Глава 20

... Среди отвратительных человеческих остовов нашли два скелета, из которых один, казалось, сжимал другой в своих объятиях. Один скелет был женский, сохранивший на себе еще кое-какие обрывки некогда белой одежды... Другой скелет, крепко обнимавший первый, был скелет мужчины. Заметили, что спинной хребет его был искривлен, голова глубоко сидела между лопаток, одна нога была короче другой. Но его шейные позвонки оказались целыми, из чего явствовало, что он не был повешен. Когда его захотели отделить от скелета, который он обнимал, он рассыпался прахом.

(с) Виктор Гюго. Собор Парижской Богоматери 

– Надо…надо вырезать кожу, – выныривая из обморочного сна, хрипел Хан.

– Нет ножа, любимый, нет…

Рада, что пришел в себя, окрыленная очередной глупой надеждой. Кроме нее больше ничего не осталось. И я цеплялась за нее изо всех сил. Как за единственную соломинку в океане необратимости.

– Откуси кожу.

– О Божееее, – захлебываясь слезами, отрицательно качая головой. Как? Как она может причинить ему такую боль адскую? Она же с ума сама сойдёт.

– Да…давай. Или тут меня закопаешь…а я…я домой хочу… сына хочу увидеть… у меня же есть сын… да?

То ли опять в бреду, то ли понимает, что говорит.

– Есть, любимый… у тебя есть сын.

– Тогда сделай это… Иначе…иначе…

Я знала, что будет иначе. Знала. Ему не нужно было мне говорить. И… и я это сделала. Потом завязывала рану обрывками мокрого платья, придавливая, останавливая кровь. Он стонал от боли, а я…мне казалось, что я сама превратилась в комок страданий и стонала вместе с ним.

Нет, он не жаловался, но я видела, как корчится посеревшее лицо, как вздрагивает и сильно вытягивает укушенную ногу. Ад подкрадывался к нам и обрушился на него приступами тошноты, бреда, испариной и лихорадкой. Тамерлан тяжело дышал, метался на траве, выгибался и что-то кричал. Даже когда прекращался дождь, с него ручьями бежал пот, катился по лицу, по телу, он весь был невыносимо холодным, и сердце билось едва слышно. Весь покрытый темно-вишневыми точками кровоизлияний, он походил на мертвеца, и я умирала вместе с ним. Молилась то про себя, то громко во весь голос.

Потом лежала у него на груди. Нет слез, нет ничего кроме понимания, что мы с ним останемся здесь вдвоем навсегда. Под проливным дождем после сильнейшей жары, хлынувшим на нас какой-то дьявольской стеной. Я думала о том, что не оставлю его, о том, что мы врастем в землю, просочимся ручейками воды к корням деревьев. Вместе навсегда.

Я не знала, сколько времени он вот так проспал. Не знала, когда проклятая змея укусила его в ногу. Смотреть на нее было страшно.  Стопа сильно отекла, голень стала коричневатого цвета, и словно все вены на ней полопались. Жуткий узор сеткой протянулся к колену и охватывал бедро. Помню, как читала про укусы змей… помню, что времени у него нет. Вроде везти сразу в больницу надо, давать противоядие. Какая больница? Нам бы к людям выйти. Я пыталась его тянуть по траве, но не смогла пройти и несколько метров, упала сверху, рыдая от бессилия.

Он уже давно не открывал глаз, не кричал, не сдавливал мои руки, только дергался от судорог, пробегавших по телу. Это не может быть конец. Не отдам его. Никому не отдам. Пусть не смеют его забирать! Он еще сына не видел!

– Я искала тебя все это время. Где только не была, в какой уголок земли не заглянула. Я знала, что жив. Они могли говорить, что угодно, могли привозить мне чужое тело, могли хоронить пустые гробы и присылать выдержки из статей журналистов, пытаясь доказать, что тебя нет. Но я не верила. Где-то внутри меня жила эта уверенность, что ты дышишь со мной одним воздухом, и рано или поздно я смогу найти тебя. Не знаю, в какой момент ты стал смыслом моей жизни. Не знаю, когда я стала ощущать себя твоей частью. В какой-то момент я вдруг поняла, что ты и я… мы словно сплетенные корни, сросшиеся в одно целое.

