Глава 6

Ремо

— Что ты только что сказал?

Останавливаюсь слишком резко, отчего отстающий секретарь влетает в мой чемодан.

Поездка хоть и оказалась удачной, особой радости я не чувствовал. А стоило выйти из самолёта, как меня дезориентируют новости. Мне не свойственна наивность: я прекрасно понимал, что мать не остановится. Но даже предположить не мог, что она решится зайти настолько далеко.

— Д-да, — заикается Лео, ударившийся ногой, — синьора Августа написала заявление в полицию.

— Mannaggia!

Оборачиваюсь. Без сочувствия наблюдаю, как он сморщился и едва сдерживается, чтобы не начать по-детски прыгать на месте.

Мне тоже требуется усилие. Раздражённо поправляю галстук, который вдруг душит. Это занимает пальцы, мешая порыву хорошенько встряхнуть своего секретаря, приводя его в чувства. Знает ведь: мне не нравятся отрывистые доклады. Информацию я воспринимаю целиком, не выуживая вопросами.

— Когда?

Лео выдохнул, взяв себя в руки, и сильнее сжав ими планшет в котором заключена вся его работа.

— Неделю назад.

— Почему я об этом узнаю только сейчас? — гаркаю, не заботясь о посторонних любопытных взглядах. Если мать не думает о репутации, так с чего мне тревожиться? Она превратит нас в посмешище за секунду, стоит только новостям дойти до газет.

Продолжаю путь к выходу, потащив за собой чемодан, шаркающий об пол.

— Ваша мать обратилась в частную контору, — затараторил секретарь, едва поспевающий за мной. — Наши адвокаты узнали, когда полиция арестовала синьору Де Сантис.

— Что? — Чертыхаюсь, вновь затормозив. — Они арестовали вдову Марко?

На этот раз Лео уворачивается, отпрыгнув. Меня радует, что он учится рефлексировать.

— Да, — пискнул.

— На каком основании?

Секретарь прочищает горло под моим строгим взглядом. Делаю вдох, прикрывая глаза. Повторяю себе, что этот худосочный парень виноват только в том, что плохо делает свою работу. Хотя этого достаточно, чтобы вышвырнуть его из компании. Жалко, что это не решит проблему, а лишь создаст новую. Последнее, чем мне сейчас нужно заниматься, это подбором персонала.

— Мошенничество. Проходит проверка.

— Но почему синьора в тюрьме?

— Полиция опасается, что она может попытаться скрыться за границей, так как у неё двойное гражданство.

— Maledizione! Чем, мать вашу, занимается Моретти?

Вот уж кто точно должен был знать, что происходит. Но и он не потрудился набрать мой номер, дабы сообщить, что имя моей семьи вот-вот швырнут с обрыва в руки линчевателей.

— Прямо сейчас он пытается добиться освобождения синьоры. Но полиция настроена решительно и ваша мать… — кадык секретаря дёргается, — тоже.

Мы выходим на улицу, упираясь в припаркованную у края тротуара машину. Не дожидаюсь, когда водитель уберёт мой чемодан в багажник. Как только Лео, заёрзав, занимает своё место напротив меня, даю знак, что нужно поспешить.

— Мне нужно с ней увидеться. Где она сейчас?

— Кто? — Недоумение на физиономии Лео заставляет мои губы сжаться до онемения. И всё же мне удаётся процедить:

— Моя мать.

— В поместье, — спешит осведомить секретарь, уже явно распрощавшийся со своей головой, как гонец, приносящий плохую весть.

Вздыхаю, потирая переносицу большим и указательным пальцем. Почему именно там?

На пороге меня встречает Бруно. Я был уверен, что мама уволит его сразу, как только узнает, что дом снова принадлежит семье. Но я недооценил её стремление к консерватизму. Традиции побеждают прогресс.

Уже в холле я ощутил возвращение атмосферы. Попытки новой хозяйки впустить свежий воздух в эти стены оказались тщетны. Шмыгаю носом, сталкиваясь с едкостью шафрана. Мама зажгла свои любимые палочки благовония. Ненавижу шафран.

— Синьора Августа в саду.

Голос дворецкого потерял тепло вместе с переездом вдовы, став холодным и бесцветным, и наряду с серым лицом больше подошёл бы мертвецу.

Киваю, не задумываясь о том, что человек, которому я плачу жалование, может оказаться ожившим трупом. Прохожу через весь дом, чтобы выйти в сад. Благодарю архитектора хотя бы за то, что сад находится по другую сторону от кладбища. У меня нет никакого желания лицезреть семейные надгробия.

Мать сидела на каменной скамейке в окружении античных статуй и зарослей желтого ракитника. Её отрешённое лицо ничем не отличалось от Бруно. Невольно вспоминаю, какой измученной была бывшая хозяйка. Дом проклят? Или сами люди, переступающие порог поместья?

