Глава 16

Тимур

Я просыпаюсь от легкого, но довольно резкого тычка под ребра. С непривычки вскидываюсь, зажав в руке спрятанный под подушкой Глок, и только потом понимаю, в чем дело.

— Привет, — шепчу я, глядя в самые синие, сейчас еще немного мутные со сна глаза сына.

— Я хочу к маме.

— Мама спит. Как насчет того, чтобы ее не будить? — Спускаю ноги с кровати. Тянусь к часам на прикроватной тумбочке. Защелкиваю браслет и ободряюще улыбаюсь мальчишке, который следит за моими движениями так, словно не ждет от меня ничего хорошего. Схлынувшая, было, ярость поднимается со дна души и оседает мерзкой горечью на языке. Сглатываю.

— Я хочу к маме! — повторяет, как заведенный, Дамир.

Стучу пальцем по циферблату:

— Еще очень рано. Мама очень устала, и ей нужно выспаться. Понимаешь?

— Хочу к маме! И в туалет!

Медленно выдыхаю, потому что с этим я уж точно справлюсь. Наклоняюсь к сыну, тайком вдыхаю его аромат и, подхватив крепкое тельце на руки, шагаю к двери. В шале довольно просторная ванная комната. Я опускаю Дамира на пол возле унитаза, а сам отхожу к раковине, чтобы умыться. Но вместо того, чтобы заняться делом, мальчишка опускает плечи и всхлипывает так горько, словно на него обрушились все беды сразу. Я откладываю щетку и вновь шагаю к ребенку.

— Эй! Приятель, что не так?

Дамир тычет пальцем в унитаз и всхлипывает еще громче. И пока я судорожно соображаю, что к чему, делает свои дела на штаны. Именно в этот момент незапертая дверь в ванную вновь распахивается.

— Что здесь происходит? — шипит Олеся, оттесняя меня от сына.

— Он надул в штаны.

— Еще бы! Как ему, интересно, было дотянуться до унитаза? Дома мы использовали специальную подставку под ножки!

Меня обжигает полный ярости взгляд, но мне плевать! Не на того напала.

— Может, тебе напомнить, почему я до сих пор не в курсе этих деталей? — интересуюсь голосом, от которого стынет вода в кране. Олесе хватает совести смутиться и отвести взгляд. Но мою злость погасить не так просто. Я держусь лишь из-за сына. Не хочу его напугать. Нам и без того на сегодня достаточно драмы.

— Извини, — шепчет Олеся, так на меня и не посмотрев. А я бы, конечно, сказал, куда она может сунуть свои извинения, но ведь не при сыне! Поэтому, вложив в свой голос все презрение и всю ненависть, что к ней испытываю, я бросаю лишь короткое:

— Переодень его, — и выхожу из ванной.

На террасе довольно свежо. И это то, что мне сейчас нужно, чтобы остудить гудящую голову. Никогда в жизни я не чувствовал себя настолько разбалансированным. Поступок Олеси… он выбил почву у меня из-под ног. И я ненавижу её за это каждой клеткой своей души. Я её презираю. Мне хочется вырвать из груди ее черное сердце и разбить его вдребезги. Именно так, как она разбила мое своим поступком. Но когда я перехожу к действию, внутри срабатывает какой-то блок. Я не могу сделать ничего из того, что планировал сделать. Это идет вразрез со всеми теми принципами, что в меня вдалбливали с детства, противоречит всей моей мужской сути. В запале я думал, что запросто уничтожу ее, сломаю… А на деле сломался сам. Когда увидел ее окровавленные ступни, я… сломался. И я ненавижу себя за то, что так сильно размяк и стал уязвимым. Какой-то замкнутый круг. Наказывая ее — ненавижу себя, но пожалев — ненавижу еще сильнее.

Встряхиваю головой. Скрещиваю на голой груди руки и, спрятав ладони в подмышки, стою так до тех пор, пока от холода не начинают стучать зубы.

— Тимур…

Оборачиваюсь в полупрофиль.

— Что?

— Дамир проголодался. Ты не мог бы заказать завтрак или… я не знаю.

Мои плечи каменеют, в груди сжимается.

— Я не знаю, что он любит… Позвони на ресепшен и выбери из меню все, что захотите.

— Молочная рисовая каша. Или панкейки с бананом и Нутеллой.

— Что?

— На завтрак он всегда выбирает молочную рисовую кашу. Или панкейки… Ну, знаешь, такие, то ли блины… то ли оладьи…

— Я знаю, что такое панкейки, — вытаскиваю ладони из подмышек и со всей силы вцепляюсь в перила, ограждающие террасу. В глазах жжет.