Приподнялась, всматриваясь в его посеревшее неподвижное лицо. Меня накрыло волной ярости и отчаяния.

– Не так! Не здесь! После того, что я прошла, чтобы найти тебя! Почемуууу! Господи! – подняла искаженное лицо вверх, всматриваясь в небо. – Мамочка! Спасите его! Умоляю! Он ведь не нужен вам там! Ему рано… он сына еще не видел! Он любить меня не успел! Я хочу ему еще детей родить! Хочу жииииить! Мамаааа, защити, спаси нас! Верни его мне! Пусть случится чудо! Пусть посреди этой грязи, смерти и боли случится чудооо, пожалуйстаааа! – скрючилась, падая лицом в грязь, с воем, переходящим с сиплый стон. – Пожалуууйстааа. Прошуууу… никогда ни о чем не просила…. не забирайте его у меняяяяя… я только любить научилась… я не смогу без него самааа. Пусть чудо случится… пусть. Неужели их не бывает…неужели только тьма одна, только чернота? Во что верить тогда? Во чтоооо?

Но чуда не случилось, Хан затих совсем, и я легла рядом, не чувствуя холода, прижавшись к нему всем телом, сплетая пальцы с его пальцами. Прикрыла глаза.

И вдруг послышался рык Лалы. Она вскочила на лапы, и я приподняла голову. Лала бросилась вперед, скалясь и издавая громкий рык… а ей вторит ответный рокот. Мне ведь кажется…да?

Сквозь падающие капли дождя я вижу силуэты людей… Лала переступает мощными лапами. Но сил закричать нет. Но я слышу совсем другой крик, и меня начинает трясти от неверия, трясти всем телом.

– Верааааа! Они здесь! Слышите! Дядьки! Они здеееесь! Вера и папа! Здеееесь!

 Голосок Эрдэнэ перекрывает порывы ветра, перекрывает стук дождя, и она бежит ко мне, падает вниз, в грязь, обнимает меня за шею, и я не просто плачу, я ору, я надрывно ору.

– Чудооо! Вот оно чудо! Как так? Как здесь? Девочка моя маленькая! Откуда? Как нашла?

– Дядьки нашли. Они крутые!

– Дядьки? Какие дядьки?

Переводит взгляд на отца и лицо становится каменным.

– Живой…еще живой.

– Конечно, живой. Хан тот еще засранец. Скорпионское отродье!

 Послышался низкий мужской голос, и один из мужчин с длинными мокрыми волосами склонился над моим мужем, тронул ладонью лоб, опустил веки одно за другим.

– Если до сих пор не сдох, проживет еще до ста лет, как его дед. Чертов сукин сын, которого ни огонь, ни вода не берет.

Я не могла ничего говорить. У меня перехватило дыхание. Не думать, не слышать… пока не раздался детский плач. Он прорезал тишину и заглушил все остальные звуки. И с меня буквально ручьями потекло молоко.

– Лан…Лаааан! Сыночек!

Сильные руки одного из мужчин достали мальчика из перевязки и протянули мне. Выхватила кричащего малыша и, рыдая, покрыла его личико быстрыми поцелуями, задыхаясь, стоя на коленях, зарываясь лицом в мягкие волосики на макушке. Мой мальчик, мой сыыын. Другой рукой прижимая к себе Эрдэнэ, слыша сквозь слезы, как мужчины поднимают Хана, несут к машине. Как беснуется и рычит Лала, но успокаивается, когда слышит голос Эрдэнэ.

Звери помнят добро, в отличие от людей. Зверям не надо еще и еще. Им достаточно одного раза, чтобы навеки остаться преданными.

***

Нас везли в крытом фургоне, Лан присосался к моей груди, сдавливая ее ручонками, жадно, бешено глотая текущее ему в рот молоко, которое мое тело словно зарезервировало для него. Под голосок Эрдэнэ, которая взахлеб рассказывала обо всем. Я смотрела на бледное лицо своего мужа, слушая ее и чувствуя, как во мне умирает еще что-то светлое, как черствеет какая-то частичка души, верившая в верность, в преданность… Значит, враг был совсем рядом. Лютый враг, подлый, враг безжалостный и дикий. Зимбага, которую я так любила. Зимбага, которой верила, прислушивалась к советам и давала детей… та, кого Хан вытащил из ада и дал шанс на еще одну жизнь.

