ЭПИЛОГ

Однажды скорпион уговорил черепаху перевезти его на другой берег реки. Скорпион сидел спокойно всю дорогу, но перед самым берегом все-таки взял и ужалил черепаху. Она возмутилась: – В моей природе помогать другим. Я помогла тебе. Как же ты мог ужалить меня?! – Друг мой, – отвечал скорпион, твоя природа – помогать, а моя – жалить. Так что же, свою природу ты превратишь теперь в добродетель, а мою назовешь подлостью? 

(с) Ольга Капралова

Она выбирала долго и тщательно, осматривала, как лошадь, даже за член подержалась. Он ей нравился. Впервые с времен проклятого Хана ей кто-то нравился. Даже влажно стало между ног. Представила, как прикует его кандалами к решетке, как стянет с него одежду и обсмокчет всего губами, оставляя красные следы от помады.

– Могу гарантировать тебе сытую жизнь, много секса и долгожданную свободу.

Конечно, он согласился. Молчаливый, узкоглазый, здоровый, как буйвол. В ее вкусе. Она набьет ему такие же тату, и у нее появится очередной суррогат. Ведь это покупка на несколько месяцев. Пока он ей не надоест, и она не купит другого.

– Сначала побалуешь мамочку, да?

– О дааа.

Плотоядно облизывает губы, и она ведет его на поводке в свою каюту. Нет, больше не было заключённых. Не было рабов. Она покупала воинов и послушные игрушки в постели. Оказывается, это не намного хуже… Всегда можно играть. Ее каюта напоминала тюремную камеру с нарами и клеткой. Она разденется наголо, станет к псу задом и будет орать от удовольствия, пока тот, гремя цепями, нанизывает ее на свой огромный член.

В тот самый момент, когда она раздвинула ляжки и оттопырила ягодицы, в ее шею вонзилась острая игла. Ее обездвижило, и она свалилась на пол мешком. Все видя, чувствуя, и не в силах что-либо сказать или сделать. Потом смотрела, как ее пес смачно трахает организаторшу тура. Но кончил он Албасте на лицо, а потом наклонился и, брезгливо скривившись, сказал.

– Тебе привет от Хана. Твое путешествие только начинается. Мы едем на сафари, детка!

***

– Почему так долго? – Зимбага грузила чемодан в машину, сжимая сумочку дрожащими пальцами, – Я вызвала такси сорок минут назад. У меня самолет!

– Простите. Был на другом конце города.

– Я не для того вызываю самое дорогое такси, чтобы ждать часами.

Посмотрела на часы и села на заднее сиденье.

– Поехали, и побыстрее.

Посмотрела в окно и дернулась, увидев девочку с маленьким ребенком у метро с протянутой рукой. Тут же вспомнилась Эрдэнэ и мальчик. Ни черта она ни в чем не виновата. Никаких угрызений совести. Это он виноват. Хан. Он выбрал, как всегда, не ее, свою преданную собаку, свою тень, а шлюху белобрысую, которая ничерта из себя не представляла. Это он – неблагодарный ублюдок, который ничего ей не дал за это время. А ведь она могла предать Албасту, суку мерзкую, и все рассказать, могла для него звезду с неба достать. Но ему не надо было. На этой своей помешался. На дешевке. Всегда думала, ждала, что вот надоест ему… Ничего. Теперь настанет другая жизнь. У нее столько денег, сколько не снилось даже Хану и его проклятому деду!

– Быстрее можно ехать? Зачем этой дорогой? Здесь пробки!

Когда дверь машины распахнулась, она заорала, даже пыталась выбраться из машины, но к ее рту прижали кусок ткани с едким запахом, и она погрузилась в беспамятство.

***

Небо было молочного цвета. Раскаленное, страшное, без солнца, без туч, без звезд. Раньше она всегда считала, что страшный цвет – черный. Она ошиблась. Самый страшный цвет – это молочно-белый. Цвет смерти, цвет проклятий, цвет ненависти. Потом…потом они поняли, что это не небо, что это повязка на их глазах.

Они тащили друг друга в разные стороны. Одна пыталась ползти к деревне, а другая – к воде. Третья мычала и тянула в бок.

– Кудаааа? – орала диким голосом Албаста. – Выыыы, суки, я ссказала, идти надо вперед! Тупые куры!

– Она притащит нас к своим, и там с нами расправятся! – хрипит Цэцэг, изо всех сил вытягивая шею, шевеля связанными руками. Их соединили в одно целое. Связали спинами и руками друг к другу и вышвырнули где-то в поле или в степи, или в пустыне.

– Где мои деньги, тварь? Гдеее они?!

Они копошились на земле, дергались в бессильных попытках тянуть друг друга, пока не услыхали злобное рычание и не застыли все трое.

– Что это?

– Кто здесь?

– Заткнулись! Обе!

Она знала, кто здесь… она знала этот рык. Он был ей знаком.

– Зи…Зииииии…. она нам никто. Она чужая, из его семьи. Давай перетянем ее, давай! Она сожрет ее первой! Слышишь, первооой! И пока будет сытая, мы сможем бежать по-очереди!

– Кто сожрет? Кого? Я не….

Договорить не успела, сорвалась на дикий крик…. Позже в местных газетах Тирунелвели*1 появится статья о туристках, которые пробрались в тигриный заповедник Калаккад Мундантураи* пьяные и были съедены обитающими там тиграми.