— Вернулся? — Мама не смотрит на меня, её больше занимает каменная горгулья. — Быстро ты.

— Как ты себя чувствуешь?

Женщина поднимает руку, пресекая любые дальнейшие вопросы. Но не в этот раз.

— Видела новости о тебе и Мие Каналис. У неё приемлемая семья. Я одобряю.

Сколько бы мне не было лет, перед матерью я продолжаю чувствовать себя провинившимся ребенком. Она никогда не была внимательна ко мне. Часто думаю, что я родился как запасной наследник. Скорбная перспектива оправдалась.

— Зачем ты это сделала? Разве я не говорил, что разберусь сам?

Бледное лицо перекосило. Она резко вскочила на ноги, отчего аккуратно уложенные пряди чёрных волос колыхнулись. Мама поправила их, удостоверившись в целостности заколки с драгоценными камнями в форме лепестков. Это жест призван скрывать внутренний гнев, который уважаемая синьора не может себе позволит. И всё же когда дело касается жены своего старшего сына, она никогда не могла сдержаться.

— Тебе бросили этот дом, как кость собаке, и ты доволен? Думаешь, я останусь довольна? Она опозорила нас!

— Поэтому ты решила сообщить об этом всей стране?

— Я хочу наказать её!

— Пока нам удаётся сдержать газетчиков, но они прорвутся, когда начнётся суд. Мошенничество, господи… — сжимаю переносицу. — Мама, — делаю самый глубокий вдох в своей жизни, — ты понимаешь, какой это будет скандал?

Взрослая женщина поджимает губы, словно обиженный ребёнок, у которого отобрали конфету.

— Мне всё равно.

— Будет ли тебе всё равно, когда нас перестанут приглашать на мероприятия?

— Что плохого в том, что я хочу наказать девчонку, обманувшую моего сына?

— Кто сказал, что она его обманула?

— Ты с ней снюхался? — Мама всплеснула руками. — Поэтому она переписала на тебя акции? Ты провёл здесь ночь, что вы делали? Она и тебя околдовала? Ведьма!

— Ничего не было, — лгу, сжимая пальцы в кулаки, затем поспешно убираю их в карманы брюк. По моему лицу проходит тень. Мысли о той ночи под запретом. Навсегда.

Мама ничего не замечает, зацикленная лишь на себе.

— И всё же она тебя обыграла. Почему не отдала все акции? Для чего оставила себе часть? Это какой-то план? Хочет навредить компании?

Это тот вопрос, который я задаю себе снова и снова. Но сколько бы ни старался, не могу найти ответ. Акций слишком мало, чтобы иметь какой-то вес в компании, но достаточно, чтобы комфортно жить на процент прибыли.

В этом всё дело? Разве у брата не было забитого от отказа счёта? Произошло что-то, чего никто не знает, кроме вдовы и Моретти?

Я теряюсь в догадках, но нет ни одной достаточно веской, чтобы можно было за неё зацепиться. Но что я точно знаю, так это то, что…

— Если разразится скандал, и общество узнает, что бывшего главу компании обманула мошенница, акции упадёт в цене на столько, что ущерб будет неизбежен.

Пытаюсь привести мать в чувства рациональным выводом, заранее зная о проигрыше. Матери нет дела до компании: она жаждет мести. Ею движет желание обвинить всех вокруг, кроме покойного сына. Хотя именно он был настолько глуп, что расселился у женских ног. Какими красивыми они бы ни были…

Стон срывается с покрасневших женских губ: моя щетина оцарапала нежную кожу. Хрупкая спина прогибается, грудь прижимается к моей груди, а ноги обвивают мои бёдра, подталкивая меня войти в податливое женское тело ещё глубже.

Клацаю зубами. Флешбэки накрывают в самые неподходящие моменты. Тяну галстук: меня бросило в пот.

— Сделай так, чтобы её посадили! Тогда мы будем жертвами. Нас пожалеют!

— Нас поднимут на смех. Мама, рer favore …

— Zitto! Ты такой же бесполезный, как и всегда! Марко бы меня понял и сделал всё, как нужно.

— Именно из-за него мы в таком состоянии. Именно из-за того, что он не смог выполнить свои обязанности, мы вынуждены смириться с унижением.

— Я не собираюсь мириться! Не смей порочить память о брате! Я очищу его имя.

— Марко мёртв. Тюремное заключение его вдовы не вернёт ему жизнь.

Лицо матери позеленело от нахлынувшей злости. Она сцепила зубы, едва выдавила:

— Она не была ему женой, чтобы зваться вдовой. Эта ведьма — преступница.

Неважно, что говорит мать. Решение я принял уже давно. Но больше не боялся признать, что изначально не собирался добиваться ареста вдовы. А сейчас признаю, что в мои планы не входит упечь её в тюрьму.