дальше дышать. Они с Зимбагой. Она должна была их спасти. Она же их любит и меня, и Хана.

Потом все сложнее терпеть стало. От голода живот жгло раскаленным железом, и горло саднило до беспрерывного кашля от жажды. Я уже не потела на солнце. Я поджаривалась на сухую.

– Тамерлан… если я не дойду домой, пообещай, что деда простишь ради меня. Пообещай мне… Не хочу, чтоб ты мстил, не хочу, чтоб дети в ненависти жили, чтоб знали жажду мести уже с детства. Обычными хочу, чтоб были, счастливыми. Пообещай мне!

– Молчать! Дойдешь, я сказал! Слышала меня? Только попробуй не дойти, я тебя с того света достану, поняла? За тобой пойду туда! Одну не отпущу! Обоих убьешь. Терпи и не смей говорить свое проклятое «если». Нет «если»!  Ни черта обещать не стану! Это ты поклянись, что не посмеешь меня бросить! Клянись, Ангаахай!

– Клянусь! Не брошу тебя! Клянусь, любимый!

 Остановился, застыл. Дрожит весь.

– Никто так не называл…

– Я буду.

– Будь! Не смей не быть!

– Буду!

– Нет никого кроме тебя. Слышишь? Никого, в этом гребаном мире у меня нет! Ты и дети! Никого из нас не будет… без тебя! Все на тебе держится…. и я тоже!

Я держалась. Я словно воскресла и восстала из пепла. Держалась руками за раскаленный воздух. Меня ведет от голода, от жажды. Перед глазами все плывет, теряется. И, кажется, я стою среди степи, и она не высохшая от солнца, а цветет травой изумрудной, птицы взмывают вверх и падают обратно в сочные стебли, слышен стрекот кузнечиков.

И это не степь, а поле наше родное, поросшее колосьями длинными. Проведешь рукой, и волнами идет, как море золотое, и вдалеке силуэт женский ко мне приближается. Я знаю, кто это, машу ей руками. Это мама Света. Такая, как я ее маленькой помнила. Волосы на макушке собраны в пучок, на лице легкий макияж, и платье ее любимое с маками развевается на теплом весеннем ветру.

– Мамаааа! – кричу и машу ей снова руками. – Мамаааа, а у меня сын родился! Слышишь? Мам!

– Знаю.

И ко мне идет. Приближается. На душе хорошо так, светло и спокойно. Я к ней руки тяну, а она вдруг головой отрицательно качает.

– Нет!

– Почему? Обнять тебя хочу! К тебе хочу, мамааа!

– Нельзя ко мне. Рано еще. К сыну иди.

И тает… исчезает. Растворяется среди колосьев.

– Маааа.. – за ней по горячей земле, чтобы догнать, чтобы тронуть руками. Она же так близко была. Я же могла ощутить ее запах, дотронуться до ее кожи, нюхать волосы и кожу, пахнущую лавандовым тальком и мылом.

Ноги жечь трава начинает, пятки жалить. Голову опустила, а там вместо земли угли, они тлеют, и прожилки огненные просвечиваются. Дымом не воняет, но жарко до безумия, и впереди пылает огонь. И вдруг там. Среди языков пламени вижу Эрдэнэ с Ланом на руках. Нас стена огненная разделяет, и я в отчаянии мечусь туда-сюда, в диком желании броситься к ним, преодолеть стену.

В огонь ступила и от боли закричала, а потом ощутила, как все тело льдом обдало, и глаза распахнула.

– Вот так, девочка. Вот таааак! Вода! Чувствуешь? Это вода! Просыпайся! Не смей спать!

Срывающийся голос Хана не дает снова провалиться в марево, и я глотаю жадными глотками холодную воду, и плевать, что она отдает тиной, на все плевать. Влага смягчает горло, просачивается в пересохшие вены.

Ворох брызг, и я вижу, как Лала плещется в водоеме, фыркает и трясет огромной головой.

– Лалаааа….

