Глава 9
Как я могу это знать, почему я так непоколебимо убежден, что смерть не разлучает нас с теми, кого мы любим?
Потому что ты, кого я люблю сегодня потому что она и я умирали уже миллионы раз до этого, и вот мы снова в эту секунду, в эту минуту, в этой жизни снова вместе! Смерть не более разлучает нас, чем жизнь!
Глубоко внутри души каждый из нас знает вечные законы, и один из них состоит в том, что мы всегда будем возвращаться в объятия того, кого мы любим, независимо от того, расстаемся ли мы в конце дня или в конце жизни.
(с) Ричард Бах. Мост через вечность
– На, лови подарок, псина.
Под ноги Хану упала еще одна заколка Эрдэнэ, и он поднял взгляд полный ненависти на Албасту.
– Драться будешь. За меня. В турнире. А не будешь, вместо заколки пришлю ее глаз или ушко. А может, вырванный ноготок или палец мерзкого старика Скорпиона или его сморщенную мошонку. А может, сосок твоей жены. Какие они у нее? Говорят, у русских женщин светлая кожа и розовые ореолы, а нижние губы похожи на створки перламутровой раковины. Говорят, что это первая женщина, к которой равнодушный, жестокий ублюдок Тамерлан Дугур-Намаев воспылал страстью. Я бы сняла для тебя порно с ее участием. Групповое. Как ее долбят во все дырки. Она бы орала, кончала и смотрела в камеру. Они же все шлюхи! Зачем ты выбрал себе в жены потенциальную подстилку?
Дернулся вперед, зашипел, зарычал, но она лишь ухмыльнулась кроваво-красными губами.
– Шлюха – ты, твоя мама, бабушка и весь женский род. Не марай ее имя своей грязной глоткой!
За каждое его слово она била его по губам. Не сильно, но достаточно для того, чтобы с них начала сочиться кровь.
– Нет, мой хороший, времена твоих безнаказанных бунтов окончены. Один неверный шаг, полшага, и ты будешь плакать. Обещаю. Ты изойдешься кровавыми слезами.
– Блеф… тебе не подобраться к ним. Если б могла, ты бы уже принесла мне больше доказательств!
Схватила Хана за шиворот и дернула к себе.
– Слушай меня, раб, слушай внимательно. Я никуда не тороплюсь. У меня впереди десятки лет. Мне неинтересно все сделать прямо сейчас и сегодня. Неееет. Я буду мучать тебя долго, медленно и очень больно. Тебя, твою дочь, твоего деда, твою жену и твоего выродка-сына.
Черные глаза блеснули бешенством, адской отчаянной яростью.
– У меня нет сына! Ты плохо информирована!
– Есть. У тебя есть сын. Маленький засранец, который родился пока тебя не было. Я даже знаю, с каким весом и ростом – 52 сантиметра и вес 4200. Так что я ближе, чем ты думал.
Тяжело дышит и смотрит на нее больным взглядом. Мощные кулаки то сжимаются, то разжимаются.
– Ложь! Ты лжешь, сука! Каждое твое слово – это грязная ложь!
– Хммм… она скрыла от тебя беременность? Солгала тебе, да? Ооо, а может, и правда, у тебя нет сына. Но он есть у твоей жены, точнее, вдовы. Может, она нашла тебе замену или трахалась с кем-то за твоей спиной. Откуда мне знать. С кем-то из твоей свиты. Хочешь, я для тебя узнаю? Только скажи!
– Если ты лжешь, я рано или поздно перегрызу твою глотку зубами.
– Брось. Даже если я не лгу, тебе хочется ее перегрызть. Но это глупо.
Албаста пожала полноватыми плечами и обошла своего пленника, остановилась сзади, нервируя его этим, заставляя напрячь спину с едва затянувшимися ранами.
– Зачем? Если здесь ты мог бы стать королем. Мог бы приносить мне победы одну за одной, а я бы превратила твою жизни в сказку. Зачем тебе возвращаться туда, где тебя никто никогда не любил? А здесь слава и обожающие толпы поклонниц.
Поскребла ногтями вдоль его позвоночника, и мышцы на спине вздулись от напряжения.
– Девки, еда, одежда, мягкая постель, горячая ванна.
Стала перед ним и подняла его голову кончиком хлыста.
– А может быть, даже я впустила бы тебя к себе в кровать.
В эту секунду его лицо презрительно скривилось. А потом он оскалился и захохотал:
– Из всего предложенного последнее было самым отвратительным.
Со всех сил хлестнула по лицу и рассекла губу.