— Тимур…

— Ну, что еще? — рявкаю.

— Здесь очень холодно, а ты не одет…

— Иди в дом, Олеся.

За спиной шуршит тюль, поскрипывают половицы, а потом становится тихо-тихо. Я выдыхаю. Тру ладонями лицо, понимая, что пора заканчивать рефлексировать и брать себя в руки, но… Черт! Как же это тяжело. Не думаю, что хоть когда-нибудь смогу простить Олесю за то, что она сделала. А если не простить, то как… Как нам всем дальше жить?

Когда я возвращаюсь в дом, не чувствуя от холода ног и рук, Дамир с Олесей завтракают. Теми самыми долбаными панкейками… На нем зеленая футболка из тех, что я сам выбирал, и песочного цвета шорты. А ведь я угадал, что вещи надо брать на размер больше. В горле собирается ком, который я с трудом сглатываю, прежде чем тихо спросить:

— Кофе еще остался?

— Полно! — Олеся вскакивает, хватается за эмалированный кофейник и наливает мне огромную кружку, игнорируя крохотные чашки для эспрессо. То, что она запомнила, как я люблю, неожиданно. — Я и яичницу тебе заказала. С беконом и томатами… — Она отводит взгляд, а я, напротив, глаз с нее не спускаю. Олеся начинает суетиться, пододвигать мне соус, салат… Хватается за булочку, разрезает ее пополам и тянется за масленкой. И я залипаю на мягком покачивании ее грудей под тонким трикотажем моей же футболки, которую Олеся позаимствовала без спроса. Она стала другой. Это я еще вчера заметил. Но судя по тому, как стоит мой член, не менее привлекательной.

— Сядь! — рычу я, разозлившись на самого себя. Из рук Дамира выпадает вилка, и он невольно придвигается к матери в поисках защиты. Дерьмо! Я опять его напугал.

— Я просто хотела подать тебе завтрак, — голос Олеси дрожит, как и ее пальцы, которыми она ласково гладит сына по волосам.

— На твоем месте я бы поберег ногу.

Она молчит. Опускает взгляд на покрывающую стол скатерть и молчит… Яркий солнечный свет проникает в окно и рассыпается по полу мелкой бриллиантовой крошкой. Хорошая погода на улице так сильно диссонирует с невидимыми тучами, сгустившимися над нашими головами, что я просто не понимаю, почему до сих пор не грянул гром.

Поев, Дамир сползает с высокого стула, и Олеся на некоторое время отходит от стола, чтобы включить ему мультики. Но потом возвращается, чуть припадая на ногу, и, тяжело опустившись на стул, говорит:

— Я все же чувствую, что должна тебе объяснить…

— Это вряд ли, — выливаю остатки горького кофе в рот.

— Почему ты не хочешь меня выслушать? Разве я много прошу? Поверь, нам всем станет легче, если…

— Не станет! Поняла?! Мне никогда не станет легче! Ты обманула меня, обокрала и лишила самого ценного… Кто мне вернет упущенное? Не подскажешь? Кто мне, сука, это вернет?!

— Я знаю, что это было аморально.

— Аморально?! Аморально, мать его?! Я думал, между нами что-то проскочило, я впервые… — Вскакиваю и начинаю расхаживать по комнате туда-сюда, как запертый в клетке зверь. Меня раздирают самые противоречивые эмоции. И самое удивительное, что я себе их позволяю! Вот так, в открытую… не загоняя вглубь себя, как давно привык. Мне хочется знать, какого хрена тогда случилось! И не хочется, потому что, как бы там ни было — этому нет оправдания.

— Ты впервые…

— Ничего… Не бери в голову. И даже не думай, что я прощу тебя. Этого не случится.

— Понятно… — она нервно передергивает плечами и, будто застыдившись своей реакции, обхватывает их ладонями. — Но… как в таком случае ты представляешь нашу жизнь?

Останавливаюсь посреди комнаты, поворачиваю голову в профиль. Как раз, чтобы найти ответ на этот вопрос, я и свернул с маршрута. Мне нужно решить для себя, как жить дальше, прежде чем вернуться домой, к семье.

— Думаю забрать у тебя Дамира.

— Ты не посмеешь, — ахает Олеся и, подбежав ко мне, резко дергает меня на себя за руку. — Я тебе не позволю, слышишь?! Будь ты хоть трижды такой весь из себя крутой. Я найду на тебя управу! Я… я убью тебя! Сброшу со скалы… Подсыплю яд в твой проклятый кофе! — по ее щекам начинают течь слезы. Обычно такая сдержанная, она вмиг утрачивает над собой весь контроль, хотя и дураку понятно, что я просто ее запугиваю.

