Глава 1
Ремо
На нос упала первая капля. Разрешаю ей скатиться вниз, имитируя слезу. Глаза же остаются сухими.
Поднимаю голову, чтобы посмотреть на мрачные тучи. Сами небеса оплакивали смерть моего старшего брата. Безликая, унылая сырость. Лишь пожелтевшие деревья скрашивают тусклый пейзаж. Ветер рьяно колышет ветви, отчего листья срываются, падают на жухлую траву, оставшуюся после жаркого лета.
Прикрываю глаза, устало выдыхая. Плечи давит под тяжким грузом ответственности. Я уже давно тяну на себе бремя главы семьи, хоть и не являюсь им по праву рождения.
Прошло пять лет, как Марко отошёл от дел. Сперва я думал, что он вымотался, решил сделать перерыв, заодно дав мне шанс проявить себя. Значительно позже я узнал, что причиной стала болезнь, с которой брат боролся до последнего вдоха.
Вздыхаю, осознавая: жизнь уже никогда не будет прежней, хоть по сути ничего не изменится. Мать продолжит идеализировать брата, сестра вторить ей, словно попугай в золотой клетке, а я сожму кулаки, как делал всякий раз, сталкиваясь с очередной задачей, и решу проблему, какой бы она ни была.
Похороны подошли к концу. Брат занял почётное место среди наших предков, став именем на надгробии. Мы никогда не были близки: сказалась разница в возрасте. Он был старше на пятнадцать лет и не особо обращал на меня внимания.
Когда умер наш отец, мне было пять лет, Джио — три: обязанности сами упали в руки Марко. Слишком рано. Возможно, именно это привело к истощению организма. Я видел его тело перед кремацией. Он больше походил на скелет, чем на взрослого мужчину, каким когда-то являлся.
Дождь не набирает обороты, но периодически напоминает о себе. Обстановка помпезно-унылая. Дорогое надгробие как сожаление обо всех ссорах, желание очиститься, показать былую любовь.
Морщусь. Будто ему сейчас есть до этого дело. Причина конфликта с братом весьма реальна и до сих пор является мишенью.
Глаза сами находят одинокую фигуру в стороне. Простое чёрное платье в пол с длинными рукавам висело бы на ней балахоном, если бы не корсет.
Девушка едва держалась на ногах, качаясь вместе с порывистым ветром. Её лицо скрыто тёмной вуалью, но я точно знал, кто она, хотя никогда не видел.
Вдова моего брата.
Эва Де Сантис.
Мама отзывалась о ней исключительно как о бесчестье и чуме, свалившейся на нашу семью.
— Какой позор! Унижение! Рауль в гробу крутится, словно баран на вертеле! — упрекала она Марко при каждом удобном случае. Именно по этой причине брат перестал навещать её и нашу сестру, во всём подражающую матери. — Чуяло моё сердце: ему нельзя было ехать в ту дикарскую страну. Слышала я, как эти вертихвостки завлекают мужчин. Сирены! Ламии! Ох, как он мог?
Для меня оставалось загадкой, почему брат не просто привёз с собой русскую девушку, но и женился на ней. Слышал от знакомых, что она красива, но не мог лично убедиться. Свадьба была поспешной, а я был в командировке. К моему возвращению, мать уже успела разругаться с Марко в пух и прах, после чего он закрыл двери фамильного поместья, никому не позволяя вторгаться в их жизнь с молодой женой.
Теперь она стала вдовой. Если верить слухам, Марко завещал ей всё наше наследие. Станет ли эта девушка в чёрном одеянии моим врагом — будет известно в ближайшее время. Пока же она просто крестик в моём блокноте.
Прощание подошло к концу. Скорбящие постепенно возвращались в дом, мама коснулась моего локтя.
— Идём.
— Да, сейчас.
Джио обняла маму за плечи, повела по вымощенной дорожке, соединяющей дом и фамильное кладбище Де Сантис. Вокруг никого не осталось, только я и девушка с вуалью на голове.
Она не видела меня и даже не слышала. Видимо, решила, что осталась одна среди безмолвных плит. Её плечи опустились, она сгорбилась, наклоняясь, положив ладонь на надгробие.
Настолько худая, что, казалось, выступал каждый позвонок. Спина словно вот-вот переломится пополам. Я хотел шагнуть к ней, но повременил, услышав хриплый всхлип, после которого девушка заговорила. Хмурюсь, думая, что меня поймали, но быстро понимаю: она обращается вовсе не ко мне. Да и говорит на родном языке.
— Ты меня обманул, — голос её скрипел, будто простуженный. — Обещал, но не выполнил. — Интонация меняется, свидетельствуя о накатывающей злости. — Эгоист! Как ты мог? — Ярость оборачивается отчаянием. Из её лёгких вырывается свист, а затем горестный стон. — Что мне теперь делать? Как прикажешь жить?
