Глава 19

Я прощалась с тобой, умирала.

В беспросветной тоске замерзала...

Хоронила любовь, убивала

Но она, как всегда, воскресала...

Я прощалась с тобой... В промежутках,

Проклиная ночные минуты...

И одна...в тишине...так жутко

Каждый раз...навсегда...как будто.

Я прощалась с тобой так долго,

Прикасаясь к следам и меткам

Собирая секунд осколки...

В добровольной, незапертой клетке.

Я прощалась с тобой и ждала

Каждый день, каждый миг...так жадно...

Я беззвучно звала... и знала...

Ты вернешься ко мне...всегда... обратно...

© Ульяна Соболева

Он отнес меня к воде. Нагревшаяся за день она была теплой, как парное молоко, и мои обожжённые солнцем ноги переставали зудеть от касавшейся ее мягкой влаги. Мы смывали друг с друга грязь, кровь, песок и землю, смывали запах клетки и плена, запах слез и боли, запах крови и тлена. Еще там, на берегу, когда Тамерлан снимал с меня грязное, вонючее платье, я боялась смотреть ему в глаза, я смотрела куда-то вниз, позволяя осторожно стянуть прилипшую к телу ткань, оставшись совершенно голой, беззащитной, словно с меня сняли кожу. Только он умел смотреть так, что вся неуверенность в себе, весь страх начинали испаряться, растворяться в его глазах. Уродство не может разжигать такой огонь в мужском взгляде.

– Красоту не испортить ничем, – шепчут его губы, – ничем, слышишь? Ты совершенная, идеальна… моя Ангаахай.

И этот голос залечивает все раны, латает дыры в сердце, в душе, а те, что остались на теле, кажутся теперь такой мелочью. Все поправимо, когда мы вместе. Все целостно и правильно.

Потом я так же снимала с него порванную футболку и пропитанные кровью и грязью джинсы. Когда смотрела на его ступни, ужасалась. Они были покрыты ранами и волдырями. Порезаны и исколоты. Столько времени он шел и нес меня… мой родной.

Нет, любовь не рождается мгновенно, не рождается в сладких стонах на постели, не рождается в счастье. Она рождается в муках, как и долгожданный ребенок, она рождается в страданиях и боли, чтобы расцвести и заполнить все твое существо собой, затопить чистым, незамутненным, абсолютным восторгом и осознанием. Я ЛЮБЛЮ.

Люблю не тогда, когда хорошо, люблю не тогда, когда светит солнце, а люблю вот такого грязного, измученного, исхудавшего, с заросшим лицом, глубоко ввалившимися глазами, пересохшими губами, со шрамами, порезами и кровоподтеками. И ни в одно из наших мгновений я не любила его сильнее, чем сейчас. Посреди вот этого хаоса, посреди голода, грязи и неизвестности, посреди полной антисанитарии, и нет ничего прекрасней именно этих мгновений, и ни разу раньше я не была так счастлива, как сейчас.

Подняла голову и встретилась с ним взглядом. Увидела сухой блеск безумия в темных зрачках. Дикий взгляд, пронизанный голодом. И меня в ответ пронизывает осознанием, как безумно, как сильно я нуждаюсь в этом мужчине. Как меня окутывает тоской, с каким отчаянным и болезненным наслаждением я вдыхаю запах его тела, его потной кожи.

– Зачем…зачем пошла за мной, сумасшедшая птица?

«Ты будешь звать меня Хан, Птичка!» – напоминанием по венам, вызывая дрожь во всем теле. Как много пройдено от того мига до этого. Как ненавистно было это слово «птичка», и как оно любимо мною сейчас.

Этот акцент, как звучит мое имя его голосом именно по-русски, как неправильно произносит слова, и от этого они еще дороже сердцу. С его особой манерой говорить.

Гладит ладонью мое лицо, размазывая капли воды, лаская, смывая пыль и грязь. И я ощущаю, как ускоряется биение моего сердца, как оно ударяется о ребра, бьется раненой бабочкой.

– Потому что не могла иначе, потому что чувствовала, что ты жив, и я должна найти тебя. Мне казалось, что каждое мгновение моей жизни без твоего присутствия в ней не стоит и копейки. Казалось, что больше ни секунды не смогу вытерпеть разлуку.