— Прекрати! — велю я, одной рукой перехватывая обе ее ладони. Но эта зараза не собирается сдаваться так просто и лягает меня ногой что есть сил. Я ухаю. Толкаю ее к стене и блокирую любое ее движение собственным телом. Я нависаю над ней, как скала, подавляя своим размером и массой.

— Ты не сделаешь этого! — горько всхлипывает Олеся.

— Этого? Нет, — сипло соглашаюсь я и, не совладав с собой, накрываю ее соленые губы своими. Олеся тоненько стонет. Я поднимаю её руки над головой и фиксирую их. А второй ладонью соскальзываю вниз к полной груди и легонько её сжимаю. Губы опускаются вниз по шее и замирают на яремной впадине, разгоняя ее пульс до запредельных отметок. Заставляя потерять контроль над собой. Мне хочется вгрызться ей в глотку. Мне хочется ее целовать… Отскакиваю в сторону и брезгливо вытираю рот ладонью. — Но я найду способ заставить тебя пожалеть о том, что сделала.

Олеся с шумом выдыхает. Сползает по стенке вниз и упирается ладонями в колени, будто бегун по окончании дистанции. Она дерьмово выглядит. Под глазами мешки, щеки горят нездоровым лихорадочным румянцем, а я все равно ее хочу до безумия.

Ненавижу! Ее… И себя. Просто, мать его все, ненавижу…

— Я жалею о том, что сделала, каждую минуту своей жизни. И не жалею…

— О, брось, я сейчас расплачусь!

— Ты не знаешь, как я жила… Почему решилась на такой шаг. Ты ни черта не знаешь.

— Значит, это я во всем виноват?

— Нет. Если честно… ты единственный мужчина в этой жизни, который отнесся ко мне по-человечески.

— И как ты меня за это отблагодарила!

— Когда все началось…

— Когда ты решила меня поиметь! Прошу, не стесняйся! Называй вещи своими именами…

— Да! В это самое время… я ведь даже не знала, кто ты. Ничего о тебе не знала. Ты был… — она замолкает, будто подбирая слова, трет лицо, — ты был для меня просто… абстрактной фигурой.

— В первый раз я воспользовался презервативом.

— Моим. Он был испорчен.

— Ну, ты и… — Глотаю готовое сорваться с губ ругательство и пячусь к выходу, не совсем уверенный, что смогу сдержаться. Кто ж знал, что я окажусь совершенно не готовым ко всем этим дерьмо-подробностям.

— Когда мы сблизились…

— Заткнись. Вот лучше помолчи сейчас, правда!

— … я решила, что не могу так с тобой поступить, клянусь! Но было уже поздно.

— Ты могла во всем мне признаться! Еще тогда… Гори оно все в аду, ты должна была мне признаться!

— Я не смогла. Мне… не хватило духу. Прости меня. Пожалуйста, прости… — Олеся нерешительно шагает ко мне. Я отступаю в сторону. Она без сил опускает вдоль тела руки и устремляет взгляд в пол. — Что ж… пожалуй, это действительно бесполезно. Умолять.

— Будь уверена.

— Тогда мы снова возвращаемся к вопросу о том, что будет дальше?

— Сегодня я планировал погонять с Дамиром на квадроциклах.

— Ты спятил?

— С чего вдруг?

— Нас ищут люди Авдалова! Мы и так потеряли целую кучу времени…

— Забудь о нем. Он больше тебя не тронет.

— Почему ты в этом так уверен?

— Потому что.

— У него наши документы.

— Плевать. Они один черт не действительны.

— То есть как это?

— А вот так. Никакой Олеси Авдаловой в принципе не существует. Как и Дамира Гурамовича Авдалова.

— Ч-что ты хочешь этим сказать? — Олеся ежится, настороженно на меня глядя. — Ч-что ты… что ты наделал?

— Восстановил справедливость, — горько усмехаюсь я, а потом, чтобы уже закрыть этот вопрос навсегда, достаю и бросаю ей под ноги документы. Новый паспорт, свидетельство о рождении сына и о нашем браке. Олеся торопливо опускается на колени, хватает паспорт и подносит к лицу. Ее руки дрожат, когда она, пролистнув страницы, откладывает его в сторону. И берется за следующий документ…

— Они настоящие? — интересуется она, спустя несколько рваных вдохов.

— Более чем. Еще вопросы?

— Да… Пожалуй, есть один.

— Валяй, — пожимаю плечами.

— Кто ты, мать его, такой?