Надгробие достаёт ей до бедра. Она стукает кулаком по камню, рычит от бессилия. Сострадание никогда не было частью моего характера, но на считанные секунды мне становится её жалко.
— Ладно, — смирение. — Я сделаю, что ты просил. Всё сделаю, слышишь? Жизнь за жизнь.
Ветер не даёт мне задуматься о сказанном. Он присоединяется к женскому гневу, невидимой рукой смахивает вуаль, давая ей встретиться со свежим осенним воздухом, открывая лицо.
Пресс напрягается. Ком в горле скатывается по пищеводу. Я вижу лишь заострённый профиль и длинную шею с бледной кожей: и этого достаточно, чтобы задержать дыхание.
Она дрожит, словно лист на старом дереве, склонившемся над могилами наших дедов и прадедов. Тот же нахальный ветер налетел и сорвал с него оранжево-красную охапку, покружил и ударил по ногам девушки. Передо мной словно ожила мглистая картина неизвестного художника. Завораживает своим скорбным очарованием.
Вдова выпрямляется, словно отрезвев. Горесть отступает. Она вскидывает подборок и медленно разворачивается, заметив, что всё это время была не одна.
Теперь я могу увидеть её лицо полностью. Угловатые скулы с рассыпанными веснушками, небольшой прямой нос, густые дуги бровей и под ними раскосые серовато-голубые глаза, окружённые тёмными трепещущими ресницами.
Желание в полной мере оценить красоту девушки заставляет взгляд спуститься ниже. Но я вижу лишь излишнюю стройность, без изгибов и приятных округлостей. Не могу не задаться вопросом: что заставило её похудеть до такой степени?
— Вы Ремо? — обращается она ко мне, не здороваясь. Поднимаю одну бровь в качестве вопроса. — Знаю, что вы меня понимаете: Марк рассказывал.
Неужели? Не думал, что он вообще помнил о моём существовании.
Я решаю идти тем же путём.
— Вы Эва? — уточняю очевидное, чтобы не подать вида заинтересованности.
— Да, — она изящно поправляет вуаль, откидывая её назад, словно траурную фату. — Хотите мне что-то сказать?
— С чего вы взяли?
— Иначе бы вы ушли вместе со всеми. И вы остались единственным, кто не поделился со мной своим мнением относительно моей же персоны в вашей семье.
Усмехаюсь. Думаю, так оно и есть. Только вот…
— Я не собираюсь ничем с вами делиться.
Девушка выходит на каменную дорожку, ведущую к крыльцу дома.
Семейное поместье представляло собой архитектурное сооружение в стиле барокко, созданным для привлечения внимания к фамилии. Куча комнат, которые не использовались со времён прадедов; сложная геометрия пространства; неудобные замысловатые лестницы; а также скульптурные украшения, неумолимо рассыпающиеся под воздействием главного врага исторических монументов — времени.
Дом окружает лес, служащий естественным ограждением. На радость женской части семьи со всех сторон здания разбились сады. У каждой жены, вдовы, дочери образовалось место для чтения книг из фундаментальной библиотеки или прогулок, скрашивающих безбедное существование. Но по сути это были сплошные лабиринты, в которых запросто можно было заблудиться, если сойти с тропы.
Я никогда не гулял вокруг имения, лишь оплачивал внушительные счета. Содержание такого поместья вытягивало из семьи круглую сумму каждый месяц. Всё это делалось, чтобы каждый посетитель ахнул от величия и богатства. Была бы моя воля, я бы превратил дом в музей, но мать никогда этого не позволит. Я могу лишь уступить, продолжая заботиться о поддержании его в надлежащей форме.
— Тогда вы просто решили оценить противника, — выдаёт вдова версию — правдивую, надо признать.
— Мы с вами противники? — заинтересованно прищуриваюсь, но в моей интонации нет и намёка на изумление. — Разве?
Не останавливаясь, она поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня без капли ужимки или смятения.
— К чему притворство? — Девушка двинула рукой, словно отмахиваясь. — Прямо сейчас ваши родственники устраиваются в кабинете, чтобы дождаться оглашения завещания. Хотя и так уже подозревают итог.
— Поэтому вы не спешите? Потому что знаете содержание завещания?
Синьора остановилась, но только чтобы ещё раз посмотреть на могилу своего супруга.
— Я хотела побыть с ним подольше. В конце концов, это, вероятно, моя последняя возможность.
Не говоря больше ни слова, вдова бросилась к дому. Я не спешил её догонять, пойманный в ловушку слов.