– Ублюдок. Грязный, вонючий, никчемный кусок мяса. Проиграешь – отрежу тебе ногу. Понял? А потом скормлю черной кошке…
И вдруг ее тонкие губы растянулись в улыбке.
– Кстати… У меня прекрасные новости. Если она выживет, ее здесь больше не будет. Ее у меня купили.
– Кто? – рыкнул прямо в лицо Албасте, и она невольно отшатнулась назад.
– Ты не заслужил знать кто.
Потом развернулась и пошла к двери.
– Тебя вымоют, наколют обезболивающим, и ты выйдешь на ринг. Сегодня принесешь мне победу.
– Не продавай кошку, – зарычал следом, – слышишь? Не продавай ее.
– Победууу! А потом поговорим. Все надо заслужить. Начинай работать, Хааан.
И помахала ему ручкой, не оборачиваясь. Сука. Гадская, дрянная, озабоченная сука-извращенка. С каждым днем ему казалось ее лицо смутно знакомым. Как будто напоминала ему кого-то, но он не мог понять, кого именно. По фиг кого. Ее час настанет, и он будет мучительным. Страшным. Кровавым, как и ее губы.
Исчезла из поля зрения, а он закрыл глаза, и в голове болезненно запульсировали ее слова. Так болезненно, что пронизали острой болью все тело.
– У меня нет сына! Ты плохо информирована!
– Есть. У тебя есть сын. Маленький засранец, который родился пока тебя не было. Я даже знаю, с каким весом и ростом – 52 сантиметра и вес 4200. Так что я ближе, чем ты думал.
– Ложь! Ты лжешь, сука! Каждое твое слово – это грязная ложь!
– Хммм… она скрыла от тебя беременность? Солгала тебе, да? Ооо, а может, и правда, у тебя нет сына. Но он есть у твоей жены, точнее, вдовы. Может, она нашла тебе замену или трахалась с кем-то за твоей спиной. Откуда мне знать. С кем-то из твоей свиты. Хочешь, я для тебя узнаю? Только скажи!
Нет. В это он никогда не поверит. Не могла она за его спиной. Никогда не могла. Ни с кем. Только не его Ангаахай. Кто угодно мог, а она нет.
Только внутренний голос мерзенько так нашептывал.
«Все они могут. Разве ты забыл свою первую жену? Сучки не умеют хранить верность. Они просто сучки!».
Дернул руками. Нееет! Она не просто сучка. Она не просто баба. Она Лебедь! Его белоснежная, ласковая, верная лебедь. О ребенке думать не хотелось. Слишком больно и страшно… Если он болен – удар для Хана будет слишком болезненным. Прямо туда, где рана от рождения маленькой безногой девочки еще не затянулась и не затянется никогда. А если умрет, то он не оправится от этого осознания, что наплодил несчастных убогих из-за своей гнилой плоти, рожденной от самого адского греха преисподней. Не простит ни себе, ни Ангаахай… за то, что посмела этого несчастного родить на мучения.
А потом представил ее себе, представил сгорбленную, рыдающую, слабую. И злость отошла на второй план, все внутри сжалось. Плевать, если она ему не сказала о беременности. На все плевать. Только бы Лебедь была жива. Только бы она не пострадала, вынесла на своих хрупких плечах все, что на нее свалилось. Она маленькая, беззащитная, хрупкая. Каждая тварь может обидеть его девочку, сломать. Ммммм, вырваться бы отсюда. Любой ценой. Какой угодно. И неважно когда. Рано или поздно он сможет. Должен.
И снова мысли к острым словам-лезвиям, снова вонзаются прямо в сердце. Что если нашла другого, или дед замуж выдал. Что если, пока считает Хана мертвым, смогла полюбить кого-то еще, раскрыть свое сердце, отдать тело.
Мучительно застонал и стиснул челюсти, представляя голую спину Ангаахай и чьи-то чужие руки на ней, как сжимают тонкую талию, как трогают волосы. Он бы не смог этого выдержать. Не в этот раз. Смерть Ангаахай и того… кого она бы нашла на замену Хану, была бы еще страшнее, чем смерть первой жены Тамерлана.
Только потом Хан бы вогнал себе в грудную клетку косой монгольский кинжал и распорол бы ее от горла до лобка, выдирая все свои внутренности, добираясь до сердца, чтобы сдавить обеими руками. Чтоб больше не билось ни секунды. Предательство Ангаахай он бы не пережил.