Когда Тамерлана отнесли в комнату, и им занялись врачи, я тяжело села на стул, уронила голову на руки. Облегчение не наступало. Да, нас нашли, да, мы в безопасности, но никто не дал мне гарантии, что мой муж выздоровеет. Я видела, как кололи иглами его вены, как ставили трубку в горло и надевали кислородную маску.

Маленький Лан уснул, и Эрдэнэ унесла его в другую комнату, а я осталась одна, наедине со своими страхами. Наедине сама с собой и пониманием, что как прежде уже никогда может не стать. Я слышала разговор врачей.

– Может быть полный паралич…

– Или частичный. Последствия самые разные.

– Может быть и летальный исход.

– Да, противоядие ввели, но не факт, что сыворотка спасет его.

Сдавила руки в кулаки, кусая губы. С нами этого не произойдет. Мы слишком много прошли, чтоб сейчас я… я осталась одна.

***

Выздоровление было долгим и мучительным. Братья привели какого-то шамана из дальней деревни, показали ему тело змеи, и тот заверил жестами, что с Ханом все будет в порядке.

Но несколько первых дней его мучали сильнейшие боли в ране, которая образовалась на месте укуса. Я дежурила возле него сутками, то укачивая Лана, то смахивая испарину со лба моего мужа, промакивая тампоном, смоченным в лимонной воде, пересохшие губы. Но он все еще не приходил в себя, и я начала отчаиваться. Как будто все терпение, вся вера, вся моя надежда на что-то светлое вдруг разбились о камни, не выдержали, и на меня навалился ужас, что Тамерлан больше никогда не откроет глаза.

Мы жили в мрачном доме братьев Тархана и Тамира. Их историю я не знала… Никто и не торопился мне рассказывать. Братья напоминали отшельников. Они по большей части молчали. Даже за ужином. Уходили далеко за полдень и возвращались под утро. Тамир более приветлив, чем Тархан. Тархан кажется старше своего брата и сильно похож на Тамерлана. Их можно было бы даже перепутать, если бы не длинные, почти до пояса, волосы Тархана. Он носил в основном черные майки, узкие джинсы и повязку на голове. Все его тело забито иероглифами. Тогда как второй брат одет совсем иначе, и его волосы пострижены почти под ноль, а на лице совершенно нет растительности. Когда их обоих не было, Эрдэнэ приготовила мне крепкий чай и села рядом за столом.

– Ты не смотри, что они такие молчаливые. Они хорошие. Они меня приняли и спрятали. Молоко для Лана из деревень приносили.

– Кто они?

– Братья папы. Дядьки, – она пожала плечами и невозмутимо откусила кусок бутерброда с колбасой.

У детей все намного проще. Если дал молока, приютил – значит, хороший. Со мной не так просто. Одна хорошая уже была рядом. Таскала не только молоко, а в душу змеей просочилась.

– Я поняла, что они братья… и все?

– Они бандиты, их здесь все боятся.

Сказала совершенно спокойно и отпила чай.

– Понятно. Бандиты, значит.

Потом я узнаю, что Тархан и Тамир держат огромную группировку, которая занимается нелегальным сбытом краденого золота. В том числе и золота Скорпиона. И, да, их не просто боятся – от одного их имени, произнесенного вслух, местные падают на колени. Они дети прОклятой. Они ублюдки самого дьявола. Дом обходят десятой дорогой. Даже сука Албаста не смеет сюда сунуться.

В это утро Тархан вернулся домой первым. Привез еду: молоко, мясо, овощи, хлеб. Бросил на стол на кухне. Потом посмотрел на меня узкими, черными глазами, напоминающими своим равнодушным выражением взгляд Тамерлана.

– Приготовь ужин, невестка. – достал из кармана склянку и поставил передо мной. – Это для мужа твоего шаман передал. Мазать будешь утром и вечером. Сказал, если сегодняшнюю ночь переживет, то можно надеяться на выздоровление… либо завтра хоронить будем.

Судорожно сглотнула, сдавив склянку холодными пальцами.

– Не будем.

– Тебе уезжать надо. Долго здесь быть нельзя.

Ясно. Значит, гостеприимство вот-вот подойдет к концу.

– Понимаю… Лан по ночам кричит… и столько людей кормить.