Последняя возможность посетить могилу? Почему?
Кулаки сжимаются, когда на ум приходит только одно объяснение. Иностранка уверена, что уже завладела фамильным имением и решила избавиться, продав. Деньги баснословные, но разве брат не оставил ей миллионы наличными?
Нервно поправляю галстук, принимая решение.
Я не позволю какой-то охотнице за состоянием разграбить семейное наследие. Многие знают, что лучше никогда не переходить мне дорогу. Я всегда получаю то, что хочу. Любыми методами.
На данный момент моя цель — это имущество Де Сантис. Если потребуется, я вытрясу из этой тощей девчонки душу. Но она не получит и лиру в наследство.
И что могла значить её речь, произнесённая на могиле?
Жизнь за жизнь?
Ева
Я всегда была жертвой и никогда — хищником. Мне было страшно, я боялась поднять голову, чтобы посмотреть на унижающего. Но это время прошло. Слишком многое пришлось пережить.
Я изменилась, стала смелее, наглее, здесь и сейчас чувствуя своё превосходство.
Ещё вчера я крепко держала руку мужа, молясь, чтобы он остался со мной. Я доверила ему свою жизнь, но он поступил точно так же, как и остальные. Как только его рука похолодела, я пообещала себе, что больше никогда не буду бояться.
Видимо, мой удел — одиночество. Давно пора принять это, не пытаясь стать той, кем никогда не являлась.
Вхожу в кабинет мужа и чувствую взгляды исподлобья. Ненависть, презрение — волоски на коже встают дыбом, словно наэлектризованные. Ощущаю их страх: неожиданно приятно, но внизу живота тягучее чувство безнадёжности.
Я знала, зачем мы здесь. И понимала, каким будет итог.
Он вошёл в кабинет следом за мной. Чувствую его внимание, оценку и поиск собственных убеждений. Он уже всё решил. И произошло это задолго до нашей сегодняшней встречи.
Ремо Де Сантис — отныне полноправный глава семьи. Но положение его шаткое. Он сам ещё в полной мере не осознаёт этого. Виной этому не столько я, сколько решение его старшего брата, моего покойного супруга. Но стрелки давно уже переведены на меня — неважно, что я сама думаю по этому поводу.
Новый глава рода совершенно не похож на мужа. Слышала, они всегда противопоставлялись друг другу, даже несмотря на большую разницу в возрасте. Два брата — день и ночь.
Марк был светловолосым мужчиной, со светлой кожей и искрящимися голубыми глазами. Внешне он больше походил на мать. Временами чересчур эмоциональный, его штормило, любую эмоцию мог довести до крайности. Но он так же быстро остывал, становясь равнодушным.
У Ремо же смуглая кожа, тёмные волосы и такие же глаза, словно в них навеки поселилось ночное беззвёздное небо. Я почувствовала холод его души, стоило нашим взглядам встретиться.
Не довелось встретить его раньше, поэтому тщательно стараюсь выловить все кусочки когда-то услышанного. О нём ходили разные слухи. Безжалостный, эгоистичный, беспринципный. Впрочем, мне ли не знать, что такое сплетни: обо мне едва ли можно услышать парочку добрых эпитетов.
Прохожу в самый центр кабинета, чтобы занять своё место. Ремо вынужден сесть рядом. Его массивная фигура — ещё одно заметное различие между ним и моим супругом — задевает меня, бедро прижимается к моей ноге. Мужчина быстро решает эту проблему, отодвигая стул в сторону. Только тогда я выдыхаю.
Августа, моя свекровь, прошипела что-то на итальянском — не могу разобрать, но вряд ли она беспокоится о том, что я замёрзла. Скорее поверю в насланное проклятие. Сжимаю левую кисть пальцами правой руки. Они ледяные.
На улице жутко ветрено и дождливо. Я продрогла, казалось, до костей. Но в помещение не намного теплее, и дело не в отсутствии отопления.
Мой затылок вот-вот просверлят мёрзлые глаза собравшихся родственников. Если бы мы не ждали адвоката, они бы уже накинули на мою шею петлю и с восторгом вздёрнули бы меня на хрустальной люстре.
Прежняя мышь щекочет усами нутро: подстёгивая спрятать шею, ссутулиться, показывая слабость, вызывая жалость. Я смотрю на свои бледные руки и на съехавшее кольцо на безымянном пальце. Стоит наклонить руку, и оно вовсе соскользнёт. Я сильно похудела за последние месяцы, пока Марку становилось хуже с каждым днём.
В груди печёт. Устало прикрываю глаза: не спала неделю, лишь дремала у постели мужа. Он о многом жалел под конец: я не хочу так. Больше не буду заниматься самобичеванием. Жертвой не стану. Марка теперь нет — спасти меня некому, кроме самой себя.