Не удержалась и обхватила его грубое лицо двумя руками. Борода колет ладони, а глаза с большими и темными кругами под ними кажутся непроницаемо черными. Смотрю в них, и меня затягивает все глубже. И весь мир вокруг начинает исчезать, растворяться там, в его зрачках. Мне хочется, чтобы все это прекратилось. Наши скитания, наши поиски истины и понимания, насколько мы оба настоящие друг для друга. Хочется оказаться дома, спать в его объятиях ночью, просыпаться вместе с ним рано утром и провожать взглядом на тренировку. Хочу, чтобы он произнес вслух имя нашего сына, хочу… боже, как много и как ничтожно мало я хочу. Просто жить. С ним.

Перехватил мои руки и прижался губами к моим ладоням, покрывая поцелуями едва затянувшуюся рану от того штыря, целуя мои запястья, локти, предплечья, сжимая мой затылок всей пятерней и привлекая к себе. Он дрожит, и я дрожу вместе с ним, особенно когда его колючая бородатая щека касается моей щеки, трется об нее с грубой, звериной нежностью. И меня затапливает счастьем. Оно вкрадчивое, маленькое, испуганное и осторожное трепыхается в венах. И я вдруг осознаю, что впервые я счастлива рядом с ним. Вот так вот. В ужасном водоеме, черт знает где, вне цивилизации, без еды, без нормальной одежды и с мизерной надеждой выжить.

Мне нравится трогать его лицо, мощную шею, его волевой подбородок, широкие скулы, трогать его чувственные губы, ощущая шелушащуюся поверхность. Потянулась вперед и коснулась их своими израненными губами. Как же болезненно сладко ощущать это прикосновение, как заново оживать. Касаться кончиком языка, очерчивая четкий, слегка неправильный контур, пока, вдруг не услышав его стон, не застонать в ответ и не слиться этими иссохшимися губами в поцелуе.

– Останови меня, – шепчет жарко на ухо, оставляя влажные следы от жадного рта, – оттолкни, если не хочешь…. если больно.

– Хочу! – ероша непослушные волосы, впиваясь в них скрюченными холодными пальцами. – Безумно хочу тебя! Не останавливайся! Напомни мне, что мы живы!

Как же осторожно он касается меня, никогда раньше так не касался, а сейчас ладонь накрывает мою грудь, и меня дергает, как от удара током, от соприкосновения чувствительного соска с шершавой кожей. Со стоном чуть прогнулась, чтобы касаться сильнее, чтобы тереться о нее изголодавшейся плотью.

И не только ею. Все внутри меня стонет и воет от голода. Мне кажется, по нему изголодалась каждая молекула моего существа. Я вся соткана из сплошного голода, который обжигает меня изнутри, который страшнее обычной жажды, страшнее холода, жары и всего, что может обрушиться на человека. Мой голод по нему.

– Мне хорошо…, – скромно опуская взгляд и чувствуя, как краска приливает к щекам, и я слышу, как он усмехнулся, услышав наши слова. Они интимней любых других слов.

– Будет лучше, – обещает срывающимся голосом. И у меня все ноет и пульсирует от этого обещания. Любовь в самом эпицентре безнадежности, на краю встречи со смертью.

Привыкшая к его напору, к дикой агрессивности я оглушена этими нежными и сладкими ласками. Словно он изучает мое тело снова. Как невозможно осторожно касается груди, обводя указательным пальцем окаменевшие соски, сжимает указательным и большим пальцем, перекатывая, сдавливая самые кончики, и на подушки его пальцев выступает капля молока, вызывая во мне адскую дрожь и жалобные стоны в его ласкающие губы, в его извивающийся медленными толчками язык, сплетающийся с моим языком.

Зачерпнул воды и облил мое тело, и каждая капля скатилась по разгоряченной коже, оставляя после себя горящие следы, и он слизывает эти, оставляя другие, чтобы пылали, жгли, просачивались в вены, врастали в мясо.

Ощутила горячие губы на своей груди, и истомой пронизало все тело, выгнуло назад, заставляя впиться руками в его волосы, притянуть, заставить впиться сильнее. Язык Хана трепещет на самом кончике сосков, зубы царапают, прикусывают.

– Не могу больше… – жалобно простонать и сдавить его запястья. – Я больше не могу терпеть, прошу, умоляю.

И он знает это, я вижу в горящем взгляде, в дрожащих губах, в стиснутых челюстях.

– Можешь, – приподнял за ягодицы так, чтоб в воде обхватила его бедра ногами, чувствуя, как по животу скользнул вздыбленный, твердый член, – ты даже не представляешь, как много ты можешь.