Изо всех сил на стол поставил бутыль с оливковым маслом.

– Салат сделаешь!

 Потом повернулся ко мне.

– Тебе кажется, что мы в чем-то нуждаемся, невестка? Или кажется, что детский плач – это основная проблема?

Как же с ним тяжело говорить, как и с моим мужем когда-то. Словно вокруг него стена непробиваемая.

– И нет, вы не мешаете. Просто живём мы по-другому. Сюда в любой момент прийти могут и дом сжечь, или перестрелять всех. Это тебе не ваша столица и особняк Скорпиона, со всех сторон охраняемый.

– Мне некуда возвращаться. Дом заняла Цэцэг… и другие. Батыра куда-то вывезли.

– За Батыра не волнуйся. Людей соберем, вернем тебе дом и власть. Шаман передал… обмой его, бороду сбрей. Возможно, сегодня или в себя придет, или… Сама понимаешь.

– Нет! Не понимаю!

И не пойму никогда!

– Понимаешь!

Я не хотела об этом думать. Думать о том, что вернусь домой одна, о том, что он не откроет глаза. Что… это может быть конец, что все вот так закончится. Когда мы выбрались, когда наш малыш с нами, когда Эрдэнэ ходить научилась и танцевать. И братья нашлись.

– До вечера подождем… Вечером обмой.

Я у постели весь день провела, и за руку держала, и пальцы снова растирала, просила не оставлять меня, просила дать нам последний шанс. Как лежал на спине с закрытыми глазами с первого дня, так и остался лежать, только дыхание слышно тяжелое, со свистом, и судороги тело пробивают.

– Мой внук сильный. Он выкарабкается.

Вскинула голову и застыла, увидев силуэт Батыра в коляске с вороном на плече. Вскочила со стула и бросилась к нему, падая на колени, роняя голову ему на руки, так, чтобы обхватил ее своими большими, мягкими ладонями, поглаживая ежик волос, утешая.

– Ну все…все, хватит рыдать. Я жив, и внук мой выживет. Он сильнее, чем ты думаешь. Столько всего пережил и это переживет. Тем более есть ради кого. А потом мы все вернем, и имя наше, и империю. С тремя-то внуками! И правнуком!

Голову резко подняла – оказывается, уснула рядом с постелью. Вечером принесла бритву, ножницы, нагрела в тазу воду. Каждый вечер обмывала его, растирала руки, ноги. Рана постепенно затягивалась, и сетка из вен исчезала, отек спал. Тогда почему он глаза не открывает? Эрдэнэ вызвалась помочь. Волосы ему расчесывала. А мне жутко. Как будто мертвеца обмываем. И как…как я бороду сбрею.

И словно я опять возвращаюсь туда, где я призналась ему, что жду моего малыша.

– Он ничего мне не говорил.

– А он и не должен. У нас не отчитываются перед женами…

– У вас… постоянное у вас. А как же нормальные отношения, доверие, теплота, разделение всех успехов и неудач?

– Зачем? Жена и мать не должна нести на себе ношу, большую, чем вес ее ребенка.

Я увидела, как он побил конем моего офицера, и разочарованно выдохнула.

– Я хочу быть большим, чем просто жена… я хочу быть его другом, хочу знать, чем он занимается, что его интересует. Хочу быть частью его жизни, частью всего, что является им.

Дед поднял на меня тяжелый взгляд и долго смотрел мне в глаза.

– Смотрю на тебя и никак не пойму, где подвох. В каком месте есть тот самый изъян. Ведь он должен быть. Ты не можешь быть настолько идеальной… или мой внук продался дьяволу целиком и полностью, и тот немного потряс рай. Интересно, он сам знает, насколько ему, засранцу, повезло?

– Вы раньше так не считали.

– Я и сейчас не особо рад этому браку, потому что у нас принято жениться на своих… но ты заставляешь меня менять свое мнение. На старости лет многие взгляды становятся полярно противоположными тем, что были в молодости. Ценить начинаешь совсем другое. И я вижу, что ты его любишь… моего внука. По-настоящему. Не ради денег, драгоценностей, подарков и других благ. Ради него самого. Я бы многое отдал, чтобы в свое время меня кто-то любил точно так же. Я помогу тебе.