Отвожу плечи назад, возвращая осанку. Вуаль ложится на плечи, словно распущенные волосы. Здесь я хозяйка.
— Buongiorno, — входя, здоровается высокий худощавый сорокалетний мужчина, с темными волосами, поседевшими на висках.
— Что так долго? — беспардонно кидается на него Джио — красивая, благовоспитанная аристократка, младшая сестра покойного. — Долго нам ещё здесь сидеть? — Она косится на меня, но я делаю вид, что в кабинете нет никого, кроме меня и адвоката.
— Приношу свои извинения. — Сухое лицо мужчины не выражает особых эмоций: за это его и ценят. — Можем начать.
Его кожаный портфель оказывается на столе, а в руках уже папка с необходимыми документами. Мысль о том, что живой мне из комнаты не выйти, вновь замаячила на горизонте. Главное — не поддаваться панике. Делаю глубокий вдох. Мои ноги обматывают крепкие склизкие водоросли, чтобы утащить меня в глубокую безжизненную пучину.
Ловлю на себе взгляд семейного адвоката — Габриэля Моретти. И не одна я. Цепкие тёмные глаза перехватывают немой вопрос синьора. Я моргаю и отворачиваюсь.
— Я пришёл, чтобы сообщить вам только одно: завещание зачитываться не будет, — спокойно отчеканил адвокат, вызывая волну громкого ропота.
— Как это не будет? — взвизгнула Августа, отчего присутствующие подскакивают.
Синьор Моретти упирается костяшками пальцев в стол, взгляд его ожесточается.
— Завещание не будет зачитано, — повторяет он для тех, кто этого ещё не понял. Можно подумать, что такие остались. — Потому что… его нет.
Происходящее далее можно описать как эффект разорвавшейся бомбы. Всё семейство оглушенно замерло, затем сделало вдох и разразилось шквалом итальянской брани, выражая громкостью голоса и широтой размаха рук степень своего негодования.
— Объясните, как следует, Моретти — мужской бас, глубокий и насыщенный, обрывает извергающуюся лавину. — Что с имуществом брата? Что будет с акциями?
Глаза адвоката упираются в меня, когда он произносит слова, полностью изменившие расклад сил:
— У покойного Марко Де Сантис нет завещания, потому что нет имущества. Никакого. Всё, чем он владел, уже год принадлежит его супруге — синьоре Еве Де Сантис: акции, недвижимость, наличные. Желающие могут ознакомиться с документами.
Если предыдущая новость разорвала динамит, то данная разверзла прямую дорогу в ад.
Ремо встал, поспешно подошёл к адвокату, чтобы лично убедиться. На это ушло не больше минуты. Поднимаю голову, кожей ощущая пристальный взгляд.
Чернота, встретившая меня на пути, кажется бесконечной. Даже в момент вспыхнувшее в них пламя гнева не смогло осветить глубины. Свет погас, но что-то притаилось в темноте, готовясь атаковать, выбирая самые изощрённые тропы.
Я отвлеклась, поэтому не успела сориентироваться, когда моя престарелая свекровь оттолкнула стул, разделяющий нас, и накинулась на меня. Очнулась я только, когда её мертвецки холодные пальцы с ястребиными когтями сжали моё горло, потянули на себя, заставляя подняться на ноги.
Восклицания вокруг нас слились в звенящий шум. Родственники обступили плотной стеной: каждый пытался разглядеть стычку в мельчайших подробностях.
Вуаль слетает с головы, чёрной безысходностью оседая у ног. Поднимаю руки, чтобы избавиться от хватки, не дающей дышать. Она ниже меня, но гораздо больше в объёме: понимаю, что сама не справлюсь. После изнурённых дней рядом с умирающим мужем сил не осталось вовсе.
Мои глаза отчаянно забегали по лицам, выражавшим лишь нестерпимую жажду расправы. Убери я руки карги, её место охотно займут другие.
Адвокат повысил голос, призывая к порядку:
— Отпустите вдову, синьора! Возьмите себя в руки! Вам нужны переговоры, а не убийство. — Прагматично добавляет: — После её смерти всё имущество отойдёт в благотворительный фонд.
Это отрезвляет лучше, чем морозный воздух после жаркого лета.
— Мама, basta, — не сразу останавливает её Ремо, видимо, наслаждаясь хрустом моей шеи и хрипом из горла. Он расталкивает глазеющих, мягко отводит в сторону старуху, не прекращающую желать мне сгнить в трущобе, из которой я, по общему мнению, выползла. — Мы всё решим.