За ним пришли спустя час, отволокли в душевую, швырнули мочалку и кусок душистого мыла. Дали минут пятнадцать наслаждаться горячей водой, потом надели какой-то идиотский костюм. Албаста всегда одевала их, как свои любимые игрушки. Сейчас на Хане были плотно прилегающие трусы и набедренная повязка, черная с золотыми разводами. Его всего натерли какой-то блестящей краской, волосы завязали в хвост на затылке. Все его раны обработали, рассеченную бровь зашили. Когда приблизили иголку с обезболивающим к его плечу, он дернулся назад.
– У меня ничего не болит.
– Сломанные ребра будут ныть на ринге. Ты должен быть в форме. Приказ госпожи. Тебе все равно вколют. Не дергайся. Дай я это сделаю по-хорошему.
– Насрать, по какому. Но хер с тобой. Коли. Руки одно пидораса, намного лучше, чем несколько пар.
Доктор опустил смазливое лицо и сделал вид, что не услышал то, что сказал Хан. Доктор, бл*дь. По совместительству шалавка Албасты, которую трахал один из псов.
– Одна из ран гноится. После боя надо почистить и вколоть антибиотик.
– Вколешь.
Вдалеке уже были слышны вопли толпы. Они скандировали чье-то имя.
– Тебя зовут. После убийства той кошки ты стал знаменитостью… Тигр.
А ведь, и правда, его зовут. Орут, как бешеные. Голодные до чужого мяса твари. Хотят, чтоб он для них устроил представление. Он им его устроит. Такое, чтоб они вываливались из зала и блевали от отвращения. Она хочет победы? Он ей ее принесет. Только ей эти победы не понравятся.
Не торопясь вышел по узкому коридору на арену и, глядя на толпу, выставил средний палец, всматриваясь в одинаковые маски и слыша, как все они завизжали от восторга.
Нашел глазами Албасту. Он уже знал, где она обычно сидит, а также узнавал ее маску с более яркими цветами. Рядом с ней еще одна маска. Женщина с черными волосами в белом платье и в белых лаковых туфлях. Та шлюха, которую она привела к нему вниз. Потенциально мёртвая шлюха. Еще один подарок для красногубой твари, если осмелится снова его продать.
Обезболивающее сделало его неуязвимым, а ярость и злость удесятерили его силу. Он впервые расслабился, позволяя своему телу вспоминать все навыки инстинктивно, позволяя жить вне времени и пространства. Сила, которая не рождается в теле. Сила, у которой иное начало. Никогда тело не сделает того, что может сделать человеческий разум. Забыть о физической потребности. Убивать умом. В самых разных интерпретациях транслировать смерть и победу. Наблюдать ее в три де изображении, вертеть в разных направлениях и в считанные секунды выбирать правильную тактику. И только тогда включать тело.
«Если ты вышел на бой «без головы», Тигр, то ты точно без нее останешься. Прежде всего смотри, слушай, нюхай – и лишь потом двигайся и бей. Отточенные удары – это круто, но если они идут врознь с твоими мозгами, то ты уже проиграл».
Турнир Четырех. Шанс на победу равен шансу на жизнь. Но если Красногубая думает, что победила – она сильно ошибается. Не из-за нее вышел на бой, и даже не из-за тигрицы. Вышел, потому что вдруг жить захотелось. Сон ночью приснился. Увидел себя глубоко в яме, в кроваво красной жиже. Барахтался, хлебал ртом тошнотворную дрянь, тонул и понимал, что вот-вот задохнется, и град начался. Вместо льда камнепад. Эти камни величиной с кулак. Если один упадет – размозжит ему череп. А потом вдруг голову поднял, а вверху, далеко лебедь летит. Шея длинная, крылья разверзла, укрывает его собой, и камни от нее отлетают, не причиняя вреда. К нему стремится. Зажмурился, а когда снова глаза открыл, она на краю ямы стоит. Его Ангаахай. Красивая, как богиня, нежная, невесомая и руки-крылья к нему тянет. Страшно взяться за них. Кажется, вопьется своими чудовищно-грязными лапами и сломает ее крылья, испачкает, утопит в своем болоте. Кричит ей «уходиии». Но она все равно тянется, хватает его за руки и выдергивает из грязи. Во сне он орет ее имя, орет и плачет, впиваясь скрюченными пальцами ей в плечи, целуя её волосы, задыхаясь от боли и от счастья.
Проснулся и долго смотрел в пустоту черную. Везде воняет, а ему чудится ее запах неземной, голос ее слышится. И увидеть хочется. До физических страданий, до ломки. Он выживет. Должен выжить. Чтобы хоть раз… наяву. Один единственный. Ему больше не надо.