Макнула лезвие в мыльную воду, наклонилась и вдруг услышала тихое, хриплое:

– Даже не думай…жена!

Одернула руку и застыла, глядя на лицо своего мужа. Веки слегка дрогнули.

– Бороду не тронь… с ней под землю пойду.

Закричала. Уронила таз, схватила руку его, к губам поднесла. Целую, осыпаю поцелуями и не могу успокоиться. Меня разрывает от облегчения и от боли, от любви бешеной. Кажется, я от нее задохнусь.

– Живой я…живой. Сына…покажи.

***

Он ее слышал. Слышал, как молилась за него, слышал, как Бога просила, как маму свою звала. Не проси Бога, Птичка, Бог давно его забыл. А Дьявол только и ждет, когда сыграет с ним последнюю партию в шахматы. Хочет заорать ей, чтоб прекратила душу рвать слезами своими. Что слышать их невыносимо. А сам не может пошевелиться. Все тело горит. Болит и словно чужим стало.

Но человек так устроен, что учится в любом состоянии, и он учился. Учился различать интонацию ее голоса по утрам, прислушиваться к колыбельным, которые сыну пела. Понимать, как сильно она любит их детей. ЕГО детей. Его кровь и плоть. Он готов был сто раз сдохнуть за одну единственную возможность увидеть их, тронуть, сдавить руками.

Раньше он никогда об этом не думал. Избегал дочери, боясь увидеть в ее глазах ненависть, разочарование и боль. Гораздо легче было находиться вдалеке.

Но все изменилось. Ангаахай его изменила.

Потом, когда глаза открыл, боялся на дочь посмотреть. В глаза ее черные, глубокие. Не верилось, что от суки той могла такая девочка появиться.

Стоит в дверях комнаты, смотрит на него глазами, полными надежды. Боли отчаянной, слабости и в то же время силы. Красивая, как будто нарисованная, как будто все ее черты выводил кто-то кистью так, чтоб все фибры души ему перевернула. Затаилась. Не знает, что делать. Пока он кивком головы к себе не позвал.

 – Папаааааа! – с воплем, с рыданием в объятия. Лицо зацеловывает, брови, глаза. – Она говорила, что ты живой… я только ей верила… только ей. Никому больше.

И это нереальное ощущение счастья, нереальное ощущение того, что не заслужил всего… не достоин, чтоб она вот так любила меня. Поднял тяжеленную руку и по голове погладил. Знал, что она этого хочет, что задолжал ей и ласку, и поцелуи. Много всего задолжал.

Его корежит от этого едкого ощущения всепоглощающей болезненной любви. Вдохнуть запах ее волос, втянуть его полной грудью, вспоминая, как держал ее на руках. Как боялся, что придется заказывать маленький гроб… боялся, что его малышка не сделает ни одного шага больше, боялся ее порока сердца, боялся… что позволит себе любить ее, а она уйдет… туда, откуда не возвращаются.

– Я так по тебе скучала, папочка. Так скучала.

Какая она уже большая, как изменилась за это время… благодаря Ангаахай. Какой красивой стала, уверенной в себе… Его девочка, спасла. Привела на помощь.

Перевел взгляд на Ангаахай с сыном на руках. Малыш ее шею ручками обхватил и голову на плечо склонил. Сколько ему? Год? Чуть больше года. И Хан не может выдавить ни слова. Жена делает шаг к нему, приближается с мальчиком на руках, а он все сильнее сжимает пальцы. Ему страшно… а вдруг она скрыла, и с ним что-то не так? Раскрыть свое сердце еще для кого-то. Увеличить вероятность того, что оно будет разрываться в несколько раз чаще.

– Покажи. – и голос срывается, слышится, как чужой. Ангаахай протягивает ему сына на вытянутых руках. Толстощекий карапузище с узкими, но ярко-голубыми глазами, красными щеками. Тянется обратно к матери, цепляется за ее шею. Смотрит с таким диким восхищением… с такой всепоглощающей любовью. Только сыновья могут так смотреть на своих матерей. С этим обожанием. И Тамерлан смотрит на них, задыхаясь, чувствуя, как обжигает болью грудную клетку. Как будто внутри все оттаивает, как будто черную пустоту внутри затопило огненной лавой, и он еще не привык к этой наполненности. К этому жжению.