– Да, малышка привела нас к воде и притащила тушу дикого кабана.

Я закричала. Громко надрывно. От радости и от облегчения. Нет преданней животных. Они несоизмеримо лучше нас, людей. Благодарней, самоотверженней, чище и светлее. Стало стыдно от своих мыслей… в которых Лала раздирала Хана на части.

Мы вылезли на берег. Мокрые, счастливые. Потом Хан раздирал для нас сырое мясо, и мы жадно, по-звериному ели его таким. Оно казалось нам вкуснее самых изысканных блюд.

– Не ешь много, Ангаахай. Остановись. Нельзя сразу. По кусочку. Утром еще съедим.

Я кивала и сосала косточку, блаженно закрыв глаза и благодаря Бога за это спасение.

– Утром постараюсь снять с нас веревки. Возле воды должно что-то быть. Коряги или камни.

Лала отряхнулась от воды и каталась по траве, высушивая мокрую шерсть. Потом легла невдалеке, обгладывая ногу кабана. В сытом желудке довольно урчало, и я закрыла глаза, чувствуя, как снова засыпаю. Хан лег животом на землю, давая мне распластаться у него на спине, вытянуть затекшие ноги. Про руки я вообще старалась не думать. Я их плохо чувствовала. Веревка растерла кожу до ран и при малейшем движении обжигала болью.

– Когда-то мама рассказывала мне легенду… я совсем забыл о ней… а потом, когда увидел тебя впервые, то вспомнил. И воспротивился одной мысли об этом.

Тихий голос хана убаюкивал и в то же время вырывал меня из сна.

– Какую легенду?

– О девушке-Лебеди.

– Расскажи…

– Из меня плохой рассказчик. Я ее почти не помню.

– Расскажи… хочу уснуть под звук твоего голоса.

– Однажды у берега озера Байкал, вблизи Ойхона и реки Баргажин старик Хурынхан жил со своими сыновьями. Как-то Хоридай Мэргэн гулял по берегу Байкала. И вдруг увидел, как прилетели на берег лебеди белокрылые и превратились в прекрасных девушек. Плескались в священных водах небесные девы, умывая свои божественные тела. Хоридай Мэргэн был очарован их неземной красотой, тайком прокрался и спрятал одежды одной из них. Искупавшись, девушки стали одеваться и обратились снова в лебедей. Но одна, самая красивая, не смогла найти своих одежд. Лебеди кружились над ней, звали ее, но тщетно, ей суждено было остаться на земле. Хоридай Мэргэн взял ее в жены. Она родила ему 11 сыновей, и когда шила дэгэли для детей, сказала мужу Хоридай Мэргэну: "Я хочу вернуться на свою родину. Скучаю по моим сестрам. У тебя есть сыновья, и они выросли. Теперь ты не будешь уставать от повседневной заботы." Но Хоридай Мэргэн отказал ей. Он слишком сильно ее любил.

На другой день жена сказала ему, что хочет хоть один раз надеть свою одежду лебедя. Дверь была закрыта, а Хоридай Мэргэн сидел возле своей жены. Он решил, что успеет ее поймать, если она захочет улететь, и отдал ей ее одежду. Но жена мгновенно обернулась птицей и улетела через тооно юрты. *1

Я всегда боялся, что ты улетишь… если я дам тебе свободу. Боялся потерять тебя. Нет более страшных и крепких веревок чем те, которые сам на себя повязал.

– Мне не нужна свобода… я ни по кому не тоскую кроме тебя, Эрдэнэ и нашего сына.

– Нужно было пройти через ад, чтобы я в это поверил.

Он никогда раньше не говорил ничего подобного, никогда не открывался передо мной вот так, как сейчас.  Словно озвучивая свои страхи и обнажая ранимую душу.

Все утро мы искали камни или ветки, и я… мне было страшно, что мы их найдем. Он освободит наши руки и… посмотрит на меня. И все. И сказка о лебеде закончится.