Кашляю, обхватив повреждённую шею, чувствуя ранки от ногтей. Смотрю на подушечки пальцев, на которых отпечаталась кровь. В глазах Августы чистая ненависть, а её блондинистая дочь с удовольствием смотрит на царапины и красные полосы, подаренные матерью.
— Синьора, можете написать заявление о нападении, — сурово предлагает синьор Моретти, вызывая шипение свекрови и сдвинутые брови Ремо. — Если потребуется, я выступлю в качестве свидетеля.
— Нет, — с трудом выдаю я, расправляя плечи, чтобы не показать уязвлённое достоинство, — Марк бы этого не хотел.
— Ты даже имя его произносишь неправильно! — прошипела свекровь, разбрасываясь слюной. — Моего сына зовут Марко!
Да, я знаю, но он никогда не поправлял меня. В частности, потому что сам не утруждал себя правильностью выговора моего имени.
Скорбящие загудели, вторя Августе, будто имя покойного может решить судьбу наследства.
Уж лучше я буду валяться в канаве с крысами, чем покажу этой алчной зазнавшейся кучке людей свою слабость. Хочется броситься на них с обвинениями. Они сбежались, словно стервятники на тело умершего богатого родственника, но я ни разу ни одного не видела у его кровати. Никто не утруждал себя заботой и беспокойством, даже собственная семья.
Задираю подбородок, с вызовом смотря на брата мужа. Если мать и сестра не пришли из-за прямого запрета Марка появляться в нашем доме, хотя не думаю, что это можно считать оправданием, то у Ремо нет даже его. Больной брат не интересовал, но о нём вспомнили, когда пришла пора делить шкуру умершего медведя.
Была бы моя воля, я бы всё отдала нуждающимся, но предсмертная воля Марка не оставляет мне выбора. Обещания нужно выполнять, даже если тебя едва не растерзали.
Прочищаю горло, чтобы выровнять голос.
— Сделайте лучше то, о чём я вас просила.
У адвоката напрягается челюсть, но взгляд его потеплел. Ремо насторожился, слегка наклонив голову, стараясь осмыслить, возможно, уже построив, по его мнению, логическую цепочку. Меня это не заботит.
Синьор Моретти кивает, резким движением открывает свой портфель, чтобы убрать в него документы.
— Завтра утром пришлю вам с курьером.
Моргаю, соглашаясь. Затем обвожу взглядом скорбящих, губы сами растягиваются в презрительной ухмылке.
— Buona sera, — прощаюсь, надменно скалясь, больше не прячась за маской любезности. — Надеюсь, что больше никого из вас не увижу.
— Мошенница! — бросила Августа мне в спину. — Твоё место в тюрьме! Клянусь памятью Рауля, что не найду покоя, пока не выгоню тебя из родового поместья! Сдохни! Черви сожрут твоё тело, а…
— Basta, мама, — повторяет Ремо. Но я не реагирую на проклятия, которые слышала так много раз, что они уже не задевают даже поверхностные слои души. Я молча удаляюсь, мягко ступая по коридору ненавистного мне имения.
Ремо
Это помещение явно было самым любимым у моего брата. Каменные стены. Высокий потолок с лепниной. Три панорамных окна сейчас зашторены плотной тканью. Камин, два тёмных дивана напротив друг друга, журнальный столик между ними. Сервант с хрустальными бокалами и коллекцией элитного алкоголя. Но не это всё является главным показателем его привязанности.
Хмурюсь, глядя на большой портрет, занимающий большую часть стены гостиной. Когда я в последний раз посещал дом, картины не было, как и девушки рядом с братом.
Сильнее сжимаю бокал, на дне которого мерцала тёмная жидкость, отражающая пламя, разгорающегося в камине. Хотя он не делает этот дом теплее. Казалось, что сами стены пропитаны многовековым холодом, оттого улыбки изображённой пары выглядят гротескно.
Улыбка Марко и его светящиеся счастьем глаза скручивают живот, но я упрямо не отвожу взгляд. Таким довольным я не видел брата с того самого дня, как умер отец.
Горе потрясло нашу семью настолько, что каждый её член закрылся в себе, словно в ракушке. А мать выбрала Марко для обожествления, как нового главу. И даже то, что он пять лет назад передал мне бразды правление, этого не изменило.
Брат же принимал это как должное. Поэтому для всех стал шоком его брак с молоденькой иностранкой и резкое прекращение контакта со всеми родными, в частности, с матерью. Ещё большим потрясением было известие о его болезни, о которой никто не догадывался, пока не стало слишком поздно.
Прищуриваюсь на свадебный портрет. Знала ли она, за кого выходит замуж? Настоящая ли её улыбка? Планировала ли она в тот момент, что по итогу станет богатейшей вдовой, владелицей всего имущества Де Сантис? От одной мысли об этом за грудиной жжётся праведный гнев.