Вспомнил свою мать… как сам на нее смотрел, разрываясь от фанатичной любви, от желания убить каждого, кто причинит ей боль. Лежал у ее ног, обнимал щиколотки, а она волосы ему перебирала, гладила, прятала за уши.

– Когда я вырасту, я на тебе женюсь, мама.

Тихо смеется, очерчивая его скулы тонким пальцем.

– Когда ты вырастешь, ты женишься на красивой, хорошей женщине, которая будет тебя любить.

– Никто не будет меня любить так, как ты, мама.

– Твоя женщина будет… вот увидишь. Будет любить так, как даже я тебя любить не могу.

– Неправда. Зачем мне другая. Я тебя люблю. Ты сама красивая и самая добрая. У тебя черные волосы и черные глаза.

– Кто знает, может, ты встретишь женщину с другим цветом волос и с голубыми глазами…

– Фуууу, это некрасиво…. Когда я вырасту, я убью этого подлеца и заберу тебя отсюда.

Малыш не сразу пошел к нему на руки, а он и не настаивал. Смотрел, как Ангаахай воркует с ним, и его распирало от гордости. Нет большего доказательства, что женщина принадлежит мужчине, чем ребенок, рожденный от него.

Утром в комнату заглянул Тархан. Сводный брат от урода отца. Он стал передо мной, уперевшись руками в бока. Массивный, здоровый буйвол.

– Спасибо…брат, – Тамерлан не отводил взгляда от его лица.4f7b7c

– Не благодари. Будешь должен.

Ухмыльнулся.

– Ни хера, это ты мне должен. Гниду, зовущуюся нашим отцом, раздавил.

– Ни хера. Именно поэтому и должен – задавить собирался я.

– Ни хера. Я самый старший. Так что заткнись и говори спасибо.

– А ты упертый.

– У нас общая дрянная кровь. Так что, думаю, пободаемся еще не раз.

– Думал, сдохнешь!

– И так просто отвалить тебе с братцем свою империю?

– Та подавись ею!

 Тархан сел напротив, развалился в кресле.

– Конечно. Ты от нее и так по кусочку отщипываешь.

Засмеялся и вдруг протянул руку.

– Рад узнать тебя, Тамерлан!

Пожал огромную ладонь.

– Рад узнать тебя, Тархан!

– Ну что? Вые**м твою тетушку вместе с ее сестрами? Вернем тебя на трон?

– Цццц, как грязно. Кровосмешение?

– Самое пошлое и самое кровавое.

– Смерть? – приподняв бровь

– Зачем? Так не интересно!  

– Деда надо найти.

– Давно нашли и перепрятали.

– А х ты ж шельмаааа!

– Я Дугур-Намаев! – сказал и нагло посмотрел в глаза старшему брату.

– Самый настоящий, гребаный Дугур-Намаев!

***

Сын пошел к нему через неделю. Позволил взять себя на руки и укачать. Укачать… Последний раз он укачивал Эрдэнэ. И думал, что больше никогда не прикоснется к ребенку. А сейчас целовал волосы на макушке, вдыхал запах младенца и молока где-то за полной щекой возле розового ушка.

Укладывал в кроватку и еще долго стоял рядом, смотрел, как он спит. Его сын! Тамерлан Второй! Черт подери!

И к ней. Немедленно к ней. Дорваться, добраться до бешено желанного тела, которое сводило с ума двадцать четыре часа в сутки. Казалось, его член находится в стойке смирно с того самого момента, как он открыл глаза. Когда увидел ее, наклонившуюся с младенцем к кроватке, изгиб тела, спины, стройные бедра… а когда застал с сыном у груди, чуть не кончил в штаны. Ничего более эротичного, чем ее полная, налитая молоком грудь с розовым соском во рту малыша, он никогда не видел. И эти белые струи, стекающие по полушарию вниз, оставляющие мокрые пятна у нее на корсаже платья. Сил не было брать, а он брал. Сажал сверху и смотрел, как она скачет на нем, выгибаясь, выставляя эту самую грудь вверх и извиваясь на нем с дикой страстью. Ее волосы отрасли и обрамляли лицо короткими золотыми кудряшками, и ему нравилось впиваться в них пальцами, притягивая ее к себе, чтобы наброситься на ее рот в диком поцелуе.