Ладони ласкают спину в воде, опускаясь ниже, к ягодицам, проникая между ними, проводя пальцами по складкам лона. С воплем выгибаюсь назад, закатывая глаза, с надеждой, что сейчас эти пальцы дадут мне то, что он обещал, а они лишь растирают плоть, скользят у самого входа, дразнят, то чуть проникая внутрь, то выскальзывая наружу, не касаясь зудящего узелка.

Меня начинает трясти от дикого возбуждения. Опьяненная, совершенно растерянная, ни о чем уже не могу думать, только о его пальцах на моей плоти. Какое бледное у него лицо, какие острые и резкие черты, словно искажённые в мучительной пытке, и глаза горят дикостью. Как же он сдерживается и старается быть нежным со мной. Как будто в черных зрачках беснуются все демоны ада, и они бы хотели разодрать меня на куски… но потом. Не сейчас и не здесь.

Как же сильно твердеет низ живота, словно сжимается судорогой.

– Пожалуйста, – жалобно со слезами, доведенная до отчаяния ожиданием.

– Сейчас будет хорошо… – как же сладко звучит это обещание, касаясь пальцами пульсирующего в ожидании клитора, сдавливая его одним сильным движением и срывая меня в бездну. Растирая мощно, быстро, уверенно. Впилась двумя руками ему в волосы, закрывая глаза, содрогаясь всем телом, выгибаясь, хватая воздух широко открытым ртом, быстро выдыхая, выдыхая, выдыхая, чтобы вдохнуть уже криком, содрогаясь в оргазме, прижав его голову к своей груди, сдавливая бедрами его бедра, и тут же ощутить, как насадил меня на себя вот такую вот извивающуюся, стонущую, сжимающуюся в спазмах наслаждения. Задыхаясь, впиваюсь в его губы своими дрожащими губами. Он внутри меня, и мое тело все еще сокращается, сжимая его член ритмично и сильно. Наполненная до краев, ослепленная нереальностью и обрушившимся удовольствием, как бальзамом для уставшего, истерзанного тела.

С сумасшедшей страстью смотрю на его лицо, в его глаза и хочу, чтобы и ему было хорошо, чтобы он кричал для меня, стонал мне в губы. Пусть скажет мое имя…

Но вместо этого он приподнимает меня и насаживает на себя дьявольски медленно, облизывая мою шею, выдыхая в нее раскаленным дыханием.

– Тебе хорошо? – шепотом на ухо, кусая за мягкую мочку, ощущая, как в ответ дёрнулся внутри член, разбух еще сильнее.

– Пи**ец как хорошо…птичка. – сквозь стиснутые зубы.

Его нежная грубость сводит с ума, заставляет взвиться от накатывающей волны возбуждения, и я, впиваясь в его плечи, приподнимаюсь, чтобы насадиться самой, но он сдавливает мою талию, обездвиживая, не давая пошевелиться. Смотрит исподлобья. Уже похожий на себя, возбужденный и дрожащий от похоти дьявол.

– Нееет…иначе я взорвусь.

Хрипло, обреченно.

– Взорвись, – шепотом в его шею, не выдерживая и кусая кожу, зажимая зубами и наслаждаясь вкусом во рту.

– Позже.

– Сейчас, – нагло, двигая ягодицами. Сдавил сильно за талию.

– Хочу…чтоб не кончалось…слышишь? Не кончалось…Бл********дь!

 И сорвался, быстрыми зверскими толчками. Сильнее, сильнее, сильнее. С такой скоростью, что меня всю трясет от этого напора. А он насаживает меня на себя с диким ревом, с громким воплем на одной ноте, пока не затрясся, сдавливая обеими руками, закатив глаза в кайфе, изливаясь внутри горячими струями, пульсируя, вбиваясь сильнее и глубже. И меня уносит следом за ним острой и резкой вспышкой экстаза. Пронизало все тело. Вспороло прохладную от воды кожу, но горящую изнутри.

И он не прекращает двигаться. Продлевая нашу агонию, проталкивая ее внутрь меня, срастаясь со мной в одно целое.

***

Потом мы лежим голые у костра, который с грязными руганями разжигал мой муж первобытными методами, и, когда я смеялась, ругался и на меня, пока наконец не появились первые искры, и он не раздул пламя, разложив возле него одежду, и не улегся, пристраивая меня сверху на себе, чтобы мое обожжённое тело не касалось земли. За костром умостилась Лала, она сушила свою полосатую шерсть и щурилась довольная.

Мы не спали. Мы говорили всю ночь. Еще никогда столько не разговаривали за всю нашу совместную жизнь, и я чувствовала, как руки Хана гладят мою спину, мою голову с очень коротким ежиком волос.