Их четверо – он один. У них цепи и ножи – у него голые руки. На них латы и железные маски с шипами – на нем набедренная повязка. Одно неверное движение, и его порубят в фарш. На табло светятся ставки. Они растут. Люди ставят на него. Много ставят. Так много, что у него мельтешит перед глазами от понимая, сколько эта сука на нем заработает, если он победит. Какой великий соблазн проиграть… Но что это даст? Таких, как он, у нее десятки, и будет еще столько же. Один проигрыш против тысяч побед. Он – капля в море. Еще один сдохший пес. Много чести для этой дряни.
Слишком просто, слишком жалко. Надо иначе. Он не наносил ударов. Только ловко уворачивался от шипящих в воздухе цепей и ножей, щелкающих возле его лица. Противники рычат от злости, смотрят из-под железных масок. Озлобленные, голодные, жаждущие крови. Они уверены, что победят. Их четверо, а он один. Они не знают, что для него они просто мясо. Он раздразнит их, измотает и начнет убивать по одному. Их смерть будет страшной и болезненной. Они проиграли уже в тот момент, когда решили выйти против него на ринг.
– Сдавайся, кусок дерьма! Может быть, толпа тебя пожалеет, и ты останешься жив! – рычит один из железных и стучит цепью по полу, скорее всего, главный в этой четверке. Хан мысленно назвал их про себя Красное железо, Синее железо, Черное железо и Белое. Главарь был в белых латах, начищенных до зеркального блеска. Он играл огромными мышцами, подбрасывал цепь в мощной ладони и посмеивался.
– А если не пожалеет, я аккуратно вырежу тебе прямую кишку моим железным другом, а потом заколю. Обещаю. Долго мучаться не бу…
Он не успевает договорить, потому что Хан делает резкий выпад и двумя ногами бьет главаря прямо в грудь, переворачиваясь в воздухе и приземляясь уже с его ножом в руках. Всего два быстрых движения, и заколотый насмерть противник хрипит на полу. Трое других бросаются на Хана, но он сметает сразу двоих цепью, а в третьего швыряет нож, который мягко вонзается точно в прорезь маски. С хриплым воем, держась за рукоять, Красное железо падает на спину и дергается в предсмертных конвульсиях.
Хан прокатился кубарем по полу, выдернул нож и с диким оскалом обернулся к оставшимся двоим. Они уже не ухмыляются и не прыгают на месте. Они озадачены и крепко сжимают цепи и ножи, переглядываясь и не решаясь напасть. Один из них, тот, что в черных латах, с трудом становится на ногу. Его левое колено опухло и посинело.
Еще один удар цепью, и с громким ревом Черное железо падает навзничь. Хватаясь за выбитое колено, а Хан бросается к последнему с цепью. Они дерутся долго, не давая друг другу порезать себя лезвиями. Синее железо силен, не ранен, а Хан чувствует, как болят порезы, как ноют ребра. Он измотан, голоден и обессилен пленом. Вот-вот острие вонзится ему в горло.
Противник со сломанной ногой ползет вперед, подкрадываясь сзади. Еще немного, и он воткнет острие между лопаток Хана, но в этот момент монгол резво поворачивает противника, сжимая его за плечи, и насаживает затылком на нож Черного железа.
Несколько секунд смотрит в лицо умирающему и отшвыривает в сторону. Делая гигантские шаги по направлению к последнему, раненому бойцу в черной маске. Тот пятится назад.
– Не надо. Проиграл. Признаю.
Отшвырнул цепь, нож и поднял руки верх.
– Жизнь. Я готов заплатить. Так можно. Слышал, ты новенький. Я отдам все свои бонусы тебе. Не убивай.
– Срать мне на твои бонусы. Засунь их себе в задницу.
– Жизнь. Жизнь. Жизнь.
Скандируют на трибунах, размахивают руками. А он смотрит на них исподлобья. Окровавленный, равнодушный ко всему.
– Ничего личного. Ты просто проиграл.
Дернул цепь, ломая позвонки и бросил труп на залитый кровью пол арены.
Потом поднял вверх руки и зарычал. Толпа взревела в ответ. К клетке бросились женщины, они швыряли через ограждение цветы, кольца, трусы, лифчики, визитки. Вопили и бились о клетку, как ненормальные. Их не ужаснул его поступок. Они были ему рады… Тогда как сам Хан чувствовал себя дерьмово. Он не хотел убивать никого из них, но… это был турнир четырех. И арену он был обязан покинуть один.
Таковы правила.