– Нам нужно выйти к людям. Один я быстрее найду деревню. Еще нескольких дней под лучами солнца ты не выдержишь. А воду нам негде будет набрать.

– Нееет… нет. Я не хочу оставаться без тебя. Мы дойдем. Вот увидишь. Я сильная. Я все выдержу.

– Я слабый, Ангаахай. Я не вынесу понимания того, что эти лучи тебя убивают. Смотри… Черт.

Мы увидели обломок лодки. Она, наверное, была привязана когда-то на берегу к колышку, но потом разбилась, и остались лишь обломки, телепающиеся на остром штыре.

– Твою ж мать.

Я знала, о чем он подумал. О том, что поранит меня, если попытается перерезать веревку.

– Ничего. Все заживет. Давай сделаем это.

– Я буду останавливаться.

Это было не просто больно, а адски больно. Между наших ноющих, израненных рук протискивался толстый, ржавый, острый штырь, и когда Хан двигал нашими руками, чтобы поддеть веревку, он впивался то в мою ладонь, то в его. Я старалась не кричать, не плакать, но я просто человек и не могла сдержать всхлипов. Каждый раз, когда он это слышал, то останавливался и ревел сквозь стиснутые зубы.

– Потерпи… еще немного. Совсем чуть-чуть.

Мне уже не верилось, что когда-то этот человек не был способен ни на что, кроме жестокости и циничности.

– Расскажи мне, как наш сын появился на свет. Расскажи мне о первых днях его жизни.

И я говорила, зажмурившись, стараясь представлять только личико маленького Тамерлана и не думать о рвущем плоть штыре. Пока вдруг не ощутила, как по рукам кругами разошлись колючие, болезненные мурашки, и мы разъединились.

Ощутила, как руки Хана легли мне на плечи, и закрылась от него окровавленными ладонями, спряталась, чтоб не смотрел, чтоб не видел.

– Нееет! – закричала, когда он попытался развернуть меня к себе. И пальцы ослабили хватку. Ощутила, как горячи, пересохшие губы коснулись моего затылка, мягко, осторожно прошлись дорожкой вбок к мочке уха, вызывая дрожь во всем теле и истому счастья. Когда вдруг снова жить хочется, когда от голода по его прикосновениям иссохлась душа.

– Нет ничего, что могло бы испортить твой образ в моих глазах. – целует ежик волос. Поднимаясь выше к голове. Медленно повернул к себе, осыпал поцелуями мои руки, пытаясь отнять их от лица.

– Красивая… всегда красивая для меня. Они отрастут и будут еще прекрасней. Вот увидишь.

Убирает одну руку, потом другую, и я закрываю глаза, чтоб не видеть, как изменится выражение его лица. Вдруг там промелькнет разочарование, страх. Солнце меня не пощадило. Моя кожа красная, потрескавшаяся, шелушащаяся. Везде. На голове тоже.

– Красивая… безумно красивая. Как же я скучал по тебе.

И со стоном прижимается губами к моим губам.

Осторожно, едва касаясь, чтобы не причинить боль.

 Мелкими прикосновениями целует каждый миллиметр моих губ. Верхней, нижней, проводит по ним шершавым языком.

– Посмотри на меня. По глазам твоим скучал. Увидеть их хочу. Посмотри.

И я поднимаю веки, чтобы отчаянно застонать ему в унисон. Обгоревшее лицо, потрескавшаяся кожа, блестящие лихорадочным блеском глаза и… да. Он прав. Для меня невероятно красив. Каждая черточка, каждый шрам, каждая шелушащаяся корочка. Все мое. Все родное и до боли любимое. Все зацеловать, залюбить, заласкать, унять боль.

Переплел свои сбитые пальцы с моими и прижался лбом к моему лбу. То-то мягкое и холодное ткнулось нам в щеки, и мы обернулись – Лала, ласкаясь, урчала и терлась о нас своей большой головой. Оставалось самое малое – всего то пройти несколько километров и найти ближайшую деревню. Это значило – остаться без воды на несколько дней. Флягу мы уже давно потеряли.