– Не уходи! Давай пойдем вместе. Мне уже лучше. Я отдохнула, я не голодна и выдержу дорогу.

– Нет! Тебя лихорадит, и ты еле на ногах держишься. Я быстрее дойду один. Мне будет спокойней. С тобой останется Лала.

– Я боюсь оставаться одна!

– Я вернусь очень быстро. Мы немного заблудились, но теперь я знаю, куда идти.

– Хорошо. Я буду ждать.

– Никуда не уходи, слышишь? Иначе я не смогу найти тебя.

– Не уйду.

Он одевался в просохшую одежду, а я заматывала ему ноги обрывками ткани с подола своего платья, приматывая кору деревьев к ступням, чтобы немного смягчить трение о сухую траву. Перед тем как уйти, Тамерлан вдруг резко наклонился ко мне.

– Я люблю тебя, Вера. Теперь я знаю, что твое имя – это и есть вся ты…

Слезы выступили на глазах стремительно быстро, я не смогла сдержать их и рывком обняла его за шею.

– Нет… я Ангаахай, твоя птица, твоя…

– Моя птица, мои крылья. – шептал и целовал мою шею. – Надо идти. До ближайшей деревни сутки или чуть больше. Если там будет транспорт, то через два дня я вернусь за тобой.

Самое трудное – это ждать. Каждая минута кажется столетием. И только после его ухода я ощущаю, насколько на самом деле я истощена. Мои ноги так же сбиты в кровь, мои руки изранены. Моя кожа вспухла в отдельных местах волдырями, и прикоснуться к ней невозможно. Ее стягивает и жжет. И он прав – меня лихорадит. Почувствовав, как я дрожу, Лала пришла ко мне и легла рядом, а я зарылась в ее шерсть руками и начала согреваться.

Прошли сутки. Я с трудом доходила до воды, мочила распухшие ноги, ненадолго становилось легче, капала водой на лицо, на кожу головы. Оборвала еще кусок тряпки с подола и обмотала голову, соорудив какое-то подобие тюрбана. Кусты возле реки укрыли меня от жары, но она уже шла на спад, а вдалеке небо пронизывали зигзаги молний.

Я долго не могла уснуть, лежала на боку Лалы и смотрела на небо, которое постепенно затягивало тучами, становилось прохладно. Как вдруг Лала повела ушами, вскочила на четыре лапы, постояла какое-то время и умчалась в темноту.

И вот именно сейчас стало по-настоящему страшно. Я сидела на земле, озираясь по сторонам, прислушиваясь к темноте, к каждому шороху.

Снова хотелось есть, и урчало в животе. Но хотя бы не мучила жажда. Силы не возвращались, и я чувствовала себя опустошенной и разбитой. Сидела, прислонившись к дереву, и смотрела в темноту, то закрывая глаза, то открывая.

Едва засыпала, мне снились кошмары. Снилась Албаста с церберами на цепЯх, снилось, что она нас нашла.

Проснулась от рокочущего звука и от того, что кто-то тащит меня за платье.

Открыла глаза и увидела Лалу, она топталась на месте, бежала вперед и снова возвращалась. Словно звала меня куда-то. Нервничала, металась.

– Что? Что случилось?

Снова тянет за платье. А я помню, как Хан говорит мне не уходить, что, если уйду, не сможет меня найти. Но она тянет, скулит, настойчиво и иногда грозно. Пока я все же не иду за ней, едва переступая израненными ногами. Чувствуя, как кружится от слабости голова.

Она куда-то меня ведет и даже пытается подгонять, толкает мордой в поясницу, тянет за юбку.

Вдалеке на траве виднеется силуэт человека. Он лежит, раскинув ноги. И силы сами наполняют тело, они берутся из каких-то резервов подсознания. Я бегу вперед, бегу, с отчаянием узнавая в силуэте своего мужа.

Рухнула рядом на колени и с расширенными глазами смотрю на его бледное лицо, на опущенные синеватые веки. Он не шевелится… и рядом в траве валяется блестящая черная змея.

Я закричала так громко, что, кажется, содрогнулась земля и затрепетала трава. Он словно услышал меня и едва заметно пошевелился, дрогнули веки.

– Птичка…надо…надо убрать яд… – едва шевеля губами.

Дальше помню, как искала место укуса, как отсасывала яд, как плевалась им и снова отсасывала. Никто не учил… так было написано в книгах. Потом сильно связала ногу на бедре. Вот и все… как идти дальше? У меня не хватит сил его нести, не хватит сил даже тянуть.

Вдалеке раздались раскаты грома. Вот-вот начнется ливень.