Вместо привычной темницы его вывели в комнату ожидания и загнали под душ. Полили с шланга водой, обрызгав вначале каким-то душистым мылом. Терли щетками на длинных палках. Антисептик саднил израненную кожу. Он ощущал дикую усталость и не понимал, какого хрена им еще от него надо. Но горячая вода расслабляла, заставляла ощутить себя живым.
Но когда его снова одели в набедренную повязку и натерли тело золотистыми мазями, он понял, что его готовят к очередному сношению. И даже знал с кем. С той девкой в маске, которая встала после его выигрыша и провожала его взглядом до самого выхода. Еще одна похотливая бл*дь. С кучей бабла пришла заплатить за его член. Албаста таки его продала. Тварь. Проклятая, вонючая тварь. Когда он до нее доберется, ее смерть будет страшной.
Хана привели в ту же комнату, где он разделался с предыдущей покупательницей живого товара, приковали к постели. В этот раз стянули его горло ошейником, обездвиживая и не давая повернуть голову. В рот засунули железную палку, размыкающую зубы.
– Вот так, чтоб не кусался, мразь! – осклабился конвоир и скривился, всматриваясь в лицо Хана. – За что они тебя покупают, а? Ты ж страшный, как моя жизнь, и взгляд у тебя, как у зверя больного. Я б тебя пристрелил, как собаку бешеную.
Дернулся и зарычал так, что тот отпрянул.
– Зверье, гребаное. Когда-нибудь я лично вспорю тебе брюхо. Придет тот день. А пока что наслаждайся. Пусть тебя оттрахают, как последнюю шлюху.
Сукиииии, твари. Они думают, он бессилен. Думают, они смогут его заставить обслуживать очередную текущую дырку. Ошибаются.
Пока лежал и ждал свою гостью, руки затекли, и он дернул ими. Насторожился и дернул еще раз. Если натянуть посильнее, можно выдрать болты из стенки и задушить суку, возомнившую его рабом. Это будет ее последний секс в жизни.
Он настолько напрягся, что все тело превратилось в комок нервов. От попыток выдернуть запястье из железного кольца сводило судорогой пальцы. Дверь приоткрылась, и она вошла в комнату. Первым в ноздри ударил запах свежести, вызывающий дежавю. Тряхнул головой. Ничего не похоже. К черту. От нее не пахнет. Только воняет – шлюхой и всеми теми, кого она покупала до него.
Едва слышные шаги, и Хан, тяжело дыша, ждет, пока она подойдет, чтобы посмотреть на нее со всей ненавистью. Вложить в свой взгляд саму смерть. Дать ей ощутить, как она наполняет его тело. ЕЕ смерть. Еще не поздно передумать и убраться вон.
Но с ней что-то не так. Она двигается медленно, нерешительно. Как будто сдерживает себя, как будто хочет что-то сделать и не может. Тонкие белые руки дрожат, и она медленно расстегивает пуговицы впереди белого платья. Одна за другой. И эти движения кажутся ему знакомыми. Он где-то их уже видел. В ответ на движения пальцев его член болезненно дергается под повязкой. А взгляд наливается жадностью, как будто дико хочет увидеть, что там под платьем.
Оно соскальзывает с одного плеча, с другого медленно ползет вниз, и он уже не дышит, а выдыхает со свистом сквозь стиснутые зубы. Ему кажется. У него жесточайший бред. Этого не может быть. Нет… его чем-то накачали. Не может быть! На тоненькой цепочке серебряная птица с мелкими алмазами вместо глаз. Где она взяла ее? Где?
Женщина в маске грациозно забирается на постель и приближается к нему. Как только наклонится, он вырвет с мясом эти проклятые кандалы и убьет химеру. Убьет за то, что заставляет его трястись всем телом, задыхаться, хрипло выдыхая каждый глоток воздуха. Заставляет сердце метаться и разрываться на куски. В вырезе колыхается тяжелая грудь с нежными ореолами сосков, а между ними серебряный лебедь… и этот запах. Он неповторим. Это не духи, не масла, не крема… это ее тело. И только одно тело пахнет так, что у него инстинктивно выделяется слюна, а член поднимается и торчит дыбом, как каменный. Завертел головой. Истерично. Панически. Отрицая. Желая, чтоб она исчезла. Желая заорать. В глазах застряло битое стекло и режет их, ему кажется – они наполняются кровью и водой.
Маленькая холодная ладонь легла к нему на грудь, и он впервые услышал ее голос:
– Ты…ты все еще чувствуешь? Здесь? Меня?
И вся соль его тела хлынула по щекам… заставляя лицо исказиться, как от невыносимой боли. Потому что он не просто чувствовал, она вскрыла этими словами ему сердце, как тонкими лезвиями.