Мне давно уже пора отойти от свадебного портрета брата. Но я не могу не заметить, насколько сильно изменилась его невеста. Делаю глоток, чтобы намочить пересохшее горло. Огненный напиток проносится по пищеводу, оставляя за собой болезненные ощущения.
Девушка красива до боли внизу живота. Возможно, это хорошо, что меня не было на свадьбе. Кто знает, что я мог сделать, увидев невесту? Белое платье подчёркивает идеальные формы её фигуры. Высокая причёска демонстрирует длинную шею и округлые плечи. Лёгкий макияж не перебивает естественную прелесть юного лица.
Иностранка, с которой я познакомился сегодня, напоминает лишь её тень. Пропал блеск глаз, тело потеряло изгибы: замужняя жизнь высосала девичьи силы. Это давало мне лазейку, чтобы исправить сложившуюся ситуация. Внушить и воспользоваться гораздо легче, когда человек опасно приблизился к грани.
Шум за спиной заставил обернуться. В комнату вплыл тёмный силуэт, больше напоминающий приведение, чем синьору Де Сантис.
Она подошла к серванту, упёрлась руками в столешницу. Хоть чёрная вуаль больше не покрывала её голову, тёмные волосы всё также заколоты на затылке. Невольно задаюсь вопросом, какой они длины и мягкие ли на ощупь — возможно, мне удастся это узнать.
Послышался тяжёлый вдох, словно это действие — предел её возможностей. Голова склонилась, спина согнулась: девушка качнулась вперёд. О моём присутствии она уже второй раз за день не имела представления. Я снова не сделал даже попытки обнаружить себя, молча наблюдая, желая узнать, что скрывается за невидимой траурной вуалью.
Эва взяла бокал аналогичный тому, что держал я, налила тот же виски, осушила одним глотком. Хриплый выдох и кашель свидетельствуют об обожжённом горле. Но вместо того, чтобы остановиться, синьора вновь наливает щедрую порцию крепкого алкоголя и поворачивается.
Задерживаю дыхание, когда наши взгляды встречаются. Удивление быстро сменяется испугом, а он в свою очередь трансформируется в вызов. Мне это приходится по душе. Страх — скучно, а вот вызов — это приглашение. И я им воспользуюсь.
Ева
— Почему вы ещё здесь? — с трудом справляюсь с голосом. Бруно, наш дворецкий, сообщил мне, что все родственники покинули поместье. Как он мог упустить самого опасного человека из всей семьи?
Мужчина не двинулся, лишь его взгляд нагло прошёлся по мне. Позади него возвышался свадебный портрет, который я не хотела видеть. Но всё равно спустилась в гостиную, потому что наверху казалось слишком холодно. Мне бы уехать, но я пообещала себе, что проведу эту ночь здесь, на случай если душе Марка одиноко в пустынном доме.
— Боитесь?
Должна ли?
— Пять часов назад ваша мать едва не задушила меня.
— Приношу за это свои извинения.
Наклоняю голову, изучая главу компании Де Сантис. На нём брюки и рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами и подвёрнутыми рукавами. Волосы уже не так идеально уложены, словно он раз за разом врезался в них пальцами. Однодневная щетина бросала тень на твёрдый подбородок, очерчивая широкий рот. Сейчас Ремо выглядел одновременно человечнее и вместе с тем как герой тёмного любовного романа.
Огонь в камине вырисовывал причудливые формы на стене. На подлокотник дивана небрежно брошен пиджак. Невольно вспоминаю своего педантичного мужа. В моем воспоминании он уже возмущённо раздувает ноздри, принимаясь отчитывать гостя за неряшливость.
— А вы узнали, что семейное имущество больше вам не принадлежит.
Чистая провокация.
В ответ мужчина лишь усмехнулся.
— Я взрослый человек, умеющий зарабатывать. В состоянии обеспечить себя и свою семью. Да и акции у меня есть. Едва ли вы захотите встать у руля Де Сантис. А этот дом, — обводит бокалом комнату, отчего жидкость на дне забрезжила, — я никогда не любил.
— Могу сделать вид, что поверила вам, — пригубливаю напиток, обжигая язык и принимая мужское лукавство.
Я точно знаю, как ревностно члены семьи Де Сантис относятся в родовому поместью. Ремо может сколько угодно недолюбливать этот дом, но владеть им он обязан.
Это история, трофей, который получен от предков и будет передан наследникам. Марк же наплевал на традиции, отписав всё мне, одновременно бросив меня под локомотив своего семейства.