****

Сложил газету вчетверо и сунул в карман. Бросил взгляд на брата и подмигнул ему, тот подъехал к дому и припарковался возле тротуара.

– Когда самолет?

– Сегодня вечером. Уверен, что не хочешь поехать со мной? Как раз к раздаче успеешь!

– Уверен. Мне тут надо дохрена раздать. Тамир поедет.

– Помощь не нужна?

– Тебе самому она нужна! Твоя империя прохудилась.

Ухмыльнулся и толкнул Тархана в плечо.

– Как знаешь.

А он хотел домой. Он дышал этой мыслью о возвращении. Хотел в свой лабиринт, к своим цветам… к памятнику Киары и к Джае…. К деду хотел. К этому старому козлу, по которому соскучился. Но вначале прокрался по коридору к кухне и застыл у двери.

Женщина не может быть прекрасна везде и во всем. Это, бл*дь, преступление. Особенно вот так вот на кухне, с мокрыми руками, наклонившись над раковиной, когда моет посуду. Когда они приедут домой, она снова станет леди с шлейфом слуг, но сейчас… он вдруг в полной мере ощутил, насколько она ЕГО женщина.

Он поймал ее в охапку, схватил сзади за бедра, толкнул вперед к раковине, не здороваясь, ничего не говоря, и жадно трахал пальцами. Пока она сотрясалась от оргазма над нарезанной красной рыбой, вонзился в нее с тихим рыком, кусая за затылок, и двигался со всей дури, насаживая на свой член, пока не разорвало от наслаждения на куски, пока не излился в нее до последней капли.

– Роди мне еще одного сына, Ангаахай!

– Рожу… месяцев через семь рожу, Тамерлан! – выгибаясь, хватаясь мокрыми руками за раковину.

Потом он выдыхал в ее волосы, сжимая ладонями тонкую талию.

– Через семь?

Вдыхая аромат кожи, проводя языком возле уха, еще пьяный, еще не совсем понимает.

– Мы привезли из степи подарок…

Резко развернул к себе и посмотрел в глаза, потом руки жадно к животу прижал.

– Ты…

– Да…да…

Подхватил ее под ягодицы и высоко поднял, так, что теперь она упиралась ему в плечи и смотрела сверху вниз.

– Готова вернуться домой, птичка? Там нас ждут! Домой подарок повезем!

Наклонилась к нему и обхватила его скулы ладонями.

– А ты готов вернуться домой?

– Да. Погуляли, пора и честь знать.

***

В доме царила тишина. Как будто после побоища все затаилось и замерло перед тем, как возродиться, как будто каждый куст дрожал от предвкушения. Он шел, придерживая на цепи Лалу, и смотрел, как впереди мечется белая тигрица. Как она беснуется, как прыгает по вольеру, как задирает лапы и бьется в нетерпении. Подошел вплотную и приложил обе ладони – тигрица тут же ткнулась в них холодным носом.

– Моя девочкааа… смотри, кого я привез. Узнаешь ее? Узнаешь свою сестру?

Вначале обе оскалились, ощетинились, зарычали… а потом приблизились друг к другу носами, понюхали, и вдруг Лала рухнула на спину и задрала вверх лапы.

Жаль… третью девочку не нашли. Но он будет искать. Тигриц не так уж много.

Медленным шагом, слегка подволакивая все еще незажившую ногу, шел в сторону лабиринта, мимо кустов с красными розами, по мостику, бросив взгляд на лебедей.

– Папааааа, смотри, смотри… их там пятерооо. Ты видишь?

Он видел. Да, их пятеро. У них чудесные мохнатые малыши, плывут следом за матерью. Одна белая лебедка и два черных самца.

Прошел вперед, по узкой аллее, прямо к высоким кустарникам, не постриженным и разросшимся, разбросавшим свои ветки в разные стороны. Вся аллея усыпана красными лепестками. Идет и замедляет шаг, потому что там, впереди кто-то уже стоит на коленях… и ветер седые волосы развевает, треплет, таскает.

Сам себе не поверил, что видит деда здесь, у подножия памятника Сарнай. Там, куда всегда приходил один. Подошел сзади и застыл – Батыр осторожно в землю закапывал саженцы красных роз.

– Ветер был… сломал несколько кустов… а она их любила, девочка моя. Любила розы… моя маленькая… моя Сарнай… моя девочка. Прости меняяя.

Опустился вниз, на колени вместе с дедом.

– Она давно простила…

– А ты?

Сдавил руку внука, стиснул дрожащими старческими пальцами.

– Ты простил, Тамерлан?

– Дидидиди.

Оба повернули головы – маленький Тамерлан, переваливаясь с ноги на ногу, бежал к деду, растопырив руки.

– Дидидя.

Дед поймал малыша и прижал к себе, крепко зажмурил морщинистые глаза. И Хан понял, что простил. Внутри стало тепло… пропал ледяной холод, который появлялся при взгляде на деда.

– У тебя скоро еще один правнук будет…

Распахнул глаза и посмотрел на внука, усмехнулся тонкими губами.

– И да… я простил тебя, Батыр Дугур-Намаев.

*1 – Южноиндийский штат Тамилнад

КОНЕЦ ТРИЛОГИИ