Ёжусь, словно от порыва ветра: то ли по поместью гуляют сквозняки, то ли никак не могу согреться после дождливого похоронного утра. Возможна и другая причина, но я поджимаю губы, отпихивая зарождающийся страх, стягивающий низ живота спазмом. Одиночество снова становится моим спутником — верным, но презренным.
Подхожу к камину, протягиваю свободную руку к огню. Приятное потрескивание поленьев умиротворяет, расслабляя натянутую спину.
— Почему бы нам не перейти на ты? Всё-таки мы одна семья.
Поворачиваю голову. Ему не нужно было двигаться, чтобы оказаться в смущающей близости. Вытянутой руки хватит, чтобы коснуться мужчины. Его тело теплее моего, сердце стучит чаще, качая кровь. Ремо Де Сантис — живой мужчина с пронзительными глазами. Прямо сейчас они устремлены на меня, словно он видит что-то, чего я сама не замечаю.
Сдвигаю брови, отчего появляется складка на переносице.
— Мы никогда не были семьёй, и теперь уже никогда не будем, — резко отвечаю, делая шаг назад. — Вы скорее сожжёте меня на костре, проклиная, как ведьму, чем признаете одной из вас.
Ремо, к моему удивлению, запрокидывает голову и смеётся. Этот звук не может оставить равнодушным, слишком похож на своего старшего брата. Лёгкие судорожно сжимаются. Отворачиваюсь, чтобы он не заметил пробежавшей тени по моему лицу. Сажусь на диван, порываюсь поджать под себя ноги, но вовремя одёргиваю.
— Зачем же мне тебя сжигать? — Мужчина садится напротив. — Можно ведь просто выпить и поговорить?
Опускаю глаза к бокалу, приглядываюсь к янтарной жидкости, наделённой свойствами согревать души.
— Поговорить? — переспрашиваю, затем залпом выпиваю содержимое. Со стуком ставлю бокал на столик. — Давай поговорим. Только для начала надо бы налить.
Ремо криво улыбается, повторяет за мной. После чего встаёт и вместо того, чтобы позвонить прислуге, сам достаёт коллекционный виски, возвращается обратно. Горлышко бутылки касается края бокала, когда он резко обращается ко мне:
— Ты что-нибудь ела сегодня?
Неожиданность вопроса вводит в ступор. Открываю рот, чтобы ответить, но из горла вырывается лишь неловкий кашель.
Мужчина нажимает на кнопку, дворецкий появляется слишком быстро, словно всё это время он стоял у двери. Зная Бруно, так оно и было.
— Организуй нам небольшой аперитив, — на удивление вежливо обращается Ремо к пожилому сотруднику. Хотя это не мешает ему оставаться надменным. — Синьора не ужинала.
Моргаю в ответ на вопросительный взгляд дворецкого. Он кивает, затем плавно разворачивается и покидает комнату.
Справившись с напитками, Ремо занимает прежнее положение напротив меня.
— Какая разница, ужинала я или нет?
Тянусь к бокалу, затем крепче сжимаю его пальцами, словно хватаюсь за спасательный круг. Ремо откидывается на спинку дивана, шире расставляя ноги.
— Мы же хотим поговорить. В пустой желудок алкоголь всасывается быстрее. Ты отключишься после этой дозы, и я не смогу узнать то, что хочу.
Моя натужная улыбка становится кривой.
— Тогда тебе стоит быстрее начать спрашивать. — Делаю глоток, удерживая его взгляд. — Потому что я не собираюсь дожидаться Бруно.
— Напиться и забыться?
Жидкость на пару мгновений лишает дара речи и возможности дышать. Мужчина понимающе ухмыляется.
— Я не хочу ничего забывать.
Мой ответ его удивляет. Глаза устремляются на что-то за моей спиной.
— Счастливый брак?
Не обязательно оборачиваться, чтобы точно знать, на что он смотрит. Свадебный портрет титанской величины.
— Он с самого начала мне не понравился, — протягиваю я, задумавшись. Ремо сдвигает густые брови. Только произнеся вслух, понимаю, что прозвучало странно. Добавляю, разъясняя: — Я была против того, чтобы Марк вешал его здесь, ещё и такого размера. Даже сама идея казалась мне смешной и… вычурной. Но Марк настоял, словно пытался компенсировать… — не договариваю, колючий ком забил горло.
Ремо подозрительно сужает тёмные глаза, когда продолжения не последовало.
— На нём ты выглядишь счастливой, — звучит больше как оскорбление.
— Так и было. Это был самый лучший день в моей жизни.
— Как вы познакомились?
— Случайно. — И без того замёрзшее тело холодит от одного воспоминания о том дне. В лицо словно опять ударил ледяной порывистый ветер вперемешку с крупинками снега и льда. Морщусь. — Марк появился в самый неожиданный момент и разделил мою жизнь на до и после.
Не думаю, что мой ответ удовлетворил любопытство мужчины. Он лишь поджал губы. В комнату вошёл Бруно с подносом в руке.
После того, как закуски заняли своё место на журнальном столике, дворецкий расправил плечи, посмотрел на меня и спросил, нужно ли нам что-нибудь ещё.
Я же восприняла его вопрос иначе: он нервничает. Человек, сидящий напротив, кажется ему опасным. Очень может быть, что так оно и есть. Только вот я не боюсь: давно уже смирилась с тем, что шагнула в клетку ко львам.
Едва заметное движение руки вполне устраивает Бруно. Только когда за ним закрывается дверь, Ремо даёт понять, что заметил переглядывания.
— Не знал, что он может выражать свою привязанность. Когда мы жили здесь, он оставался холоднее рыбы в заморозке.
— Бруно помогал мне заботиться о Марке всё это время, — резко отвечаю, защищая дворецкого, но вместе с тем бросаю вызов, напоминая, что никто не навещал его.
Мужчина поворачивает голову в сторону, прочищает горло, затем делает глоток, смачивая неприятный осадок.
— Мы и до болезни не общались.
— Знаю, — делаю вдох, чтобы не поддаться сожалениям, накрывшим меня, — Марк рассказывал.
— Что он говорил о причине?
— Ничего. Он и сам не понимал, как так вышло. Не знал, почему никогда не пытался сблизиться. Упоминал разницу в возрасте, дела, ответственность.
— Бизнес всегда был важнее семьи. — Ремо поморщился, словно ощутил горечь во рту. И она не имела никакого отношения к алкоголю. — Не могу винить его: в этом доме все жили только в своих комнатах. Пусть в гостиной и разжигали камин, тепла никогда не было.
— Это печально.
И я могла понять это чувство: когда даже самые близкие тебе люди в реальности вовсе чужие.
— Марк сожалел. — Прикрываю глаза под тяжестью воспоминаний. — Когда надежды уже не осталось, и он мог только лежать, ожидая… — горло сжимает спазм, а пальцы дрогнули, едва не уронив бокал, — ожидая конца, и жалеть о том, что не сделал при жизни.
— Большой был список?
Открываю глаза, чтобы увидеть непроницаемую маску на лице брата моего покойного супруга, словно броню. Где-то там, в глубине, я дёрнула ручку закрытой двери. За ней прятались реальные чувства мужчины. Сожалел ли он? Злился на брата?
— Да, — голос срывается до шёпота, а ответ зависает между нами.
Ремо ставит стакан на столик, поддаётся вперёд, чтобы зависнуть надо мной. Откидываюсь на спинку дивана, запрокидывая голову, то ли чтобы отдалиться от неожиданной близости, то ли для того чтобы посмотреть ему в глаза — обжигающе чёрные.
— О чём ещё он сожалел?
Его рука сжимает обивку дивана у моего плеча. Нос улавливает едва заметные древесные нотки дорогой туалетной воды.
— Расскажи мне. — Его голос стал ниже, но в нём легко распознавались опасные ноты. Я переступила черту, которую Ремо расчертил уже давно. Маска вежливости и доброго любопытства спала быстрее, чем я ожидала. — Можешь поделиться со мной, как брат раскаялся. Как сильно он переживал за семью, что даже не составил ни крохи? Или насколько сильно он любил тебя, раз решил сделать единственной наследницей?
Смотреть в его глаза было ошибкой. Он ловит мой взгляд, сужая мир вокруг до тёмных озёр, на дне которых отражается огонь камина.
— Отойди, — выдыхаю я, выставляя раскрытую ладонь между нами, не осмелившись упереться в грудь, чтобы оттолкнуть. Вместо того чтобы выполнить мою просьбу, Ремо напирает, прижимаясь к моей руке.
— Ты красивая и хитрая, я могу понять, почему он хотел защитить тебя. Но неужели это был единственный способ? — Его сердце стучит так же быстро, как и моё.
Даже сквозь рубашку чувствую, какое горячее у него тело. Смотрю на свою руку, и кажется, что это именно то тепло, что мне нужно. Ужасаюсь своему желанию прижаться к его груди, чтобы согреться.
Толкаю руку, но она словно упирается в стену. Мужские пальцы приподнимают мой подбородок, вынуждая поднять голову. Блеск его глаз сбивает с толку, разнясь с произнесёнными словами. Его кадык дёргается.
— Знаешь, что я бы сделал, если бы встретил тебя раньше брата? — неожиданно спрашивает Ремо.
Задушил?
Мой рот приоткрывается, чтобы сделать вдох. Но вместо воздуха моих губ касается чужое дыхание.